Глава 17

      Растаявшая весна полностью изменила ритм жизни Годжо. Поездка в Берлин в середине апреля стала поворотной точкой в затянувшейся борьбе с недугом, разрывавшим жизнь пианиста на части. Клиника встретила Годжо и сопровождавшего его Нанами запахом хвои и спокойствием, контрастирующим с шумным Токио. Немецкие специалисты подошли к проблеме дистонии не как к приговору, а как к сложному, но вполне поддающемуся коррекции функциональному расстройству нервной системы. Ежедневные сеансы сенсорной перенастройки, тепловая терапия и деликатная стимуляция мышц предплечья микротоками постепенно возвращали зажатым сухожилиям былую эластичность. Годжо по-прежнему раз в месяц летал в Германию на контрольные обследования, но теперь эти поездки воспринимались им не как позорная необходимость, а как короткий, приятный отпуск вдали от городской суеты. Без постоянного стресса оркестровых будней, репетиций под оценивающими взглядами коллег и страха подвести дирижера приступы прекратились, оставив лишь контролируемую слабость в моменты сильного переутомления.       Музыкальный мир принял новость об уходе звездного пианиста из NHK с благоговейным, слегка растерянным молчанием, за которым скрывалось облегчение большинства завистников. Скрипач Судзуки и его сторонники в оркестре праздновали победу, наивно полагая, что смогли выдавить выскочку из коллектива, однако их триумф оказался недолгим и довольно блеклым. Сольная карьера Годжо развивалась стремительно, вопреки всем мрачным прогнозам критиков, предрекавших пианисту забвение после разрыва с главным оркестром страны. Он сознательно отказался от выступлений на гигантских площадках, отдав предпочтение камерным залам, где дистанция между исполнителем и слушателем сокращалась до минимума. В этих уютных пространствах его манера игры раскрылась с совершенно иной, неожиданной стороны, поразив публику глубиной интерпретации и невероятной эмоциональной чуткостью. Больше не было необходимости форсировать звук, пытаясь пробиться сквозь плотную стену духовых или подчиняться дирижерской палочке, которая удерживала его в рамках партитуры. Теперь Годжо творил музыку здесь и сейчас, позволяя себе менять темп по велению мгновения и разговаривать со слушателями на языке чувств.       Шоко пришла в пентхаус Годжо на следующий день после официального заявления. Она долго проверяла рефлексы на его руке, после чего со свойственной ей сухой практичностью заявила, что это лучшее решение, которое пианист мог принять для сохранения своего рассудка. Мей Мей, чья дружба с Годжо всегда носила легкий оттенок циничного покровительства, тоже выразила свою радость, прислав ему бутылку коллекционного шампанского с запиской о том, что теперь билеты на его сольные концерты стоят в два раза дороже, а значит, ее инвестиции в его талант наконец-то начинают приносить настоящую прибыль.       Пресса, лишенная возможности копаться в грязном белье и искать причины внезапного разрыва пианиста с оркестром, увлеченно переключилась на создание мифа вокруг его имени. Музыкальные критики и светские обозреватели модных журналов наперебой называли Годжо главным бунтарем и плейбоем классической сцены, подчеркивая его независимость и дерзкий стиль. Его фотографии в дизайнерских костюмах, сделанные во время прогулок по Аояме или на террасах ресторанов, регулярно украшали страницы глянцевых изданий, привлекая к его концертам молодую аудиторию. Годжо забавляла эта шумиха, он позволял журналистам придумывать любые небылицы о его романах, пока его настоящее, тщательно оберегаемое счастье оставалось скрытым от посторонних глаз в тихой квартире в Хироо. Каждый вечер они с Нанами были вместе: гуляли по безлюдным паркам в предрассветные часы, готовили ужины и часами разговаривали обо всем на свете. Единственное, что омрачало идеальную картину, была та непомерная цена, которую пришлось им заплатить за это.       На крышке рояля лежало несколько нотных тетрадей с сонатами Скарлатти и пьесами Дебюсси, чья импрессионистическая фактура теперь составляла основу репертуара пианиста. Годжо сидел на банкетке, перебирая клавиши. Звук электронного замка на входной двери заставил музыку оборваться на незавершенном аккорде. Нанами молча зашел в гостиную. Он выглядел смертельно уставшим, его плечи под темным, слегка влажным от дождя пиджаком были опущены, а галстук ослаблен у горла. Годжо забрал из рук Нанами кожаный портфель, набитый документами. Он хотел спросить, что случилось, но боялся услышать ответ, потому что знал: последние недели они балансировали на грани, и этот баланс не мог длиться вечно.       