Глава 19

      Кондиционер, установленный еще в те времена, когда здание NHK только сдали в эксплуатацию, гудел с надсадным хрипом, гоняя по комнате один и тот же спертый воздух. Нанами сидел за столом, массируя переносицу большим и указательным пальцами. Перед ним громоздились стопки партитур, сметы на обновление струнных инструментов и графики репетиций на предстоящий осенний сезон — бездонное море дел, в котором он добровольно топил себя. Буквы и нотные станы сливались в сплошную серую массу, усталость тянула мышцы шеи. Он провел в своем кабинете последние восемь часов, выходя только в зал к оркестру на репетиции. Музыканты чувствовали его настроение: они играли осторожно, боясь лишний раз взглянуть на подиум, где возвышалась фигура дирижера. Они с ужасом ожидали окончания сессии, чтобы сбежать подальше от грозовой тучи, нависшей над залом.       Дни после выхода злополучного интервью слились для Нанами в один непрерывный, тягучий кошмар наяву.       Он все еще беспокоился о Годжо — о его руке, о том, как он спит и не перенапрягается ли между концертами и перелетами. Но каждое новое сообщение, которое он отправлял пианисту, лишь углубляло пропасть между ними. Нанами чувствовал, как его собственные пальцы, сжимающие телефон, превращались в орудие пытки, которой он подвергал их обоих. Он запретил себе проверять социальные сети или искать имя Годжо в новостных сводках, потому что видеть пианиста счастливым на расстоянии, видеть его улыбку, адресованную тысячам людей, и при этом не иметь возможности коснуться его, не иметь права разделить с ним триумф — было хуже любой физической боли. Теперь во время работы телефон лежал в ящике стола экраном вниз, словно бомба с часовым механизмом. Тишина, повисшая между ними, была тяжелее любых слов. Нанами глушил эту тишину рутиной, загружая себя сверх всякой меры, беря на себя задачи, которые обычно делегировал администрации. Но самым надежным анестетиком и единственным средством, позволявшим ему на несколько часов забыть о личной драме, стали занятия с Мегуми.       Юноша был полной противоположностью Годжо. Если пианист был стихией, сметающей все на своем пути, то ассистент напоминал тщательно выверенный механизм, который боялся сделать лишнее движение, чтобы не сломать шестеренки. Нанами начал заниматься с ним весной, оставаясь после репетиций. Сначала он объяснял себе этот внезапный педагогический порыв профессиональной обязанностью — подтянуть молодого специалиста, научить его чувствовать баланс медной группы, показать, как правильно распределять вес тела при ауфтакте. Но в последний месяц, когда расстояние между Нанами и Годжо стало измеряться не только километрами, но и грязными газетными полосами, эти уроки приобрели для дирижера иной смысл.       Он вкладывал в Мегуми все свое время и силы. Он заставлял юношу часами дирижировать под метроном, без оркестра, отрабатывая каждый жест до автоматизма. Он был безжалостен в своей критике, требуя абсолютной точности, но при этом странным образом находил в рутине успокоение. Наблюдать за тем, как Мегуми борется со своими страхами, как его неуверенные движения постепенно обретают твердость, было сродни наблюдению за ростом дерева из сухого семени. Это давало Нанами иллюзию контроля и того, что он все еще способен создавать что-то ценное, пока его собственная жизнь рассыпалась на куски.       Стук в дверь вывел дирижера из оцепенения.       — Войдите, — Нанами выпрямил спину, машинально поправляя узел галстука.       Дверь приоткрылась, и на пороге появился Мегуми. Он выглядел вымотанным: темные волосы прилипли ко лбу, воротник рубашки расстегнут, а в руках он сжимал толстую папку с нотами. Он переступил порог, но остался стоять у двери, словно не решаясь вторгнуться в личное пространство дирижера. В его позе читалось привычное напряжение: плечи приподняты, вес перенесен на одну ногу, готовый в любой момент отступить. Но в глазах горел странный блеск. Это не был обычный страх перед очередной выволочкой за неточный темп в скерцо. Это было нечто иное — смесь отчаяния и сдерживаемого восторга.       — Нанами-сан, простите, что беспокою так поздно, — Мегуми поклонился, его голос дрогнул, выдавая внутреннее волнение. — Репетиция струнных только что закончилась. Я проверил расписание на завтра, все готово.       — Проходи, — дирижер указал на стул напротив своего стола. — Ты не беспокоишь. Я все равно собирался просмотреть партитуру перед репетицией. Что-то случилось с виолончелями? Опять жалуются на акустику в зале?       Мегуми прошел вглубь кабинета, но на стул не сел. Его пальцы, длинные и нервные, все еще цеплялись за картонную обложку папки. Юноша глубоко вдохнул словно пловец перед прыжком в ледяную воду. Воздух в кабинете, казалось, стал еще плотнее, наполнившись запахом канифоли и дешевого кофе, который ассистент, вероятно, пил литрами в перерывах.       — Нет, с виолончелями все в порядке. Дело не в оркестре, — Мегуми сглотнул. Он отвел взгляд в сторону окна, за которым уже сгущались фиолетовые сумерки. — Мне звонили сегодня утром из Токийского университета искусств. Профессор Кадзуо.       Имя дирижера, некогда преподававшего самому Нанами, заставило его отвлечься от бумаг.       — Продолжай.       — Они организуют серию открытых мастер-классов для студентов старших курсов дирижерского факультета, — Мегуми заговорил быстрее, слова сыпались из него как горох, словно он боялся, что если остановится, то потеряет смелость. — Кадзуо-сенсей уходит на пенсию в следующем году, и они ищут новые лица. Он видел запись моего дипломного концерта. И... он предложил мне провести один из этих мастер-классов. Студенческий оркестр, Бетховен, Седьмая симфония.       Нанами смотрел на Мегуми, отмечая, как мелко дрожит край папки под пальцами юноши. Провести открытый мастер-класс в таком престижном заведении — это был не просто шанс засветиться, а настоящее признание. Для молодого ассистента, который еще несколько лет назад сидел на студенческой скамье, это был колоссальный прыжок вперед. Но вместе с тем — чудовищная ответственность. Студенческий оркестр — это не профессионалы из NHK, которые могут сыграть на автопилоте, даже если дирижер ошибется. Студентов нужно вести, их нужно подчинять своей воле, каждую секунду доказывая свое право стоять на подиуме.       — И что ты ответил? — ровно спросил Нанами, не выдавая своих эмоций.       — Я попросил время до завтрашнего утра, — Мегуми наконец оторвал взгляд от окна и посмотрел прямо на Нанами. В его глазах плескался страх, который Нанами так часто видел у него на репетициях, когда палочка дрожала в руке, не в силах задать нужный ритм. — Я не знаю, справлюсь ли я. Одно дело — работать здесь, когда вы всегда можете вмешаться и исправить мои ошибки. Но там... я буду один. Если я не смогу заставить их слушать? Если они поймут, что я просто самозванец, который не знает, что делает?       Юноша замолчал, его грудь тяжело вздымалась.       Дирижер знал о жизни Мегуми только то, что тот сам ему рассказал когда-то, — обрывки фраз, случайно оброненные между тактами. Знал о его рано погибшем отце, бывшем гастролирующем музыканте, чья карьера вспыхнула и сгорела так и не начавшись. За годы работы с людьми искусства Нанами понял, что родиться в семье музыкантов это порой проклятие, которое передается по наследству, как фамильная болезнь. Он видел, как Мегуми часами оттачивал один жест, доводя его до безупречности, будто пытался заслужить одобрение того, кого уже нет в живых, — молчаливого призрака, чья тень нависала над каждым его движением, не давая вдохнуть без оглядки на прошлое. В настойчивом стремлении к идеалу Нанами узнавал самого себя и ту же бездну, в которой когда-то тонул человек, которого он так любил. Нанами смотрел на Мегуми, но на долю секунды перед его глазами возникло другое лицо. Лицо Годжо, искаженное детским ужасом перед выходом на сцену, пальцы, сведенные судорогой, молящий взгляд, ищущий подтверждения собственной значимости. Нанами моргнул, прогоняя нежеланное наваждение.       — Фушигуро, — начал Нанами, его голос смягчился. — Если бы профессор Кадзуо считал тебя самозванцем, он бы никогда не сделал этого предложения. Он старый лис, который не рискует репутацией факультета ради благотворительности. Мы работаем с тобой каждый день уже пять месяцев. Ты знаешь партитуру наизусть, ты знаешь, где вторые скрипки будут отставать, и как собрать духовые во второй части. У тебя есть техника. Чего у тебя нет, так это веры в то, что эта техника принадлежит тебе по праву.       Мегуми опустил голову, его челка скрыла глаза.       Когда ему предложили провести мастер-класс, первой эмоцией было ослепительное счастье — жизнь сама подталкивала его вперед, давала шанс, которого он так боялся и так ждал. Но уже через мгновение это счастье сменилось ледяным ужасом перед возможным провалом. Мегуми отчетливо видел эти лица — разочарованные и скептические. Они смотрели на него с высоты амфитеатра, и в их глазах читался один и тот же немой вопрос: «И этот мальчик будет учить нас?». Мегуми представлял, как оркестр не слушается его жестов, как музыка расползается по швам, а зал наполняется злым шепотом и вежливыми аплодисментами.       