Глава 9

      Та ночь задала ритм на все последующие пять дней в Вене. Огромный, сияющий позолотой зал Музикферайна превратился в сцену для едва уловимой, но электризующей перенастройки. За пультом Нанами оставался пугающе точным маэстро, его палочка рассекала воздух с абсолютной властью. Но Годжо больше не боролся с темпом. Лихорадочная, закрученная в спираль потребность испытывать границы дозволенного испарилась без следа, уступив место глубокой, звучной сосредоточенности. Когда Нанами ловил его взгляд во время сложного пассажа, Годжо видел перед собой уже не ледяную стену — он видел человека, поставившего его на колени. В этом молчаливом признании не было унижения — только странное облегчение от того, что кто-то наконец оказался сильнее его собственной стихийности. Нанами читал это в дрогнувших ресницах пианиста с тем мрачным удовольствием, какое испытывает хищник, ощутивший, как жертва перестает вырываться и сама подставляет горло. Музыка вздымалась, полная и слитная, а оркестр, сам того не ведая, плыл по подводному течению их личного, заключенного в строгие рамки подчинения.       Вечера превратились в ритуал контролируемого разрушения.       Они не ужинали вместе. Не держались за руки в фойе и не задерживались в гостиничном баре. Но за закрытыми дверями Нанами методично разбирал Годжо с той же дотошностью, с какой правил партитуру — выискивая каждую фальшивую ноту в его дыхании, каждый сбитый ритм в стоне, пока не оставалось ничего, кроме чистого, послушного звука. Секс был яростным, разным и неизменно подчиненным непреклонному ритму Нанами. Порой он тянулся медленно и мучительно глубоко, а порой становился резким, требовательным утверждением права, после которого Годжо оставался бездыханным, всхлипывающим в подушку. Однако граница оставалась нерушимой. Будь то Годжо, ускользавший к себе в номер в два часа ночи, или Нанами, который молча одевался и покидал его постель до рассвета, — они ни разу не проснулись вместе. Физическое разделение сохраняло остроту их связи, не давая возникнуть той смазанной неопределенности обычного романа, которую дирижер запретил.       Как ни странно, Годжо обнаружил, что расцветает внутри этой клетки. Жесткие правила дарили глубокое чувство безопасности. Ему не нужно было гадать о желаниях Нанами, не нужно было тащить на себе неподъемный груз собственного эго. Годжо был просто инструментом, который настраивал и на котором играл мастер. И все же маленькая, сломленная часть его сердца все ждала неизбежного краха. Он был тайной. Бережно хранимой, полностью удовлетворенной, но тайной. Годжо не смел просить большего — боялся спугнуть, боялся того взгляда Нанами, который умел обрубать лишнее одним коротким словом. Но внутри, под ребрами, где месяцами зрела изнуряющая болезнь по имени Нанами Кенто, все кровоточило. Ему хотелось не просто рук на своем горле и имени на губах — ему хотелось проснуться и увидеть светлые ресницы на соседней подушке. Хотелось иметь право коснуться плеча Нанами не только когда тот сам позволял, а просто так — в коридоре, при всех, без предлога. Эта жгучая неудовлетворенность разрасталась в нем криком, который он глушил в подушку каждую ночь после того, как шаги в коридоре стихали.       На пятый вечер, в канун венской премьеры, привычная вибрация телефона разорвала тишину номера Годжо:       — Мой номер. Сейчас.       Пульс участился с павловской реакцией, что выработалась у него за неделю. Он сбросил с себя одежду, кожа уже горела предвкушением. Годжо представлял, что его ждет: может, снова черное силиконовое кольцо или тяжесть рук Нанами, пригвождающих его запястья к матрасу. Он накинул плотный гостиничный халат, туго затянул пояс и вышел в тихий ковровый коридор. Тело звенело натянутой струной, готовое к резкой, требовательной грани приказа Нанами.       Он дважды постучал и толкнул дверь, но атмосфера внутри мгновенно выбила из-под ног все его ожидания. Свет в номере был приглушен, однако воздух казался густым, теплым и насыщенным влажностью. В нем витал острый запах сандала и кедра — тяжелый, землистый аромат, не имевший ничего общего ни с запахом силиконовой смазки, ни со стерильным гостиничным духом. Нанами не сидел в кресле. Он не стоял у края кровати с требовательным взглядом. Спальня была совершенно пуста. Мягкий плеск воды о фаянс притянул растерянный взгляд Годжо к открытой двери ванной. Он несмело шагнул к порогу.       Увиденное ударило под дых с такой силой, что он забыл, как дышать, — воздух застрял где-то на полпути к легким, оставив только стук сердца в ушах. Большая, глубокая ванна была наполнена до краев, вода парила. Нанами уже сидел в ней, широкие плечи опирались на задний бортик, мокрые светлые волосы зачесаны со лба назад. Он выглядел невероятно расслабленным, строгие линии лица смягчились от жара и пара. В рассеянном янтарном свете ванной комнаты дирижер казался Годжо высеченным из теплого мрамора — каждая линия ключиц, каждый изгиб влажного предплечья дышали той сдержанной, почти мучительной красотой, которую хотелось разглядывать бесконечно. Капли воды стекали по его груди медленно, лениво, и Годжо поймал себя на мысли, что готов целовать каждую из них — только бы прикоснуться к этой коже губами не в темноте спальни, а вот так, при свете.       Нанами повернул голову, темные глаза встретились с потрясенными глазами Годжо, и он протянул руку к краю ванны.       — Снимай халат, — произнес он низким, гулким от кафеля голосом. — Вода теплая. Иди ко мне.       