Травянистый аромат чая вскоре заполнил пространство, когда они устроились у кухонного острова. Нанами сидел, обхватив кружку обеими ладонями. Он молчал несколько секунд, словно собираясь с духом перед тем, как произнести слова, которые обдумывал всю дорогу от зала до Роппонги.       — Нам нужно перестать бегать между двумя квартирами, — произнес наконец Нанами. — Эти постоянные переезды с сумками каждую неделю, вечная путаница с вещами и ключами добавляют ненужного хаоса в нашу жизнь. Я подумал, что нам стоит съехаться и снять просторный, приличный дом где-нибудь в пригороде, подальше от центрального шума и любопытных глаз.       Годжо на мгновение лишился дара речи.       Идея общего дома ворвалась в сознание ослепительной вспышкой. Это было то самое признание, тот самый шаг навстречу будущему, о котором он мечтал все эти месяцы, пока они были вынуждены скрывать свои чувства. Собственный дом, где его рояль сможет звучать в любое время суток, не беспокоя соседей за стеной, и где они смогут засыпать и просыпаться вместе каждый день, без страха быть увиденными на парковке или в лифте.       Тусклый свет лампы, однако, безжалостно высветил ту глубокую тень, которая мгновенно легла на эту радостную картину их возможного будущего. Рассматривая лицо Нанами, пианист с нарастающей тревогой заметил, как страдает его возлюбленный. Дирижер улыбался, глядя на бурную радость Годжо, но эта улыбка была вымученной, словно он тратил последние крохи своих жизненных сил на то, чтобы просто поддерживать этот разговор. Нанами угасал, отдавая всю свою энергию оркестру и борьбе за стабильность их тайного союза, и эта жертвенность пугала Годжо своей разрушительной силой.       После ухода Годжо из оркестра атмосфера в коллективе вернулась к монастырской строгости, которую Нанами всегда ценил больше всего. Ожидание скандала, которое отравляло воздух в начале весны, исчезло без следа. Музыканты больше не сбивались в кучки у пюпитров во время перерывов, не провожали дирижера настороженными взглядами и не обсуждали каждый его жест после концертов. Источник раздражения был устранен, мишень для сплетен покинула здание, и оркестр превратился в отлаженный механизм, готовый беспрекословно подчиняться любому движению дирижерской палочки. Нанами снова стал для них маэстро, чья репутация была непоколебима, а авторитет не вызывал ни малейших сомнений даже у самых закоренелых скептиков. Но дирижер нередко задавался вопросом: не променял ли он жизнь, полную смысла, на медленное гниение в условностях и недомолвках.       На банкетке перед ним сидел новый приглашенный пианист, перспективный выпускник Джульярдской школы. Юноша был вежлив, пунктуален и обладал феноменальной, почти машинной техникой исполнения, которая приводила в восторг критиков на его редких сольных выступлениях. Он сидел прямо, а его пальцы порхали над клавишами, извлекая из инструмента выверенные до микрона звуки. Это была игра, лишенная малейших помарок или технических сбоев, но для Нанами это исполнение казалось мертвым, лишенным той дикой, первозданной искры, которая заставляла его собственное сердце биться быстрее. Каждый раз, когда молодой пианист начинал свою партию, Нанами ловил себя на том, что не может смотреть в его сторону без ощущения пустоты в груди. На месте этого прилежного мальчика должен был сидеть совершенно другой человек, чья манера игры всегда была вызовом для всей дирижерской концепции Нанами. В игре Годжо была страсть, которая выжигала их обоих изнутри. Теперь же на сцене царила выхолощенная гармония, которая вызывала у Нанами лишь раздражение.       