Он с трудом заставил себя прийти к Нанами, намотав перед этим несколько кругов по зданию, в голове настойчиво звучал голос профессора, и каждый шаг давался ему так, будто он шел босыми ногами по битому стеклу. Тревога сковала тело, ему было невыносимо стыдно за свою трусость и слабость. Но он знал — только в этом кабинете, только рядом с этим человеком он сможет найти хоть какое-то успокоение, крошечную опору, чтобы не рухнуть под тяжестью собственного страха. Нанами был для него не просто наставником, передающим драгоценные знания, а тем голосом, который мог перекричать гул паники в голове.       — Я хочу, чтобы вы пришли на этот мастер-класс, — резко выпалил Мегуми. — Пожалуйста. Я знаю, что у вас плотный график, но если я буду знать, что вы сидите в зале, если я буду видеть вас... мне будет не так страшно.       Просьба ударила Нанами под дых своей обезоруживающей искренностью. Он застыл, потеряв на мгновение дар речи, с болью в сердце осознавая услышанное. Мегуми просил его о том же, о чем когда-то просил Годжо. Быть якорем. Быть тем, кто удержит от падения в бездну. Дирижер почувствовал, как к горлу подкатывает горький ком. Он столько месяцев был якорем для другого человека, отдавая ему все свои силы, всю свою нежность, чтобы в итоге остаться сидеть в пыльном кабинете, читая о себе как о «полезном опыте» в глянцевом журнале. Имеет ли он право брать на себя эту роль снова? Сможет ли он дать Мегуми ту поддержку, в которой юноша нуждается, когда сам он медленно загибался от каждого звонка телефона, который так и не раздавался?       Он посмотрел на пальцы Мегуми, все еще сжимающие папку. Он вспомнил, как эти пальцы болезненно держали дирижерскую палочку в начале пути, и как уверенно они рассекают воздух сейчас. Вспомнил часы, проведенные в репетиционном зале, когда единственным звуком был стук его собственного метронома и прерывистое дыхание ассистента. Эти пять месяцев не были просто работой, в которой Нанами вкладывался по долгу службы. Дирижер осознавал, что Мегуми спас его от безумия в те первые недели после отъезда Годжо, заставив сфокусироваться на чужом росте. И теперь настала очередь Нанами отдать долг.       — Какого числа состоится мастер-класс? — спросил он, беря в руки ежедневник.       Лицо Мегуми неуловимо изменилось: напряжение вокруг губ чуть спало, а в глазах мелькнула робкая надежда.       — Двадцать восьмого. В три часа дня. В малом концертном зале университета.       Нанами открыл ежедневник, пролистав страницы до нужной даты. Страница была девственно чиста — никаких репетиций, никаких встреч со спонсорами. Он взял перьевую ручку и аккуратным почерком вывел: «Мастер-класс Фушигуро».       — Я буду там, но с одним условием. Ты соглашаешься на предложение завтра же утром. А начиная со следующей недели, мы удваиваем часы индивидуальных занятий. Мы разберем эту симфонию так, что ты сможешь дирижировать ею с закрытыми глазами.

***

      Пар от тушеной свинины поднимался к потолку, смешиваясь с запахом дешевого угля и жженого масла. Ресторан в старом квартале Гуанчжоу давно закрылся для обычных посетителей, но ради важного гостя хозяин согласился держать кухню открытой до полуночи. Годжо сидел в самом углу, под тусклой лампой в бумажном абажуре, которая тихо гудела от перепадов напряжения. Перед ним стояла глубокая пиала с нетронутым супом, на поверхности которого уже застывала тонкая пленка жира, и глиняный чайник с горьким, вяжущим пуэром. Руки, онемевшие после концерта, лениво перебирали бамбуковые палочки, катая их по липкой клеенке.       Аплодисменты, которые еще три часа назад сотрясали стены концертного зала, казались далеким шумом, будто их записали на пленку и прокрутили под водой. Гастроли в Китае отдавались в теле мучительной лихорадкой. Пекин, Шанхай, Чэнду, теперь вот Гуанчжоу — города слились в потоке одинаковых пятизвездочных отелей с запахом хлорки, безликих гримерок и неповоротливых роялей, которые приходилось укрощать на глазах зрителей. Годжо победил, и в этом нельзя было усомниться. Газеты называли его турне прорывом десятилетия, билеты перепродавались за безумные деньги. Менеджеры подсчитывали прибыль, качали головами и строили планы на осенние стадионы, словно Годжо был не живым человеком, а племенным жеребцом, который неожиданно пошел в рост и начал приносить золотые кубки. Месяц непрерывной игры стер подушечки пальцев до тонкой красноты, и каждое прикосновение к холодному дереву стола отдавалось в запястьях тупой болью. Это была плата за независимость, о которой он так красиво рассуждал в журналах, но сейчас она ощущалась огромной степью, где не за что зацепиться глазу.       