Мозг Годжо отключился напрочь. Он приготовился к боли, наслаждению, жестокому подчинению, определявшему их ночи. Но сердце свое он к такому не готовил. Ванна. Совместная ванна. Последние пять дней он старательно приучал свое тело откликаться на резкую остроту власти Нанами. Он убедил себя, что большего ему не позволено, — лишь безликая, разложенная по полочкам разрядка, запирающая сумбурные чувства в аккуратный ящик. Но ванна, полная горячей воды и кедрового аромата? Это было по-домашнему. Это пугающе близко подбиралось к тому самому, чего он втайне, жалко жаждал и в чем яростно себе отказывал.       — Это ловушка? — выпалил Годжо, слова вылетели раньше, чем он успел их отфильтровать. — Если ты планируешь сварить меня заживо, чтобы сэкономить оркестру командировочные, вынужден предупредить: у меня очень запутанная страховка.       Голос звучал на пол-октавы выше обычного — жужжащая энергия пришла на смену покорному туману. Он метнул взгляд по безупречной ванной, почти ожидая увидеть тостер, опасно балансирующий на краю раковины. Мысли отказывались складываться во что-то внятное. Тот самый Нанами, который никогда не позволял им проснуться вместе, теперь молча ждал его в облаке пара — приглашая разделить не спешное утоление голода, а нечто нежное в своей беззащитной простоте.       Нанами даже не моргнул. Паника Годжо показалась ему неожиданно забавной. Человек, способный без капли пота играть сложнейшие, душераздирающие концерты перед тысячами слушателей, сейчас переживал микроистерику из-за фаянсовой ванны. Он подумал, что, вероятно, никогда не привыкнет к этой особенности Годжо — к тому, с какой легкостью самоуверенный гений рассыпается в растерянного мальчишку, стоит лишь предложить ему что-то выходящее за рамки привычного сценария.       — Никакой ловушки, — ответил дирижер ровным, спокойным баритоном, приятно отдававшимся от стен. — И хотя твоя страховка, без сомнения, внушительна, уверяю: мои намерения сугубо гигиенические. Снимай халат.       — Гигиенические, — повторил Годжо, широко распахнув глаза, пока мозг искал путь к отступлению от сокрушительного груза внезапной уязвимости. — Кенто, мы оба под два метра ростом. Если я туда залезу, это будет похоже на двух крайне озадаченных осьминогов, дерущихся за наперсток. Это противоречит законам физики. Кроме того, — тараторил он, жестикулируя свободной рукой, пока вторая намертво удерживала халат закрытым, — ты же сам четко сказал: никакой романтики! Это же сцена из какого-то клишированного французского фильма. Сейчас ты начнешь кормить меня клубникой и расспрашивать о детских травмах.       Нанами хрипло рассмеялся. Он видел насквозь и эти исступленные шутки, и оборонительную позу. Он видел полного надежды ребенка, прячущегося за бравадой великого музыканта, — того, кто отчаянно хотел, чтобы его обняли, но смертельно боялся попросить об этом. И в этом неприкрытом смятении, в мечущихся голубых глазах было нечто до абсурда очаровательное. Нанами поймал себя на мысли, что стыдливый румянец на щеках Годжо нравится ему едва ли не больше, чем его стоны в спальне.       — Ты тянешь время, — заметил Нанами, положив руки на бортик ванны и склонив голову. — Я не просил монолога о гидродинамике или французском кино. Я велел тебе снять халат и лезть в воду. Или мне самому выйти и раздеть тебя?       Угроза, произнесенная с той самой низкой, властной интонацией, захлопнула рот Годжо с отчетливым щелчком. Комичная энергия мгновенно схлынула, оставив после себя дрожащую неуверенность, которая ощущалась в десять раз более нагой, чем когда он лежал на кровати Нанами. Он наконец выпустил отвороты халата и развязал пояс. Тяжелая махровая ткань мягкой кучей упала на пол. Он стоял совершенно обнаженный, кожа заливалась румянцем под пристальным взглядом Нанами. На этот раз краска прилила не от возбуждения, а от захлестывающей близости того, что на него смотрели не как на инструмент для разрядки, а как на партнера.       Годжо скованно шагнул и забрался в ванну. Вода оказалась восхитительно горячей, мгновенно послав волну расслабления по его хронически напряженным мышцам. Он попытался неловко сложиться в противоположном конце ванны, колени практически уперлись в подбородок, но Нанами поймал его за бедра и легким рывком потянул назад, пока пианист не оказался сидящим между его ног. Годжо ахнул, сердце ударило куда-то в горло. Он чувствовал каждый удар чужого пульса спиной, чувствовал, как поднимается и опускается грудь Нанами в размеренном ритме, пока его собственная неслась галопом.       Нанами взял с бортика губку и принялся мыть ему спину — движения твердые и лишенные сексуального подтекста. Мозг Годжо снова коротнуло. Он сидел недвижимо, пока руки Нанами втирали мыло в его кожу. Это была та же поза, что они использовали перед платяным шкафом пять ночей назад, но контекст полностью перевернулся. Никаких зажимов или мучительного трения. Только обволакивающий жар воды, густой кедровый аромат и размеренное скольжение рук Нанами по его плечам.       — Если ты... если ты сейчас начнешь петь колыбельную, я утоплюсь, — пробормотал Годжо срывающимся голосом.       