Причина, по которой он работал с неистовой силой, скрывалась глубоко внутри его собственного чувства долга, превратившегося за эти месяцы в настоящее наказание. В его глазах Годжо отказался от места в оркестре ради спасения репутации своего дирижера и сохранения стабильности коллектива. И теперь Нанами чувствовал себя обязанным платить по этому невидимому счету каждый день, отдавая репетициям все свое время и здоровье, чтобы доказать самому себе, что эта жертва не была напрасной. Если бы оркестр под его управлением стал звучать хуже, если бы он позволил себе слабость, это означало бы, что уход Годжо был напрасным компромиссом. Нанами превратил свою работу в алтарь, на который он ежедневно возлагал бессонные ночи и выматывающую дисциплину, не позволяя себе ни секунды отдыха. Единственным, что удерживало его на плаву, были мысли о Годжо, о его смехе по утрам и о том, как его руки теперь безболезненно играли на рояле.       Годжо видел это каждый вечер, когда Нанами возвращался домой — все более осунувшийся, с тенями под глазами, которые уже не скрывали очки. Он видел, как дирижер засыпает на диване, не дождавшись ужина, как его пальцы подрагивают во сне, будто продолжая выстукивать ритм партитуры. Пианист пытался помогать: готовил его любимые блюда, массировал ему плечи после тяжелых дней. Но все это было каплей в океане его изнурительной одержимости. Годжо чувствовал себя беспомощным свидетелем того, как человек, которого он любил больше жизни, медленно сгорал в огне собственной ответственности. Он был готов отдать все свои концерты, все свои гонорары, всю свою будущую славу, лишь бы Нанами снова улыбнулся — той теплой, редкой улыбкой, которая появлялась у него только по утрам, когда они лежали в одной постели, и мир за окном еще не успел напомнить о себе.       Годжо не знал, как еще достучаться до Нанами. Он пробовал говорить, пробовал молчать, пробовал удерживать его за руку в темноте, надеясь, что тактильное тепло сможет передать то, что не шло в слова. Но каждый раз, когда он открывал рот, чтобы сказать: «Ты не должен корить себя за мой уход», Нанами перебивал его вопросами о репетициях или новой партитуре. И Годжо сдавался, позволяя рутине поглотить их обоих, потому что искать другие способы было слишком страшно — вдруг он сделает только хуже. Вместо этого он ухватился за идею переезда, как тонущий хватается за обломок доски: если они смогут создать собственное пространство, отдельное от оркестра, сплетен и старых ран, возможно, Нанами сможет выдохнуть. Годжо начал листать сайты с объявлениями о продаже, обводить кружками дома в пригородах с большими окнами и садами, рисовать в воображении, как их вещи будут стоять на новых полках, а рояль займет место в гостиной, где они будут пить чай и слушать дождь.       Поиски нового жилья стали для Нанами спасением.       Когда он чувствовал, что задыхается от репетиций и давления, он открывал на телефоне список домов и рассматривал фотографии, представляя, как они с Годжо стоят у камина или сидят на веранде, глядя на закат. Это занятие давало ему то, что не могла дать музыка — иллюзию будущего, где не будет доносов, сплетен и вынужденных жертв. Он не говорил об этом вслух, но каждая новая квартира, которую они осматривали по выходным, становилась для него маленьким шагом из того кошмара, в который превратилась его жизнь после ухода Годжо. Он выныривал из своей работы только ради этих коротких поездок по городу и обратно — и снова нырял в пучину, не позволяя себе осознать, что на дне его ждало только одиночество. После долгих недель просмотров они наконец остановили свой выбор на двухэтажном доме в Митака, окруженном раскидистыми деревьями. В свободные вечера они отправлялись в мебельные салоны, выбирая мягкие кресла и шторы, способные защитить их уединение от утреннего солнца.       Для дирижера эти поездки были лучшим лекарством от накопившегося за неделю стресса: стоило ему просто перевести взгляд на Годжо, увлеченно спорящего с дизайнером по поводу оттенка обивки для дивана, как вся тяжесть прошедших репетиций мгновенно испарялась. В такие моменты он чувствовал, как его иссушенная долгом душа снова наполняется живым светом. Пианист выглядел счастливым, его лицо округлилось, а кожа приобрела здоровый оттенок, лишенный той болезненной бледности, которая пугала Нанами во время их турне. Но у этой счастливой жизни была и своя, оборотная сторона, которая то и дело напоминала о себе легкими уколами боли. Многолетняя привычка скрывать свои чувства, выработанная в рамках музыкального мира Токио, перетекла в иную форму защиты. Оказываясь за пределами дома, в залах магазинов или на улицах, они надевали свои социальные маски, превращаясь в просто хороших друзей и давних коллег. Нанами шел на полшага впереди, держа руки в карманах брюк, а Годжо следовал за ним, сохраняя вежливую дистанцию, которая не позволяла посторонним заподозрить между ними что-то большее.       