Хозяин заведения, пожилой китаец с серыми от постоянной работы руками, молча подошел к столу и поставил рядом с пиалой маленькую плошку с маринованным имбирем. Он не знал, кто такой этот высокий парень в дорогом, но измятом костюме, и ему было плевать на его концерты. Старик просто видел усталость — ту самую, глубокую, крестьянскую усталость, которая заставляет человека часами смотреть в одну точку, не замечая остывающей еды. Годжо даже не поднял головы, только кивнул, благодаря за вежливость. Палочки в его руке наконец замерли. В равнодушной тишине Годжо отчетливо понял, что весь музыкальный фурор — это просто хорошо отрепетированный фокус, который он показывает толпе, чтобы не сойти с ума от собственного бессилия.       Завтра утром самолет унесет его обратно в Токио. Месяц китайского турне подошел к концу, уступив место японской части гастролей, но мысль о возвращении домой не приносила облегчения. Наоборот, Годжо чувствовал нарастающий страх перед встречей, которая должна была состояться в их доме в Митака. Как они будут смотреть друг другу в глаза после всего, что было сказано и не сказано? Годжо представил, как Нанами встретит его у порога, заберет чемодан, спросит про дорогу — все тем же вежливым голосом, каким он разговаривает с оркестром. Эта вежливость пугала больше любого скандала, потому что за ней скрывалась непреодолимая яма, которую они сами же и вырыли, пытаясь защитить свою жизнь от чужих глаз.       Что он вообще мог сделать?       Написать, что он вылетает завтра в девять?       Нанами и так это знает — расписание концертов висит на стене в его кабинете.       Сказать, что он устал?       Это прозвучит как жалоба ребенка, который сам напросился на тяжелую работу.       Годжо поднялся, оставив на столе несколько купюр, которые хозяин заведения принял со сдержанным поклоном. На улице было темно, асфальт блестел от недавнего дождя, отражая неоновые вывески соседних лавок. Воздух в Гуанчжоу пах речной тиной и бензином — запахами огромного города, которому не было дела до одиночества японского пианиста. Годжо пошел по переулку, засунув руки в карманы брюк, чувствуя, как под ногами хрустит мелкий мусор. Через несколько часов начнется регистрация на рейс, и ему снова придется натужно улыбаться камерам в аэропорту Ханеда и делать вид изо всех сил, что все идет по плану. Но сейчас, в этой темной подворотне, он был просто человеком, который заблудился в собственной лжи и не знал, как вернуться назад.       Единственное, что удерживало его от того, чтобы просто не рухнуть на землю, было знание, что Нанами сейчас тоже плохо. Шоко рассказала ему по телефону неделю назад, обронив фразу в конце очередного разговора, когда Годжо спросил, как там оркестр. «Оркестр в порядке, — сказала она с той особенной, нарочито беззаботной интонацией, которая всегда означала, что она говорит не всю правду. — А вот маэстро, похоже, решил, что работа — лучший способ искупления. Он в кабинете до полуночи, Мегуми уже боится к нему заходить, и, кажется, он вообще забыл, как выглядит нормальный сон». Годжо слушал ее, представляя себе хмурое, осунувшееся от стресса лицо дирижера, и внутри разливалось тепло, которое он не хотел признавать — облегчение от того, что Нанами страдает. Это было уродливое и эгоистичное чувство, но оно приносило с собой мгновение успокоения. Он не был один в своей боли. Дирижер не отмахнулся от него, не перечеркнул их историю как досадное недоразумение.       Нанами задыхался там, в своем кабинете, без него, и эта мысль утешала Годжо.       Дорога до отеля была неблизкой, но оставаться в запертом номере или сидеть в лобби под кондиционерами не хотелось — там мысли начинали ходить по кругу, как слепая собака на привязи. Телефон в кармане брюк изредка вибрировал от уведомлений местных новостных каналов, но Годжо даже не доставал его. Все важные слова уже были сказаны, записаны на диктофон и напечатаны на плотной бумаге, которую теперь не вырубишь никаким топором. Он остановился на углу невысокого кирпичного здания, где прямо на тротуаре стояли три пластиковых стола под выцветшими красными зонтами. Это была типичная уличная лапшичная для рабочих: повар в грязном фартуке громко шлепал тестом по деревянной доске, а редкие посетители сидели, низко согнувшись над мисками. Годжо вытащил телефон, чтобы вызвать машину через приложение, но связь в этом квартале работала скверно, маркер на карте никак не мог определить его местоположение. Он выругался сквозь зубы и прислонился к щербатой стене, покрытой слоем многолетней копоти. Пришлось ждать свободного такси, которое могло случайно завернуть в тупик.       