Нанами пропустил угрозу мимо ушей. Нелепость их положения — двое взрослых мужчин, оба до смешного высокие, скрюченные в стандартной гостиничной ванне класса люкс, — от него не ускользнула. Длинные ноги Годжо были согнуты, колени торчали из воды, а плечи вздернулись к самым ушам в защитном спазме. Но Нанами не торопил. Он просто продолжал водить губкой по спине пианиста, позволяя повторяющемуся, заземляющему трению делать то, на что не хватало слов. Он запретил романтику, провел незыблемую черту между физической связью и душевной привязанностью. И все же наблюдение за тем, как Годжо сбрасывает с себя надменность, чтобы шагнуть обнаженным и дрожащим в воду, всколыхнуло в Нанами нечто глубокое и крайне неуместное.       Постепенно застывшие линии позвоночника пианиста смягчились, позвонки выровнялись, когда он глубже погрузился в парящую воду. Долгий, прерывистый вздох сорвался с его губ, эхом отразившись от кафеля и унося с собой последние остатки нервной энергии. Нанами отложил губку и принялся голыми руками втирать мыло в напряженные мышцы плеч и затылка Годжо. Он почувствовал тот самый миг, когда Годжо полностью сдался заботе: тело пианиста стало доверчивым якорем у его груди, дыхание идеально подстроилось под размеренные движения больших пальцев Нанами, вдавливающихся в кожу. Он повернул голову, губы скользнули по влажным белым прядям Годжо, запечатлел мягкий, долгий поцелуй на теплой коже его щеки.       Годжо замер, вода вокруг них пошла легкой рябью от внезапной неподвижности. На секунду Нанами подумал, не зашел ли он слишком далеко, не нарушил ли собственное главное правило настолько вопиюще, что это разобьет хрупкий мир, который они выстроили. Но Годжо не отстранился. Вместо этого он повернул голову, щекой скользнув по челюсти Нанами, пока не смог заглянуть дирижеру в глаза. Глаза пианиста были распахнуты, лучисты и начисто лишены привычной настороженной надменности. Они были полны обнаженной и безошибочно узнаваемой преданности. Это не была благодарность. Это не был эндорфиновый кайф. Это была любовь — чистая и пугающе яркая, сияющая из человека, наконец нашедшего место, где он чувствует себя в полной безопасности.       Пульс Нанами совершил болезненный, предательский скачок в груди.       «Нет, — мгновенно отозвался мозг, возводя отчаянную логическую стену. — Это не любовь. Это травматическая реакция. Естественный психологический побочный эффект динамики господства и подчинения. Он путает дисциплину с привязанностью».       Дирижер попытался рационализировать выражение глаз Годжо, отнести его к разряду предсказуемой эмоциональной проекции, но все доводы рассудка звучали пусто перед неоспоримой реальностью того, как пианист смотрел на него. В груди Нанами боролась смесь ужаса и собственнического трепета. Он хотел контролировать Годжо, заставить его замолчать, завладеть его телом. Но он не учел чудовищной ответственности за обладание сердцем этого человека. Внезапный, незнакомый жар поднялся по шее Нанами — румянец самого настоящего смущения и уязвимости, какого он не испытывал больше десяти лет. Он стоял на краю пропасти, и желание отшатнуться, восстановить прежнюю дистанцию, хранившую его покой, было всепоглощающим. Если он признает этот взгляд, если скажет хоть слово, подтверждающее нежность, исходящую от Годжо, клетка растворится окончательно. Они окажутся на неизведанной территории, рискуя не только профессиональной репутацией, но и самим ядром своих жизней.       Нанами прочистил горло, судорожно ища способ разорвать эмоциональное притяжение, пригвоздившее его к месту.       — Я заметил на репетиции, — начал он нарочито педантичным голосом, — что твоя аппликатура в третьей части Брамса была неортодоксальной. Ты заменил предписанную перекрестную технику рук на боковое смещение, что, при всей его несомненной эффектности, нарушило структурную целостность фразировки. Я ожидаю, что завтра ты вернешься к стандартной аппликатуре.       Годжо моргнул. Преданность в его взгляде разбилась вдребезги под весом резкой, будничной критики.       Он просто таращился на Нанами, мозг с трудом пытался осмыслить столь хлесткий поворот от нежного поцелуя к лекции о Брамсе. А потом из груди Годжо вырвался звук. Сначала тихий вздох, попытка сдержаться, а затем — взрыв смеха, отдавшийся от стен. Он хохотал так сильно, что поскользнулся в ванне, расплескав воду через край, и схватился за живот. Этот смех — не наигранный, не тот, которым Годжо обычно заполнял паузы на репетициях, — растекался по груди Нанами тягучим медом. Он пробирался под ребра и оседал где-то глубоко, где дирижер давно запретил себе что-либо чувствовать. Он смотрел, как Годжо запрокидывает голову назад, как смешно морщится этот точеный аристократичный нос, и не мог отвести взгляд.       — Ты... — выдохнул Годжо, плечи его тряслись от безудержного веселья. — Ты просто невероятен! Я сижу тут, переживая глубокое эмоциональное прозрение, а ты заводишь речь о моей аппликатуре в третьей части?       Опасное напряжение было успешно развеяно, сменившись искристой энергией, которую Годжо источал естественным образом. Пианист запрокинул голову, глядя на дирижера снизу вверх с широкой, дразнящей улыбкой, совершенно не задетый этим маневром. «Вот таким ты должен быть всегда, — пронеслось в голове Нанами прежде, чем он успел поймать мысль за хвост. — Живым, сияющим, настоящим». Взгляд сам собой соскользнул ниже — к влажным от пара губам Годжо, все еще подрагивающим в уголках от остатков смеха. Мягким, розовым и до неприличия манящим. Руки Нанами вернулись и легко легли на талию пианиста под водой. На сегодня он избежал края пропасти, вырулив обратно к безопасным берегам. Но, чувствуя под ладонями ровное, расслабленное биение пульса, Нанами с тихой уверенностью понимал: возведенные им стены уже начали гореть.