Они обсуждали характеристики техники или размеры шкафов, и со стороны казалось, что эти двое мужчин просто делят совместные расходы на аренду жилья. Дирижер не раз замечал, как пианист в такие моменты тянулся к нему, пытаясь перехватить его руку или просто коснуться плечом. Но Нанами каждый раз уклонялся от этого контакта, делая вид, что увлечен изучением ценника или перекладывая папку с документами из одной руки в другую. Он видел, как после каждого такого отказа в глазах Годжо на мгновение вспыхивала обида, а его плечи никли, словно его только что незаслуженно наказали за невинную шалость. Тот быстро справлялся с этой эмоцией, переводя все в шутку или начиная с преувеличенным интересом рассматривать какую-нибудь нелепую вазу, но Нанами каждый раз чувствовал, как его сердце сжимается. Он понимал, как сильно Годжо не хватало этих простых, публичных подтверждений их связи, но страх перед возможным разоблачением все еще оставался сильнее его эмоций.       Вся сдержанность, однако, полностью компенсировалась Нанами, стоило им только переступить порог их дома.       В ту же секунду, когда замок защелкивался, маска неприступного дирижера мгновенно осыпалась с него, обнажая его изголодавшуюся по тактильному контакту сущность. Он не давал Годжо даже снять обувь, перехватывая его прямо в прихожей, прижимая спиной к стене. Нанами становился прилипчивым и требовательным к близости, словно пытался извиниться за каждую секунду той дистанции, которую они были вынуждены держать на глазах у посторонних. Его руки, обычно такие сдержанные в жестах, без устали исследовали тело пианиста под одеждой, оглаживая его широкие плечи, лопатки и тонкую талию, словно он пытался убедиться в реальности существования этого человека рядом с собой.       Дирижер подался вперед всем телом, лишая их обоих пространства для маневра, и уткнулся лицом в изгиб шеи Годжо, шумно вдыхая. Ладони Нанами скользнули вниз, сминая трикотаж, и без всякого предупреждения нырнули под подол свободного свитера. Пианист тихо охнул, когда холодные пальцы коснулись чувствительной кожи живота, но не сделал ни единой попытки отстраниться или умерить этот внезапный порыв. Напротив, он послушно закинул руки за шею дирижера, переплетая свои пальцы в его влажных от дождя волосах. Свитер Годжо задрался почти до самых лопаток, обнажая его подтянутый торс под руками Нанами, которые скользнули на его грудь, чувствуя сильные, ровные удары сердца под ладонями.       — Ты сегодня слишком нетерпелив, — голос пианиста, обычно звонкий и насмешливый, сейчас звучал хрипло, прерываясь на полуслове, когда ладонь дирижера спустилась, грубо сжав его бедро через тонкую ткань брюк. — Оркестр совсем выпил из тебя все соки? Или новый пианист играет настолько плохо, что тебе приходится компенсировать это на мне?       Нанами ничего не ответил на эту беззлобную колкость, лишь сильнее сжал пальцы, вынуждая Годжо приподняться на цыпочки, чтобы ослабить давление. Он приник к губам пианиста в поцелуе, который больше походил на попытку заглушить крик, чем на проявление нежности. Они медленно перемещались по коридору, не разрывая душного контакта. Дирижер вел Годжо за собой, его руки ни на секунду не прекращали своего движения: они скользили по ребрам, зарывались в волосы на затылке. Когда они наконец достигли гостиной, Нанами потянул Годжо за собой вниз, практически повалив его на колени перед низким диваном. Пианист оказался на мягком ковре, его волосы растрепались, а лицо раскраснелось. Дирижер навис сверху, его тяжелое тело прижало Годжо к полу, лишая его всякой возможности двигаться самостоятельно.       Годжо лежал, раскинув руки, его грудь высоко вздымалась под задранным свитером.       — Скажи мне, — выдохнул Нанами, его губы коснулись мочки уха Годжо. Пианист сладко потянулся под ним. — Скажи мне, что ты не жалеешь. Пожалуйста. Скажи мне это сейчас, пока я не сошел с ума от мыслей о том, что я сделал с твоей жизнью.       Годжо нежно положил ладонь на щеку дирижера, чувствуя жесткую щетину.       — Я не жалею ни об одной секунде. Перестань наказывать себя за то, что сделало нас обоих свободными.