Именно тогда его взгляд зацепился за крайний столик, стоявший под желтой лампочкой, вокруг которой вились мелкие ночные мошки. Там сидели двое. Старик в потертой майке и его жена — маленькая, высохшая китаянка с седыми волосами. Перед ними стояла большая тарелка с рисом и тушеными овощами. Старик пытался держать ложку, но его рука ходила ходуном, совершая мелкие, частые и совершенно неуправляемые движения. Пальцы судорожно сжимали пластиковый черенок, ложка билась о край тарелки с раздражающим стуком, и крупинки риса сыпались по столу. Каждое движение давалось ему с таким трудом, что на лбу выступили крупные капли пота, а шея напряглась, обнажая тонкие, как веревки, сухожилия. Годжо замер, не в силах отвести глаз от этой картины. Его собственная рука непроизвольно сжалась в кулак до боли в суставах, ногти вонзились в ладонь. Он слишком хорошо знал этот стук, надрывистый ритм, когда тело отказывается подчиняться голове, когда простая чашка чая превращается в непреодолимое препятствие. Это была дистония, старая знакомая, которая ломала его жизнь последние полгода. Годжо всегда казалось, что если кто-то увидит его в таком состоянии — беспомощным, трясущимся, неспособным удержать даже стакан воды, — то все кончится. Для него болезнь была позорным клеймом, которое нужно прятать любой ценой, будь то высокомерие или ложь.       Но у этого столика все было по-другому. Женщина не смотрела на мужа с тем скорбным состраданием, которого Годжо так боялся встретить в глазах близких. Она вообще не делала из этого трагедии. Когда старик в очередной раз пронес ложку мимо рта, едва не ткнув ею себе в глаз, жена без суеты протянула руку и перехватила его запястье. Ее пальцы — бледные от старости, с узловатыми суставами — уверенно легли на его дрожащую кисть, гася безумное колебание своей тяжестью. Она помогла ему донести еду до рта, а свободной рукой взяла салфетку и промокнула каплю соуса, повисшую на его подбородке. При этом старушка что-то негромко сказала на местном диалекте и улыбнулась — простой, будничной улыбкой, в которой не было ни капли жертвенности. Это было так же естественно для нее, как дышать или мыть посуду после ужина. Годжо огляделся по сторонам, ожидая увидеть на лицах посетителей брезгливость, насмешку или хотя бы неловкость, с которой здоровые люди обычно отворачиваются от калек. Но никому не было дела. Сосед за другим столом, толстый мужчина в мокрой от пота рубашке, продолжал шумно втягивать в себя лапшу, не отрываясь от экрана своего смартфона. Повар за стойкой курил, глядя куда-то поверх крыш домов. Мир вокруг не рухнул от того, что у одного старика тряслись руки. Жизнь продолжала идти своим чередом, шумная, безразличная к чужим недугам.       В Годжо ядовитым плющом прорастала зависть к пожилой паре, у которой не было ничего, кроме дешевой забегаловки и одной тарелки риса на двоих. Они сидели здесь, на промозглой улице, открытые всем ветрам и взглядам, и им не нужно было ничего доказывать. Старик не пытался казаться великим, он просто хотел есть, и его жена помогала ему в этом без лишних слов. А Годжо построил вокруг себя замок из притворства, поведал в десятках интервью о своей «независимости» и «свободе», рассорился с единственным человеком, который действительно его любил, — и ради чего? Чтобы стоять сейчас под дождем вдали от родины, пряча дрожащую руку в кармане, как украденные деньги? Он вновь вспомнил Нанами, теплые ладони, которые ложились на его плечи после трудных концертов, мягкий голос в темноте спальни. Вспомнил, как дирижер сидел на краю больничной койки в Берлине, когда Годжо лежал с иглами в руке после сеанса микротоковой терапии, и Нанами молча гладил его по голове, гордый за его стойкость духа перед лицом болезни. Нанами никогда не упрекал его, никогда не смотрел как на непомерное бремя, даже когда Годжо в ярости швырял ноты на пол, не в силах сыграть простую гамму. Дирижер просто был рядом, готовый разделить с ним любую тяжесть, но Годжо сам вырвал свою руку из его ладони, решив, что гордость важнее их будущего. Он испугался стать слабым в глазах того, кого боготворил, и теперь эта трусость возвращалась к нему в виде сухих сообщений на экране телефона.       В конце переулка мигнули фары такси.       Годжо будто в тумане сделал шаг вперед, выходя из тени здания на свет уличного фонаря. Водитель заметил его и прижался к обочине, подняв тучу брызг из лужи. Пианист бросил последний взгляд на столик под красным зонтом. Женщина как раз забирала у мужа пустую тарелку, а старик сидел, откинувшись на спинку пластикового стула, и его лицо казалось безмятежным, несмотря на то, что его рука все еще продолжала дрожать на колене. Годжо сел на продавленное сиденье, дверь захлопнулась с металлическим стуком, отрезая пианиста от шума улицы, запаха лапши и вида пожилой пары, которая только что без единого слова разрушила его представления о собственной силе. Машина плавно тронулась, разворачиваясь в узком проезде. Годжо уткнулся лбом в стекло, глядя, как размываются в темноте огни ночного Гуанчжоу, унося его к утреннему рейсу, где его никто не ждал.