***

      Утренний свет, струившийся в Золотой зал Музикферайна, был достоин кинематографа: длинные лучи ложились поперек рядов бархатных кресел. Акустическое совершенство этого пространства вошло в легенды, и даже шелест нотных листов, казалось, достигал самых верхних балконов с первозданной чистотой. Стрелки показывали половину девятого утра, до прибытия оркестра на финальную акустическую проверку оставалось еще несколько часов. Нанами стоял у пульта, облаченный в свежую белую рубашку с закатанными до локтей рукавами, сама его осанка служила памятником профессиональной сосредоточенности. Он вызвал Годжо пораньше, чтобы прогнать каденцию концерта и зафиксировать поправки в темпе, которых требовала специфическая реверберация зала. В центре сцены, за отполированным до блеска роялем «Стейнвей», пианист выглядел чересчур довольным собой.       Уязвимость вчерашней ванны не сделала его смиренным. Напротив, осознание того, что под сшитыми на заказ жилетами дирижера бьется живое сердце, распалило его до предела. Годжо размял пальцы, его глаза плясали озорным огоньком, пока он глядел поверх поднятой крышки рояля на Нанами. Полагалось готовить драматичные вступительные аккорды Брамса. Вместо этого его мысли гудели планом, далеким от классической симфонии. Нанами уловил эту перемену мгновенно — по тому, как Годжо сел за инструмент, как небрежно откинул фалды фрака, — и в его животе свернулся узел тревоги. Он слишком хорошо знал этот блеск в глазах. Так смотрит ребенок, который нашел слабое место строгого учителя и уже придумал сотню способов этим воспользоваться.       — С сорок второго такта, — распорядился Нанами. — Я хочу услышать артикуляцию в левой руке на фоне естественного затухания звука в зале. И пожалуйста, Сатору, придерживайся рубато строго в пределах, оговоренных во вторник.       Годжо улыбнулся — красивым, опасным изгибом губ. Он опустил руки на клавиши, но то, что эхом разнеслось под сводами Музикферайна, вовсе не было громоподобным, мрачным ре-минором Иоганнеса Брамса. Это была игривая и синкопированная мелодия в духе рэгтайма в светлом фа-мажоре. Ноты прыгали и подскакивали, полные форшлагов и пружинистого, заразительного ритма, который в величественном зале звучал настолько фундаментально не к месту, что граничил со святотатством. Годжо утрировал движения, вставляя вульгарное глиссандо и не сводя глаз с каменеющей фигуры дирижера.       Челюсть Нанами сжалась так сильно, что зубы едва не скрипнули. Звук мелодии резанул по ушам, оскорбляя саму душу зала, который веками слышал только пафос. Нанами ненавидел рэгтайм. Ненавидел то, как солнечный свет играл в белых волосах Годжо, пока тот покачивался в такт своей возмутительной импровизации — живой, дерзкий и до отвращения соблазнительный в своей безнаказанности. Соберись, приказал он себе, чувствуя, как помимо воли взгляд скользит по пальцам, порхающим над клавишами, по линии шеи, по губам, все еще растянутым в усмешке человека, который точно знает, что ему ничего не будет.       — Сатору, — произнес Нанами, понизив голос, и опустил руку. — Это не Брамс. Это и музыкой-то назвать трудно. Похоже на мышь из мультфильма, удирающую от кота. Сорок второй такт. Живо.       — Ой, да брось, — поддразнил Годжо, не прекращая игры. Более того, он плавно модулировал в знойную, с джазовым оттенком гармонию, от которой, он знал, у классически вышколенного слуха Нанами начинался зуд. Он подвинулся на широкой кожаной скамье, оставив заметное, приглашающее пространство слева от себя. — Акустика здесь слишком хороша, чтобы быть абсолютно серьезным до девяти утра. К тому же я играю партию примо в импровизации, а мой секондо выглядит ужасно одиноким.       Нанами уставился на него с выражением многострадального терпения на лице. Намек был далеко не тонким, а сама наглость, с которой Годжо флиртовал с ним посредством теории музыки в одном из самых престижных концертных залов Европы, ошеломляла. Годжо был слишком талантливым — он не в первый раз ловил себя на этой мысли, глядя, как пианист небрежно перебирает клавиши, словно дорогую игрушку. Ему не нужен был дирижер, чтобы блистать на сцене. Ему не нужен был оркестр, чтобы собирать полные залы. И все же он сидел здесь — в пустом Музикферайне, в половине девятого утра, — только потому, что Нанами попросил.       — Я главный дирижер Симфонического оркестра. Я не играю шагающие басовые линии для мультяшных мышей. И уж точно не потакаю салонным фокусам в четыре руки, когда до премьеры меньше десяти часов. Верни руки в правильную позицию.       