***

      Процесс переезда растянулся, превратившись в череду сборов и сортировки накопленного за годы имущества. Дом в Митака постепенно заполнялся коробками и горами еще не разобранных вещей, среди которых центральное место занимал накрытый плотным чехлом рояль. Нанами настоял на том, чтобы перевезти инструмент в первую очередь, лично контролируя работу грузчиков и заставляя их использовать специальные мягкие ремни, чтобы не повредить полированную поверхность. Зайдя в прихожую, он сразу же услышал шелест картона и недовольное бормотание, доносившееся из глубины гостиной. Годжо сидел прямо на полу, а вокруг него были разбросаны детали, пакеты с крепежом и сложенная в несколько раз инструкция, в которую пианист вглядывался с недоумением. Он держал в руке шестигранный ключ, безуспешно пытаясь сообразить, каким образом три разные панели должны соединиться в единую конструкцию с помощью десятка винтов, одинаковых на вид.       — Кенто! Спаси меня от этого скандинавского кошмара, — протянул Годжо, услышав шаги дирижера. — Эти чертежи рисовал какой-то модернист, который явно ненавидит людей. Здесь нет ни одной понятной схемы, только стрелочки и кружочки.       Нанами опустился рядом, взял инструкцию и скользнул взглядом по чертежам. Его аналитический ум, привыкший к сложнейшим партитурам с десятками голосов, без труда вычленил логику сборки.       — Здесь все предельно просто, если не пытаться закручивать крепеж до того, как ты выставил правильный угол между несущими панелями, — спокойно произнес дирижер. — Подержи вот эту боковую стенку, пока я зафиксирую основание.       Он засучил рукава рубашки до локтей, обнажая сильные предплечья с четко проступающими под кожей венами — руки человека, привыкшего контролировать малейшие движения огромного коллектива с помощью точных физических жестов. Пальцы двигались уверенно и ловко, вкручивая винты с идеальным распределением усилий, чтобы не повредить мягкую сосну.       — Невероятно, — прошептал Годжо, и его голос в тишине гостиной зазвучал особенно мягко. — Ты управляешься с этими железками так, словно всю жизнь только и делал, что собирал мебель, а не руководил музыкантами на сцене.       Нанами почувствовал, как к шее и мочкам ушей приливает горячая волна смущения. Ему, привыкшему к высокопарным похвалам музыкальных критиков и восторженным овациям залов в Вене и Берлине, эти будничные слова Годжо показались гораздо более ценными. Дирижер кашлянул, пытаясь вернуть лицу строгое выражение, но его пальцы на секунду соскользнули с винта. Тишина, нарушаемая лишь далеким шумом проезжающих по пригородной улице автомобилей, внезапно показалась слишком плотной, требующей немедленного разрешения. На лице пианиста появилось то особое, сосредоточенное выражение, которое обычно предшествовало исполнению сложнейших пассажей на концертах, когда весь мир для него переставал существовать за пределами черно-белой клавиатуры. Он наклонил голову набок, и светлые пряди рассыпались по лбу.       — Мне нужно сказать тебе кое-что важное, — произнес Годжо, и его пальцы коснулись края деревянной полки. — Утром звонил мой менеджер, тот самый, который занимался организацией моих последних выступлений в Иокогаме и Камакуре. Мне предложили полноценный сольный тур по Азии. Китай и Япония, два месяца непрерывных выступлений в лучших залах.       Слова пианиста повисли в воздухе, и Нанами показалось, что стены их еще не обжитого дома внезапно стали чужими. Последние три месяца совместной жизни казались ему самым спокойным и гармоничным периодом за все годы их знакомства. Короткие поездки Годжо в Камакуру, Сидзуоку и Тибу для участия в небольших вечерах длились не более двух дней. Те редкие ночи одиночества он заполнял работой, зная, что уже в воскресенье вечером на пороге появится Годжо — уставший, но счастливый. Эти расставания были предсказуемыми, безопасными и почти незаметными. Теперь же перспектива остаться в этом огромном доме на целых два месяца один на один со своими мыслями казалась ему суровым испытанием, к которому он был совершенно не готов.       