***

      Студенты жались в редких пятнах тени от чахлых деревьев, их голоса тонули в шуме уличного движения. Нанами стоял у подножия широкой лестницы и смотрел на массивные двери корпуса Токийского университета искусств, ожидая появления Мегуми. Ему хотелось лично убедиться, что все будет подготовлено идеально — от расположения пульта до настройки инструментов — чтобы снять с Мегуми хотя бы ту малую часть стресса, который тот нес на своих плечах. Он знал, как много значат мелочи для человека, стоящего перед своим первым серьезным испытанием: правильно отрегулированное кресло, четко размеченная партитура, тишина до того, как зазвучит первая нота. И если он не мог дать Мегуми уверенности в себе, он мог дать ему порядок. Эти хлопоты навевали воспоминания о его первом выступлении, когда он стоял за пультом, чувствуя, как дрожат колени и пот заливает глаза, а рядом не было никого, кто мог бы поправить ему костюм или просто сказать, что все будет хорошо. Он был один, вынужденный справляться с хаосом внутри и снаружи, и эта пустота оставила в нем шрам, который не зажил до сих пор.       Среди пестрой толпы студентов Нанами заметил фигуру, которая явно выбивалась из общего ритма. Девушка топталась у левого края лестницы, подальше от курящих групп. Она поправляла ремешок сумки, переступала с ноги на ногу, оглядывалась по сторонам, будто выискивая кого-то. Нанами узнал ее не сразу — Цумики, старшая сестра Мегуми. Они виделись мельком в коридорах NHK, когда она заносила брату забытые ключи или контейнеры с едой. На ней было простое светлое платье, волосы собраны в тугой узел на затылке. Она выглядела испуганной, словно птица, случайно залетевшая в чужое гнездо и теперь не знающая, как выбраться. Студенты проходили мимо нее, задевая плечами, она извинялась, делала шаг назад и упиралась спиной в нагретый парапет.       Нанами медленно пошел в ее сторону, обходя первокурсников с виолончельными футлярами. Цумики заметила его, на лице мелькнуло узнавание, затем растерянность, а после — неловкая улыбка, которая не коснулась глаз.       — Здравствуйте, Нанами-сан, — голос у нее был сорванный.       — Добрый день. Не ожидал вас здесь увидеть. Вы пришли поддержать брата?       Она опустила взгляд на землю, нервно ковыряя носком туфли трещину в асфальте.       — Я... да. То есть, я хотела. Но, наверное, мне лучше уйти, — на скулах Цумики выступил нездоровый румянец. — Он просил не приходить, а я все равно приперлась. Дурацкая привычка. Подумала, что ему будет спокойнее, если кто-то из своих будет в зале.       Она говорила быстро, пальцы теребили замок на сумке. В ее словах не было злости на брата, только глухая обида человека, который давно смирился со своей ролью второго плана. Сам Нанами мало что знал о Цумики, кроме того, что невольно слышал в коридорах и от самого Мегуми: она была стюардессой в частной авиации — работа, которая, по идее, должна была идти ей, делать ее образ ярче и уверенней. Но в глазах Мегуми она лишь ухудшала положение их семьи. Он никогда не говорил об этом прямо, но в его голосе, когда он упоминал сестру, проскальзывала горечь, словно выбор Цумики казался ему очередным доказательством того, что их отец, если бы был жив, разочаровался бы в них обоих. Нанами смотрел на девушку перед собой, на то, как она стыдливо не смела поднять головы, словно готовилась к удару, и на него накатывало тошнотворное чувство дежавю. Он уже видел это лицо, безнадежный блеск в глазах человека, который пришел поддержать кого-то, но сам отчаянно нуждался в поддержке.       — Мегуми очень волнуется, — ровно произнес Нанами. — Когда человек в панике, он отталкивает тех, перед кем ему стыдно выглядеть слабым. Вы для него — дом. А здесь он пытается доказать, что чего-то стоит в профессии. Если он увидит вас в зале, он будет думать не о партитуре, а о том, как вы на него смотрите. Это попытка защитить себя от лишнего давления.       В глазах Цумики стояли слезы, но она упрямо заморгала, не давая им пролиться. Слова дирижера не принесли ей радости, но, кажется, сняли часть тяжести, которая давила на нее последние полчаса. Она кивнула, вытирая свои ладони о ткань платья.       — Наверное, вы правы. Ладно, я тогда пойду. Скажите ему потом... нет, ничего не говорите.       Она уже собиралась развернуться в сторону метро, но тут же остановилась. От перекрестка к университету шел Мегуми, он двигался механически, как робот, у которого садится батарея. Лицо серое, скулы заострились, под мышками на рубашке расплылись темные пятна пота. В одной руке он намертво сжимал дирижерскую палочку, даже не убрав ее в футляр, в другой — растрепанную партитуру. Он смотрел прямо перед собой, не замечая ни толпы, ни жары, ни здания впереди. У него было туннельное зрение человека, идущего на эшафот. Цумики тут же подалась вперед, ее губы приоткрылись, готовые окликнуть брата. Взгляд Мегуми скользнул по ее лицу, не задержавшись ни на секунду, словно она была бетонной клумбой или фонарным столбом. Ни кивка, ни изменения в ритме шагов. Он просто прошел мимо, толкнул двери университета и скрылся в прохладном полумраке холла.       