Годжо лишь рассмеялся — светлым, гулким смехом — и снова сменил импровизацию. На этот раз он заиграл верхний регистр «Сюиты Долли» Форе, классической пьесы для четырех рук, но играл с пустотой в нижнем регистре. Он оставлял гармоническую последовательность неразрешенной, подвешивал в воздухе аккорды и позволял им звенеть без основных тонов. Это был музыкальный зуд, требовавший расчесывания. Десять мучительных секунд Нанами держал позицию. Он посмотрел на ноты в своей руке, а затем на донельзя самодовольного человека за роялем, намеренно коверкающего голосоведение исключительно ради провокации. С обреченным вздохом Нанами положил партитуру на пульт. Он прошел по сцене, ритмичное щелканье его туфель отдавалось в зале, пока не достиг «Стейнвея». Без единого слова он сел на скамью рядом с Годжо. Для двоих мужчин их габаритов места было в обрез, и бедро Нанами прижалось к бедру Годжо — теплое, основательное, немедленно заземляющее прикосновение.       — Если загонишь темп, — пробормотал Нанами у самого уха Годжо, — я захлопну крышку рояля на твоих пальцах.       Нанами положил руки на нижнюю половину клавиатуры. Он проложил богатый контрапункт: левая рука давала глубокую, резонансную структуру, а правая плела сложную гармонию, мгновенно вознесшую мелодию Годжо до чего-то захватывающего дух. Пианист тихо ахнул, глаза его расширились, когда он ощутил перемену. Он немедленно влился, игра его стала блестящей и текучей. Нанами давал неколебимый, мощный фундамент, абсолютный закон темпа, а Годжо танцевал вокруг, свободный быть сколь угодно хаотичным и выразительным, потому что знал — он надежно привязан. Они сыграли спонтанный, размашистый вальс, руки их то и дело пересекались, прикосновения костяшек пальцев посылали разряды тока вверх по рукам.       Нанами подхватывал каждый его порыв с той же точностью, с какой вел оркестр, — но сейчас в этой игре на двоих было нечто иное. В груди теплилось давно забытое чувство, детская радость от самого процесса, а не от результата. Он не следил за ошибками, не выверял аппликатуру — он просто играл, позволяя Годжо увлекать себя в легкомысленный вальс, и ловил себя на мысли, что улыбается. Когда они вместе взяли последний аккорд, звук расцвел и угас под сводчатым потолком Музикферайна, оставив за собой заряженную, затаившую дыхание тишину. Годжо повернул голову, лицо его было в считаных дюймах от лица Нанами.       — Видишь? — прошептал он, глаза его сияли. — Мы творим прекрасную музыку вместе.       Нанами смотрел на раскрасневшееся лицо пианиста, чувствуя тепло его ноги, прижатой к его собственной. Нанами хотелось поцеловать его. Хотелось утащить под рояль и взять прямо посреди пустого зала. Вместо этого он поднял руки с клавиш.       — Вполне сносно, — произнес дирижер ровным голосом, хотя глаза выдавали обжигающее тепло. Он вернулся к пульту и взял палочку. — А теперь Брамс. И если на этот раз прозеваешь сильную долю, я усажу тебя к себе на колени.       Угроза повисла в воздухе — темное обещание, пославшее разряд электричества прямиком по позвоночнику Годжо. Сказано это было с непреклонностью маэстро, но сквозившая под этим собственническая нотка читалась безошибочно. Годжо смотрел на дирижера, стоявшего на возвышении, с палочкой в руке, залитого утренней позолотой. Всепоглощающая величина любви вдруг стала неподъемной для собственного тела. Игривый вызов, музыкальные подначки — все испарилось, оставив лишь потребность сократить расстояние между ними. Ему не хотелось играть Брамса. Ему хотелось поглотить Нанами — и быть поглощенным им.       Годжо резко поднялся из-за «Стейнвея». Нанами нахмурился, когда он уловил внезапный порыв пианиста.       — Сатору, — предупредил он. — Мы работаем. Персонал зала может войти в любую...       Годжо не дал ему закончить. Нанами сидел на высоком стуле в центре подиума — позиция власти, которую пианист разрушил одним бездыханным движением. Он шагнул на возвышение, полностью вторгаясь в пространство Нанами, и прежде чем тот успел осознать масштаб нарушения, Годжо перекинул длинную ногу через его бедра. Он опустился всем весом прямо на колени Нанами. Палочка звякнула о пюпитр — металлический звук разнесся по огромному залу, заглушенный вдохом дирижера.       — Что ты творишь? Слезай, — прошипел Нанами, руки его взлетели к бедрам Годжо.       Это был жест, призванный оттолкнуть, но пальцы впились в ткань брюк Годжо, вместо этого прижимая к себе. Ужас вспыхнул в глазах Нанами. Они находились в Золотом зале. Двери были не заперты. Сценические менеджеры должны были прибыть меньше чем через двадцать минут. Один-единственный свидетель означал бы конец обеих их карьер. Но Годжо было плевать. Он обхватил лицо Нанами ладонями, пальцы скользнули в волосы на затылке. Он замер, удерживая панический взгляд дирижера взглядом столь глубокой преданности, что у того перехватило дыхание. А затем Годжо наклонился и прижался губами к его губам.       