Этот тур должен был стать для Годжо подтверждением триумфального возвращения на большую сцену после кризиса, едва не разрушившего его карьеру. Без поддержки оркестра, без дирижерской палочки Нанами, которая раньше направляла и защищала его, пианист должен был доказать всему миру свою самостоятельность. Фокальная дистония, еще полгода назад грозившая навсегда лишить его возможности прикасаться к клавишам, теперь отступила под натиском регулярных тренировок и терапии. Годжо заслужил это право — стоять на сцене под прицелом софитов, срывая овации, которые принадлежали только ему, без оглядки на чужое мнение. Нанами понимал это лучше, чем кто-либо другой, ведь он сам по крупицам собирал уверенность своего возлюбленного, заставляя его верить в свои силы даже в самые темные минуты отчаяния. Гордость за Годжо, за его мужество и умение перестроить жизнь после ухода из оркестра, наполняла грудь дирижера, заставляя сердце биться чаще. Но одновременно с этим внутри него поднималась тоска от осознания неизбежности разлуки, которая разорвет их привычный ритм на долгие недели.       Кто будет следить за тем, чтобы Годжо вовремя принимал лекарства и не перенапрягал руку? Кто сможет удержать его от безрассудных поступков, когда усталость начнет подтачивать силы, лишая сна и душевного равновесия в отелях?       Нанами заставил себя поднять голову и посмотреть Годжо прямо в глаза. Он протянул руку, и пальцы мягко коснулись колена пианиста, пытаясь передать поддержку без слов. Годжо мгновенно откликнулся, накрывая ладонь дирижера своей рукой в перчатке, чувствуя, как напряжение покидает плечи, уступая место привычной нежности. В этом безмолвном контакте было больше понимания, чем во всех словах, которые они могли бы произнести сейчас в этой полупустой комнате, заваленной коробками.       Плотный лист с логотипом агентства, который Годжо протянул Нанами, содержал график будущих выступлений. Список городов казался бесконечным: Пекин, Шанхай, Чэнду, Гуанчжоу, а затем возвращение в Японию с концертами. Каждая строчка означала новые залы, новые инструменты, к которым пианисту придется привыкать за считанные часы, и сотни незнакомых лиц. Годжо говорил быстро, в его лихорадочно блестящих глазах сквозила затаенная детская тревога перед огромной ответственностью. Он по-прежнему нуждался в одобрении Нанами, в его профессиональной оценке и в том самом строгом взгляде, который всегда помогал собраться перед выходом на сцену. Без этой поддержки предстоящее турне казалось ему прыжком в бездну без страховки.       Решительный тон, с которым Нанами произнес следующие слова, заставил Годжо удивленно приподнять брови:       — Ты должен поехать. Это огромный шаг вперед для твоей карьеры, шанс заявить о себе как о независимом художнике. Твоя программа из сонат Скарлатти идеально подходит для этих залов, они оценят тонкость и свободу фразировки.       Нанами замолчал, чувствуя, как ложь о легком расставании горьким осадком оседает на языке.       Полутемная комната, заставленная неразобранными коробками, казалась немым свидетелем их молчаливого соглашения, заключенного ради сохранения хрупкого союза. В углу гостиной, укрытый тяжелым темным чехлом, высился рояль — величественный инструмент, который они с таким трудом перевезли сюда, заботясь о его сохранности больше, чем о собственных вещах. Этот дом должен был стать их убежищем, местом, где они наконец-то смогут жить открыто, не опасаясь пересудов коллег и косых взглядов соседей в элитных районах Токио. И теперь, когда до завершения переезда оставалось всего несколько дней, Годжо уезжал, оставляя Нанами одного среди голых стен и неразобранных книг, которые дирижеру предстояло расставлять в одиночестве. Нанами перевел взгляд на стеллаж, который они только что собрали наполовину, чувствуя, как эта незавершенная работа становится метафорой всей их совместной жизни, вечно прерываемой долгом и обстоятельствами.