Цумики застыла на месте, лицо побелело, словно холод, исходивший от брата, коснулся ее кожи, оставляя на ней невидимые ожоги. Она поправила сумку, пытаясь вернуть себе ускользающее достоинство, и сделала неровный шаг в сторону. Она собиралась уйти с позором, раствориться в токийской толпе, стать еще одной безымянной фигурой, которая не смогла переступить порог мира высокого искусства. Нанами смотрел на ее узкую спину, как она глотает боль, заставляя себя смириться с тем, что брат вычеркнул ее из этого момента. В ее покорности было что-то глубоко неправильное — что-то, что царапало дирижера изнутри ржавым гвоздем. Нанами не мог злиться на Мегуми за жестокость, но и стоять в стороне, глядя, как девушка уходит, он тоже был не в силах.       — Останьтесь, — голос Нанами прозвучал достаточно громко, чтобы перекрыть вой машин на перекрестке.       Цумики обернулась, на ее лице читалось недоверие.       — Зал большой, — продолжил дирижер, делая шаг к дверям корпуса. — Там есть балкон. Студенты туда обычно не поднимаются — им лень тащиться по лестнице. Если вы сядете в последнем ряду, он вас не увидит со сцены. Софиты бьют прямо в глаза, дальше третьего ряда партера все сливается в черное пятно. Вы проделали долгий путь, будет глупо возвращаться ни с чем. Пойдемте.       Он не стал дожидаться ответа, просто повернулся и пошел к входу.       Нанами знал, что порой людям нужен не совет, а разрешение. Разрешение нарушить правила, разрешение быть рядом с теми, кого они любят, даже если их об этом не просили. У Мегуми не было никого, кроме этой уставшей стюардессы, которая не отличала Моцарта от Гайдна, но которая притащилась сюда по жаре просто потому, что это было важно для ее брата.       Балкон был пуст. Внизу, в оркестровой яме, студенты настраивали инструменты — разрозненная какофония писков и гудения. Нанами указал Цумики на кресло в самом углу, скрытое за массивной колонной. Девушка села, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники. Она смотрела на дирижерский пульт, и в ее глазах стоял такой первобытный ужас, словно там находилась гильотина. Дирижер опустился в соседнее кресло, чувствуя, как внутри ворочается тяжелое чувство сопричастности. Мегуми был до боли похож на него самого в юности. Тот же животный страх перед провалом, желание доказать всему миру свою значимость, вытравить из себя все, что могло выдать происхождение. Мегуми стыдился сестры не потому, что она была плохой, а потому, что она была напоминанием о той жизни, которую он пытался оставить позади. О квартире с тонкими стенами, дешевой еде и долгах отца. Искусство требовало чистоты — чтобы ты был пуст и готов наполниться только им. И Мегуми опустошал себя, отрезая куски прошлого, надеясь, что так ему будет легче лететь. Нанами знал цену этого полета. Он сам когда-то расплатился той же монетой.       Шестнадцать лет назад он стоял по ту сторону оркестровой ямы. Это был его первый большой концерт в консерватории. Весна, дождь барабанил по окнам фойе, превращая свет уличных фонарей в размытые желтые пятна. Кенто тогда было девятнадцать. На нем был взятый напрокат фрак, который жал в плечах, а воротничок рубашки натирал шею до красных полос. Он стоял у входа в зал, сжимая в руке влажный от пота платок. Вокруг шептались студенты, смеялись преподаватели, разгуливали меценаты. Это был мир, в который Кенто изо всех сил хотел вписаться. Мир, где говорили о партитурах Малера и летних фестивалях в Зальцбурге, а не о ценах на бензин и скидках в супермаркете. Именно тогда, сквозь толпу элегантной публики, он увидел его — Нанами Хироши стоял возле мраморной колонны, вцепившись в нее так, словно боялся, что если отпустит, его унесет течением.       На нем был плотный серый пиджак. Кенто знал этот пиджак. Отец купил его десять лет назад для похорон деда и с тех пор надевал только на самые важные события. Пиджак был откровенно велик в плечах, ткань лоснилась на локтях, а брюки не совпадали по тону. Но хуже всего был букет. Хироши держал в руках три красные гвоздики, завернутые в прозрачную шуршащую пленку с аляповатыми золотыми звездами — такие продавались в круглосуточных киосках у метро за копейки. Отец переминался с ноги на ногу, его грубые мозолистые руки клерка страховой компании нелепо смотрелись на фоне тонких стеблей. Он оглядывался по сторонам, и на его лице читалась смесь глубокой растерянности и щенячьей гордости. Он пришел посмотреть на сына. Отпросился с работы, проехал через весь город, купил гвоздики, чтобы сказать: «Я здесь, я горжусь тобой».       Кенто стоял в десяти шагах от отца, чувствуя, как его душит горячая волна стыда. Мимо прошел профессор скрипки, кивнул ему и мазнул пренебрежительным взглядом по фигуре Хироши. Кто-то из сокурсников, чьи родители владели сетью клиник, громко рассмеялся совсем рядом. Перед глазами Кенто начали плясать пятна света, казалось, он вот-вот рухнет в обморок от перенапряжения. Он любил отца всем сердцем. Он помнил, как Хироши молча подсовывал ему купюры на новые ноты, отказывая себе в покупке галстука для работы или банке пива перед ужином. Помнил, как мать, Юкико, гладила этот самый серый пиджак накануне вечером, приговаривая, что Кенто будет рад их видеть. Но сейчас, в этом фойе, среди мрамора и бархата, ему хотелось только одного — чтобы этот неуклюжий человек с дешевыми цветами исчез. Провалился сквозь землю. Растворился.       