Поцелуй не был нежным, вопрошающим. Он был актом притяжения. Губы Годжо оказались мягкими, сразу же разомкнулись, когда он плотно прильнул ко рту Нанами, ища то тепло, которого жаждал со вчерашнего вечера. Прерывистый выдох сорвался с губ пианиста, теплом коснувшись щеки Нанами, — безмолвная мольба об ответе. Он наклонил голову, углубляя давление, большие пальцы нежно гладили острую, напряженную линию челюсти дирижера. Ощущение пьянило: контраст прохладного, необъятного концертного зала вокруг и обжигающего, сконцентрированного жара их общего дыхания. Годжо на вкус отдавал мятой и сладковатым, задержавшимся привкусом утреннего кофе — убийственно домашний оттенок посреди профессионального святилища.       Паника и желание схлестнулись в груди Нанами. Каждый рациональный инстинкт, которым он обладал, вопил согнать Годжо с колен, восстановить границы, не дававшие его жизни окончательно расползтись по швам. Риск был астрономическим. Быть застигнутыми вот так — маэстро и солист, сплетенные на дирижерском возвышении Музикферайна, — обернулось бы скандалом катастрофических масштабов. Это было нарушением всех правил. Но тяжесть Годжо на коленях, любящее скольжение языка о его собственный и полные нужды всхлипы, рождавшиеся в горле пианиста, разбирали его логику по кирпичикам.       С низким стоном, завибрировавшим глубоко в груди, Нанами сдался. Руки, сжимавшие бедра пианиста, притянули его ближе. Он накрыл губы Годжо под углом, язык скользнул внутрь. Годжо растаял в его руках, пальцы крепко запутались в волосах Нанами, из горла вырвался бездыханный, влажный звук. Они оторвались друг от друга медленно, разлука вышла мучительной. Тонкая нить слюны на краткий миг соединила их губы, прежде чем лопнуть. Лоб Годжо упал на лоб Нанами, оба тяжело дышали.       — Влюбись в меня, — слова Годжо прозвучали так хрупко, что едва сорвались с губ. — Прошу тебя, Кенто. Позволь себе упасть.       Нанами застыл. Кровоточащая уязвимость этой мольбы ударила сильнее любой пощечины. Он смотрел на пианиста, оседлавшего его колени, видел голодную надежду, сиявшую в ярких глазах, и ощущал, как в самой темной части его души оседает пугающая, неоспоримая истина. Все его правила, возведенные стены и оправдания — они были не более чем декорациями спектакля, который он разыгрывал перед самим собой, чтобы не признавать очевидного. Он уже падал — долго и безнадежно. Он падал с того самого мгновения, когда Годжо впервые улыбнулся ему через весь репетиционный зал в Токио, и совершенно не желал останавливаться.

***

      Финальный аккорд брамсовского концерта завис в воздухе на три захватывающих дух секунды — резонирующая тишина перед тем, как зал взорвался. Овации обрушились приливной волной, рев обожания накрыл сцену и, казалось, заставил дрожать самих золоченых херувимов под потолком. За пультом Нанами опустил палочку, рука оставалась твердой вопреки дрожи адреналина, бегущего по венам. Он обернулся, взгляд прошелся по оркестру — морю измученных и торжествующих лиц, — прежде чем неизбежно остановиться на Годжо. Пианист купался в луче ослепительного белого света, волосы прилипли к влажному от пота лбу. Его глаза нашли взгляд Нанами через всю сцену, и в этом взгляде проскользнуло молчаливое признание. Они дышали как единый симфонический организм, а их общая тайна служила подводным течением, вознесшим музыку до чего-то запредельного.       Интервью после концерта было предсказуемым мероприятием, его проводили в тихой передней, пока со сцены убирали инструменты. Журналистка из «Die Presse» задавала вопросы с отработанной точностью, ее немецкая речь звучала четко. Нанами отвечал с присущей ему немногословностью, его публичная персона оставалась крепостью спокойного профессионализма. Он говорил о структурной целостности, об уникальных акустических свойствах зала и поразительной гибкости оркестра. Когда журналистка, остро поблескивая любопытными глазами, спросила об «ощутимой химии» между ним и солистом, Нанами отклонился в сторону сухого наблюдения о сложном диалоге между фортепиано и оркестром у Брамса. А сам тем временем мысленно прокручивал тот исступленный поцелуй на возвышении утром, и призрак губ Годжо теплом ложился на его собственные. Диссонанс между его продуманными ответами и правдой, бурлящей внутри, был привычным, выматывающим спектаклем.       На приеме после концерта, устроенном в огромном, залитом светом люстр, бальном зале отеля, Нанами стоял скалой посреди реки шампанского и ликования. Он принимал поздравления легким, формальным наклоном головы, руки сцеплены за спиной, — безмолвный часовой, наблюдающий за радостным хаосом, которым он дирижировал. Он смотрел, как первые скрипки оживленно сплетничают с главным виолончелистом, как медная секция, уже громкая и шумная, оккупировала дальний угол, лица раскраснелись от алкоголя и успеха. Он испытывал глубокое профессиональное удовлетворение и столь же глубокую личную отстраненность. Он был их лидером, их маэстро, но он не был по-настоящему одним из них. Он был архитектором исполнения, а не участником пиршества. Привычное одиночество накатило знакомой ледяной волной — старое, верное и неизменное, как его собственная тень.       