———

«Милый, Вот, прими мой братский поцелуй!»       Земля растерзана, земля дымится. Вдали еще стонет почва: разрывают пушечные ядра. Колеса груженных телами повозок давят траву, артиллерия вдалеке протаптывает тропы, которых там никогда не было и могло бы не быть.       Что останется на этом поле, когда Война закончит трапезу и отправится к следующему столу? Вмятины, разрывы, колеи, завалы. Кровь, пролитая на зеленую скатерть, - у Войны ужасные манеры. Чего стоит каждая рана? Для Природы – ничего. Ни копейки, ни франка, ни соверена. Так, царапинка. Природа не знает ран, и всё для неё – часть ландшафта. Вулканы извергаются, подземные плиты сталкиваются; земля содрогается, леса воспламеняются; пустыни раскаляются под зноем, ледники трескаются на краю мира, гудя. Вмятины, разрывы, колеи, завалы, - порастут бурьяном, и через несколько десятилетий растворятся в плоти земной, - никто уже не разглядит борозду от проехавшей пушки.       И тел не останется, - всех проглотит земля. Кто не уедет на повозке, уложенный в посмертные объятия, - растает под солнцем, уйдет в почву. Природа – заботливый могильщик: укроет зеленым саваном, оставит цветы, согреет окоченевшие мышцы. Оплачет дождем, если сизый дым начнет раздражать небесные глаза.       Природа не знает ран. Война ранит лишь людей.       На земле - тело. Белокурая голова запрокинута. Мускулы на молодом лице напряжены, брови изломлены, сухие губы приоткрыты. Выражение боли. Но кожа, - ко‌жа еще румяная, сосуды еще налиты кровью, - жив или медленно умирает?       Молодой солдат припадает к груди другого, склоняет медную макушку. По виску бежит кровь, пыльный мундир разит порохом: сам истощен, но левой рукой прикрывает, приобнимает светлую голову другого, - защищает. Щекой к щеке. Приподнимает правую ладонь, тянет её к лицу, искаженному болью, - гладит по щеке, по виску, по лбу. Всматривается в дорогое лицо. Родные черты. Поправляет спутавшиеся локоны. Вслушивается.       Вдох. Dieu! Дышит. Хрипло, судорожно, царапая горло, - но дышит.       Солдат жмется крепче, сжимает руками. Улыбается дрожащими губами, прижимается соленой щекой. Зовет по имени срывающимся шепотом – горло осипло от крика, дыма. И целует, - отчаянно, крепко, - в скулы, в брови, в веки, в переносицу, в лоб, в краешек лба.       Милый, любимый друг. Пусть только не умирает. Не сейчас и не здесь, не под гул далеких взрывов и не на сухой земле. Пусть не окажется в повозке, сваленный на десятки других тел и укрытый парусиной. Не сейчас, когда под губами еще чувствуется тепло кожи и бьется жилка. Пусть примет этот непоследний братский поцелуй.       Милый. Любимый друг.