***

      До вылета в Пекин оставались ровно сутки. Ощущение близкого отъезда заставляло Годжо двигаться медленнее — словно он пытался растянуть каждую минуту, проведенную в этих стенах. Пианист складывал вещи в чемодан, но мысли его были заняты совершенно другим человеком. Нанами, полностью погрузившись в изучение нотных тетрадей, сидел за широким обеденным столом, который временно заменял ему рабочий кабинет. Весь стол был завален партитурами, блокнотами со схемами дирижерской сетки и распечатками материалов по оркестровому балансу. Последние недели, пока Годжо активно готовился к турне, Нанами с головой ушел в обучение Мегуми, превратив эту практику в своеобразный щит от подступающей тоски. Он тратил часы на подготовку каждого урока для своего ассистента, расписывая детали интерпретации симфоний Бетховена и анализируя возможные ошибки.       Дирижер вел карандашом по сложной полифонической строке, делая очередную пометку на полях, и в этом движении не было прежней усталости — только глубокая, сосредоточенная увлеченность. Годжо наблюдал за ним со своего места, и внутри росло странное чувство, которое он не мог до конца сформулировать даже для себя. Он подошел к кухонному острову, чтобы налить ячменный чай в два стакана. Кубики льда тихо звенели о стекло, и этот звук на мгновение привлек внимание Нанами — он поднял голову от партитуры и взглянул на Годжо. Пианист оперся ладонями на спинку соседнего стула, заглядывая дирижеру через плечо.       На листе, лежащем поверх остальных, был подробный план занятий на август, расписанный по минутам с точностью, которая всегда восхищала Годжо. Он заметил, как разгладились обычно напряженные морщины на лбу Нанами, как спокойно и ровно дышала его грудь под футболкой. Дирижер больше не выглядел человеком, несущим на плечах непосильный груз чужих ожиданий и интриг. Он казался мастером, который нашел достойное применение своим знаниям.       «Ему действительно это нужно, — подумал Годжо, чувствуя, как сердце наполняется гордостью за этого мужчину, сумевшего найти источник силы вне душных рамок официального признания. — Он расцветает, когда отдает себя без остатка тому, кто готов слушать и впитывать каждое его слово».       Мегуми был идеальным сосудом для этого опыта — молчаливый, преданный наставнику, готовый часами отрабатывать один и тот же жест перед зеркалом. Годжо знал: Нанами видит в мальчике свое продолжение, ту чистую, неиспорченную интригами музыкального мира душу, которую можно направить по верному пути. Это осознание не оставляло места для ревности, уступая место уважению к педагогической миссии, которую дирижер добровольно взял на себя.       — Ты расписал для него даже структуру дыхания во время вступления деревянных духовых? — Годжо наклонился вперед, рассматривая заметки. — Кенто, ты делаешь из него не просто дирижера — растишь настоящего монстра точности, который скоро начнет сниться музыкантам в кошмарах.       — Мегуми обладает редким даром — он умеет слушать не только звук, но и тишину между фразами, — ответил Нанами, и его пальцы коснулись руки Годжо, лежащей на спинке стула. — Но ему катастрофически не хватает уверенности. Он постоянно оглядывается на авторитеты, боясь ошибиться и показаться нелепым. Если я не научу его доверять своему жесту сейчас, так и останется вечным ассистентом, обслуживающим чужие идеи.       Годжо скользнул рукой ниже, переплетая пальцы с пальцами Нанами.       — Ты станешь для него лучшим учителем. Гораздо лучшим, чем все напыщенные профессора из консерватории вместе взятые.       