Именно с этой отстраненной позиции он и увидел Годжо. Пианист стоял в центре зала, в одной руке бокал шампанского, другая небрежно перекинута через плечо молодого альтиста. Его глаза искрились энергией, которая, казалось, втягивала всех в его орбиту. Он был прекрасен и совершенно в своей стихии на свету. Острая, ноющая боль ударила Нанами прямо в грудь — ощущение настолько резкое, что он едва не вздрогнул. Это была не ревность. Это было ясное, сокрушительное осознание пропасти, разделявшей их миры. Годжо принадлежал этому месту, теплу и шуму, в окружении поклонников и друзей. Нанами принадлежал одиночеству и тишине своего номера, партитурам и дисциплине музыки. Прошептанная утром мольба — «Влюбись в меня» — отозвалась в голове контрапунктом к разворачивающейся перед ним сцене. Как он мог? Полюбить Годжо значило бы вытащить его с этого света в тень собственного изолированного существования. Это было бы актом чудовищного эгоизма.       Час спустя прием начал редеть, а лучезарность Годжо перешла в умилительное опьянение. Он тяжело опирался на мраморную колонну, пытаясь объяснить сложную гармоническую теорию ошарашенному на вид ударнику, слова его слипались в кашу. Мей Мей, вечно бдительная, поймала взгляд Нанами через весь зал. Она едва заметно, устало покачала головой и кивнула в сторону пианиста — четкая передача ответственности. Со вздохом, показавшимся тяжелее должного, Нанами извинился перед тур-менеджером и пересек зал. Поездка в лифте стала упражнением в многострадальном терпении. Годжо, сплошь долговязые конечности и неуместная уверенность, обмяк на боку дирижера. Запах шампанского, пота и дорогого одеколона заполнил тесное, зеркальное пространство.       — Ты был великолепен сегодня, — заплетающимся языком пробормотал Годжо, пальцы его неуклюже теребили узел шелкового галстука Нанами. — Как... как большая птица, дирижирующая ураганом. Мне нравится твоя власть. От нее у меня грудь вибрирует.       Нанами смотрел на свое отражение в полированных латунных дверях, челюсть сжата, а сердце ныло от чувства, которое он отказывался называть. Он нес на себе вес пьяного гения, рука его обручем обхватывала талию Годжо, удерживая того в вертикальном положении. Лепет пианиста продолжался до самого конца коридора — бессвязные признания в том, какие у Нанами красивые руки, какой у него идеальный профиль, как он дирижирует, словно бог держит в ладонях саму музыку, — и с каждым новым пьяным комплиментом Нанами чувствовал, как внутри него что-то ломается.       У двери номера Годжо простое действие с ключом-картой превратилось в буффонаду. Пианист настаивал сделать это сам: он попытался вставить ее вверх ногами, затем промахнулся мимо щели, поцарапав карточкой по дереву, и уронил ее. Со вздохом, граничащим со стоном, Нанами нагнулся, подобрал карту и провел ею правильно — одним плавным, эффективным движением. Нанами толкнул дверь внутрь, намереваясь сгрузить пианиста на кровать и совершить быстрое отступление. Но у Годжо были другие планы. Когда Нанами направлял его в комнату, тот вдруг развернулся, руки его вцепились в лацканы пиджака дирижера. Он дернул, пьяная сила оказалась на удивление действенной, затягивая Нанами на шаг за порог.       — На бис, — прошептал Годжо, глаза затуманены алкоголем и откровенным, полным надежды желанием. — Мы заслужили... круг почета. Позволь показать, как я... благодарен тебе за структурную целостность.       Он подался вперед, целясь в губы Нанами и слегка промахиваясь, поцелуй неловко пришелся в угол челюсти.       Нанами колебался. Грубая, животная часть его хотела захлопнуть дверь ногой, швырнуть этот прекрасный, блестящий бардак на кровать и взять предложенный «круг почета». Но та часть, что уже падала, та часть, что уже пропала, не могла. Взять Годжо сейчас, в таком состоянии, было бы насилием. Это значило бы воспользоваться человеком, не находящимся в здравом уме, человеком, который не мог дать того осознанного согласия, в котором дирижер, к собственному ужасу, теперь нуждался.       Он положил руки на плечи Годжо и отстранил его.       — Нет, — сказал Нанами. Он подвел покачивающегося пианиста к кровати и усадил на край. — Пей воду. Спи.       — Нет? — повторил Годжо обиженным хныканьем. — Но мы же победили. Мы покорили Брамса. Мы заслужили награду. Ты заслужил награду. Я — награда, Кенто. Очень податливая... награда.       