Отец повернул голову, и их взгляды встретились.       Лицо его просияло, губы зашевелились, складываясь в имя сына.       А Кенто отвернулся.       Он просто развернулся на каблуках и пошел в сторону служебных помещений. Он слышал, как за спиной шуршит пленка. Слышал, как кто-то из толпы недовольно цыкнул, когда Хироши, видимо, задел кого-то плечом, пытаясь протиснуться следом. Кенто нырнул за дверь с табличкой «Только для персонала», привалился к ней спиной и закрыл глаза. Сердце колотилось в горле, тело казалось совершенно чужим. Он сбежал. Бросил отца одного в толпе людей, которые смотрели на него как на пустое место. После концерта, когда Кенто вышел к зрителям, отца уже не было. На вахте ему передали гвоздики — пленка была помята, один стебель надломлен. Вахтер сказал, что какой-то мужчина просил передать это «дирижеру Нанами», извинился и ушел, даже не дождавшись конца выступления. Кенто выбросил цветы в урну за углом консерватории. Он так и не смог заставить себя принести их домой.       Семья Нанами была далека от музыки, как далека земля от звезд.       Отец проработал до преклонных лет в небольшой компании, день за днем перебирая чужие иски и заполняя однообразные формуляры, а мать посвятила себя дому, умея растянуть скудную зарплату так, чтобы сын ни в чем не нуждался. Родители не понимали его увлечения — для них музыка была чем-то эфемерным и неперспективным, но они поддерживали Кенто, отдавая последнее, чтобы он мог ходить на уроки к частным преподавателям, покупать пластинки и слушать записи великих оркестров. Кенто вырос с грызущим чувством вины, что обременяет их, что его мечта стоит слишком дорого, и он поставил себе целью вернуть все с лихвой — каждую потраченную иену, каждый отказ от отдыха, каждую бессонную ночь, которую они провели в тревоге за его будущее. Он содержал родителей по сей день, переводил деньги на их счет в начале месяца, покупал путевки в санатории и оплачивал лечение, словно надеясь, что эти транзакции смогут погасить тот долг, который он носил в себе. Долг за каждый момент, когда он стыдился приглашать их на выступления, за каждое отвернутое лицо и яростное нежелание впускать их в свою жизнь.       Хироши и Юкико никогда явно не показывали свою боль и разочарование, прекрасно понимая, почему сын избегает их на публике. Музыкальная индустрия Японии тех лет была полна гнилых предрассудков, от которых общество не смогло отказаться даже сегодня: происхождение, связи, фамилии, выгравированные на табличках у дверей профессорских кабинетов, — все это значило больше, чем талант и труд. Кенто слишком боялся осуждения однокурсников — выходцев из музыкальных или шоу-бизнес династий, боялся, что они увидят в нем самозванца, который не имеет права руководить ими как дирижер. Ему потребовались долгие годы, чтобы добиться карьерных высот, окрепнуть и заиметь собственный вес на большой сцене, и только тогда перестать скрывать правду о семье. Но даже сейчас, когда он мог позволить себе привести родителей в любой зал и представить как самых важных людей в своей жизни, он едва смог избавиться от чувства, что предал их в самый трудный час.       Внизу раздался стук дирижерской палочки по пюпитру.       Нанами вынырнул из воспоминаний. Цумики подалась вперед. В оркестровой яме воцарилась тишина. Мегуми стоял за пультом, его рука с палочкой замерла. Он смотрел на музыкантов, и в этой паузе, растянувшейся на несколько секунд, решалось все.       — Давай, — выдохнула Цумики, и в ее голосе было столько любви, что у Нанами свело челюсти.       Он смотрел на Мегуми и видел в нем того девятнадцатилетнего мальчишку во фраке с чужого плеча. Мальчишку, который думал, что если отречется от корней, то станет великим. Нанами знал правду: отречение не делает тебя великим. Оно просто делает тебя пустым, оставляет дыру в груди, сквозь которую потом годами сквозит ледяной ветер, и никакие аплодисменты не могут заглушить этот вой. Он пожертвовал отцом ради статуса и славы. Позже он пожертвовал Годжо ради того же.       Мегуми резко опустил руку, оркестр выдохнул первым аккордом. Звук ударился о стены зала — тяжелый и плотный. Юноша взмахнул палочкой, подчиняя себе хаос, заставляя десятки людей дышать с ним в одном ритме. Цумики закрыла лицо руками, ее плечи мелко затряслись в беззвучном плаче. Музыка заполняла зал, Бетховен гремел, требуя жизни и крови. Нанами сидел в темноте балкона, слушал, как его ученик ведет оркестр, и чувствовал, как внутри него что-то ломается. Гвоздики в мусорном баке. Заголовок глянцевого журнала на кухонном столе. Дом в Митака. Все это звенья одной цепи. Он учил Мегуми держать темп и контролировать баланс струнных, но забыл научить его главному — как не предать самого себя, когда страх сжимает горло.       Потому что сам этого так и не понял.