Дирижер промолчал, но его пальцы сильнее сжали ладонь Годжо, подтверждая правдивость этих слов без лишних признаний, которые всегда давались ему с трудом. Он действительно чувствовал себя по-другому — словно с уходом из борьбы за власть внутри оркестра обрел ту свободу, о которой так долго говорил ему Годжо. Ему больше не нужно было доказывать свою незаменимость, урегулировать конфликты между музыкантами и терпеть тех, кто искал лишь личную выгоду. Он мог заниматься чистым искусством, передавая знания тому, кто в них нуждался, и это приносило удовлетворение, которого он не испытывал уже давно.       Вместо того чтобы вернуться к партитурам, Нанами придвинул небольшую дорожную аптечку из плотного серого нейлона, которую приобрел для предстоящей поездки Годжо. Он начал проверять содержимое, перебирая упаковки с лекарствами, эластичные бинты и тюбики с разогревающими мазями — немецкие специалисты рекомендовали их при первых признаках мышечной усталости. Дирижер знал наизусть график приема каждого препарата и правила массажа. Эта рутинная забота была его единственным способом справиться с гнетущей тревогой, не оставлявшей его с момента подписания контракта на гастроли.       — Нам нужно серьезно поговорить о том, как ты будешь контролировать состояние во время поездки, — произнес Нанами. — Я просмотрел маршрут, нагрузка кажется мне чрезмерной даже для здорового музыканта, не говоря уже о твоем периоде восстановления. В Пекине и Шанхае сейчас очень высокая влажность, это может сказаться на суставах. Я положил в аптечку портативный массажер для предплечья. Ты должен использовать его каждый вечер, минимум по пятнадцать минут перед сном, даже если тебе кажется, что рука совсем не устала и пальцы двигаются совершенно свободно.       Нанами понимал, что его расспросы могут показаться Годжо излишней опекой, граничащей с занудством, но он просто не мог позволить себе промолчать, зная, насколько легкомысленным может быть пианист.       В глазах Годжо плясали смешинки, но под ними скрывалась тихая благодарность.       — И еще одно, самое важное условие, — Нанами сделал паузу, слова давались ему с трудом, требуя преодоления врожденной сдержанности. — Ты будешь звонить мне. Каждый день. Мне все равно, какая разница во времени между Токио и городами твоего турне. Я хочу слышать твой голос и лично убеждаться в том, что с рукой и самочувствием все в порядке, прежде чем смогу уснуть.       — Я буду писать тебе подробнейшие отчеты. Буквально о каждом шаге в этих китайских мегаполисах, — Годжо оперся локтями на полированную столешницу, заглядывая Нанами прямо в лицо с лукавым прищуром. — Утренний отчет о состоянии левого мизинца, дневной — о качестве гостиничного рояля и, конечно, вечерний фотоотчет лично от меня, чтобы ты не забыл, как выглядит твой лучший пианист. Буду присылать фотографии прямо из постели, в одних только твоих любимых шелковых простынях, со всеми подробностями моего одинокого существования вдали от родины.       Кончики ушей Нанами мгновенно окрасились в пунцовый цвет, который быстро пополз ниже, скрываясь под воротником футболки. Дирижер резко опустил голову, делая вид, что один из флаконов с капсулами требует пристального внимания. Он попытался придать голосу ту самую ледяную интонацию, которой обычно усмирял расшумевшихся духовиков на репетициях. Но дрожь в пальцах, перебиравших пластиковые упаковки, выдавала его замешательство, лишая слова убедительности.       — Прекрати молоть чепуху. Займись наконец делом, если не хочешь опоздать на утренний рейс, — проворчал Нанами, упорно избегая взгляда Годжо. — Мне не нужны твои легкомысленные фотографии. Мне нужен ежедневный, сухой отчет о том, что рука не испытывает спазма после концертов. Ты отправляешься туда работать, а не развлекаться. И твоя дистония не исчезла волшебным образом только потому, что мы переехали в пригород.       Годжо лишь рассмеялся в ответ, ничуть не испугавшись сурового тона.       — И все-таки, Сатору, — дирижер еще раз нервно проверил плотность закрытия аптечки. — Если ты пришлешь мне хоть одну фотографию из постели, я найду способ заблокировать твой номер на все два месяца твоего турне.