Голова Годжо откинулась назад, когда Нанами усадил его на кровать, белые волосы легли нимбом на фоне темного изголовья. Он медленно моргнул, затуманенный алкоголем мозг силился осмыслить отказ. На губах возникла гримаса — детское, капризное выражение, нелепо смотревшееся на лице всемирно известного концертирующего пианиста. Он попытался расстегнуть собственную рубашку, пальцы путались в мелких перламутровых пуговицах, координация была полностью утрачена.       Нанами смотрел на жалкие пьяные попытки соблазнения, и каждая крупица его самообладания начинала крошиться. Такова была граница. Он удовлетворял потребности Годжо, он властвовал над его телом, но он не оставался. Он не спал рядом с ним. Он не позволял четким линиям их соглашения расплыться в мутную, неопределенную территорию настоящих отношений.       Он повернулся, чтобы уйти, каждый шаг давался чудовищным усилием воли.       — Не уходи, — прошептал Годжо, звук вышел влажным в тишине комнаты. — Пожалуйста, не уходи.       Нанами застыл, спиной к кровати. Он только что отказался взять то, что ему так свободно, хоть и по пьяни, предлагали. Он поставил благополучие Годжо выше жгучего желания. Он помыл Годжо в ванне, отчитал за музыкальную теорию, чтобы отвлечь от собственных чувств, а теперь уложил в постель, как заботливый родитель. Каждое действие было предательством того доминантного образа, который он так тщательно выстраивал. Каждое действие было поступком влюбленного человека.       — Здесь так тихо, когда тебя нет, — продолжил Годжо, голос его сгустился от подлинной грусти, прорезавшей алкогольный туман. — В моем номере всегда так тихо. И мысли в голове становятся такими громкими. Пожалуйста, Кенто, просто побудь здесь.       В голове Нанами бушевал вихрь противоречивых приказов: уходи немедленно, защити себя и его. Но образ Годжо, одинокого в стерильном гостиничном номере, чей блистательный ум пожирает сам себя в тишине, был мукой, которую он не мог вынести. Годжо смотрел на него, голубые глаза широко распахнуты. Он выглядел потерянным ребенком. Нанами подошел обратно к кровати. Протянул руки и твердым движением начал расстегивать рубашку Годжо, пальцы двигались с эффективностью, резко контрастировавшей с недавними попытками пианиста. Годжо наблюдал за ним, на лице застыло ошеломленное, неверящее изумление. Нанами стянул с него рубашку, затем перешел к брюкам, оставив пианиста в одних трусах.       — Ложись, — тихо приказал Нанами.       Годжо подчинился, конечности были тяжелыми и непослушными, он откинулся на подушки. Нанами поднял тяжелое одеяло, укутывая его вокруг плеч Годжо с шокирующей, родительской нежностью. Затем начал раздеваться сам. С минуту он постоял так — в брюках и майке, в глазах разгоралась внутренняя война. Он нарушил все правила. Он целовал пианиста с чем-то иным, нежели похотью. А теперь собирался нарушить последнюю, самую священную заповедь их уговора.       Нанами скользнул в постель с другой стороны, между ним и Годжо пролегал целомудренный, непреодолимый фут пространства. Тишина в комнате стояла густая, заряженная весом этого чудовищного решения. Нанами осознал это с той же холодной ясностью, с какой дирижировал самыми сложными симфоническими партитурами, — он сам загнал себя в эту постель.       — Кенто? — прошептал Годжо в темноту.       — Спи, — ответил Нанами, и голос его прозвучал хрипло.       Прошло мгновение. Затем Годжо снова заговорил, голос был тихим.       — Ты будешь держать меня за руку?       Глаза Нанами плотно сжались.       — Нет.       — А можно я подержу тебя за руку?       — Нет.       Еще мгновение тишины.       — А можно я поставлю свою ступню на твою? Просто чтобы знать, что ты настоящий?       — Сатору, если ты тронешь меня ногой, я ее сломаю, — произнес Нанами, но в угрозе не было прежнего жара.       Мягкий, шуршащий звук наполнил пространство — Годжо пошевелился в постели. Он перекатился на бок, лицом к жесткому, неподвижному плечу Нанами. Он не прикоснулся к нему. Просто лежал так, в нескольких дюймах, дыхание его было мягким.       — Ладно, — прошептал Годжо, голос сгустился от сонного, пьяного довольства. — Но я буду представлять, что держу тебя за руку. Буду представлять изо всех сил. Это очень приятно. У тебя очень большая рука. И теплая. Спокойной ночи, Кенто.       Нанами лежал неподвижно, слушая, как дыхание Годжо постепенно углубляется. Он ощущал тепло, исходящее от тела пианиста, через узкий зазор между ними — тепло, казавшееся одновременно успокаивающим и пугающим. Он попал в ловушку. Он выстроил клетку, чтобы запереть в ней Годжо, а в итоге лишь преуспел в том, чтобы запереть внутри самого себя — вместе с ним. Он смотрел в темноту, призрак руки Годжо лежал в его собственной, и чувствовал неоспоримое жжение любви, отрицать которую больше не мог.