Вернутся к фанфику

Глава 2: Погребальный звон.

9 марта 2026, 17:54
      Тяжелые сапоги Гаошуня оставляли на светлом мраморе коридора грязные, серые следы. От него пахло гарью так сильно, что встречные слуги испуганно прижимались к стенам. Он не замечал их. В его руках, обернутый в кусок чистого шелка, лежал обугленный кожаный сверток — то немногое, что не превратилось в пепел в комнате Маомао.       У дверей личных покоев Женьши стража расступилась без лишних слов. Гаошунь толкнул тяжелые створки и замер на пороге.       В комнате царил удушливый полумрак. Единственным источником света была догорающая жаровня, отбрасывающая на стены длинные, дерганые тени. «Лунный принц» сидел в глубоком кресле у окна. Он не обернулся. Его фигура, задрапированная в ночную одежду из темного атласа, казалась частью ночи.       — Господин, — голос слуги прозвучал хрипло. Он подошел к массивному столу из черного дерева и осторожно, словно хрупкий хрусталь, положил на него сверток. — Это нашли под обломками балки. Её аптечка. И.… шпилька. Серебро погнулось, но уцелело.       Женьши медленно, почти механически повернул голову. Свет пламени скользнул по его лицу, обнажая пугающую бледность и абсолютно сухие, лишенные блеска глаза. Он посмотрел на вещи, но не сделал ни единого движения, чтобы коснуться их.       — Положи это здесь, — произнес Женьши. Его голос был ровным, пугающе монотонным. — Спасибо, Гаошунь. Ты можешь идти.       Но он не шелохнулся. Внутри него зудело профессиональное чутье. Что-то было не так. Не в пепелище, а в этом человеке перед ним.       — Господин... на месте пожара есть странности. Я осмотрел замок на двери. Язычок утоплен. Она не была заперта изнутри, хотя служанки говорят, что Маомао всегда закрывалась на ночь. И... — Гаошунь помедлил, его рука непроизвольно дернулась к рукаву, где лежал медный флакон со снотворным. — Мне кажется, расследование необходимо. Если кто-то вошел к ней до начала огня...       Женьши медленно поднялся. Он был выше своего слуги, и сейчас, в полумраке, высокая фигура накрыла его тенью.       — Расследование? — господин сделал шаг вперед. В его взгляде не было скорби, только ледяная, острая сосредоточенность. — Зачем, Гаошунь? Чтобы найти виноватого в том, что небо решило забрать её?       — Но факты... — слуга почувствовал, как по спине пробежал холод. — Флакон, положение тела... всё указывает на то, что она не пыталась спастись.       — Гаошунь, — Женьши перебил его, и в этом мягком произношении имени прозвучала неприкрытая угроза. — Маомао мертва. Это факт, подтвержденный лекарями. Дворец и так гудит от сплетен. Ты хочешь, чтобы имя Его Высочества полоскали в связи с «подозрительной смертью» служанки? Чтобы пошли слухи о ядах и интригах?       Гаошунь замер. Он смотрел на чистые, идеально ухоженные руки Женьши, на его безупречный халат. Пока весь павильон боролся с огнем, его господин, казалось, даже не запылился. В груди шевельнулось подозрение, от которого захотелось помыть руки: «Он не хочет расследования не потому, что ему больно. Он хочет, чтобы всё это просто исчезло. Словно эта смерть ему... удобна?»       Эта мысль была настолько кощунственной, что тот подавил её. Он не знал про подвал. Он думал о чем-то гораздо более простом и страшном — о холодном политическом расчете или безумии, которое заставило просто вычеркнуть человека.       — Я понял, господин, — Гаошунь низко склонил голову, скрывая свои глаза. — Простите мою навязчивость. Утрата мешает мне мыслить трезво.       — Именно, — Женьши снова сел, возвращаясь к созерцанию темноты за окном. — Иди. Подготовь всё к похоронам на рассвете. Церемония должна быть быстрой. Тело в ужасном состоянии, не стоит мучить людей зрелищем. И отправь гонца к Луомэню.       Напиши, что я лично прошу его присутствовать. Мы должны проявить уважение к его потере.       Гаошунь пятился к двери, не разгибая спины. Флакон в его рукаве казался раскаленным углем, но он так и не достал его. Он понял: в этой комнате правда никому не нужна.       Выйдя в коридор, он прислонился затылком к стене. Его трясло.       «Зачем звать отца так быстро? Зачем хоронить на рассвете?» — вопросы роились в голове, но ответов не было. Было только ощущение липкой, невидимой паутины, которая окутывала всё это дело.       Он вышел на крыльцо главного корпуса, где ночной воздух, еще хранивший запах гари, хлестнул его по лицу. Предрассветные сумерки окрашивали дворцовые крыши в мертвенно-серый цвет.       У подножия лестницы ждал гонец. Лошадь нервно перебирала копытами, выдыхая облачка пара.       — Ступай, — голос Гаошуня был сухим, как треск старой кости. Он протянул гонцу запечатанный свиток. — В Квартал удовольствий. Найди аптекаря Луомэня. Скажи... — он запнулся, и на мгновение его железный самоконтроль дал трещину. — Скажи, что Его Высочество Женьши просит его прибыть немедленно. И пусть возьмет с собой белые одежды.       Гонец поклонился, вскочил в седло и исчез в тумане, окутавшем ворота. Гаошунь смотрел ему вслед, пока звук копыт не затих. Флакон в его рукаве всё еще жег кожу, напоминая о несказанных словах, но приказ был отдан. Машина дворцового ритуала пришла в движение.

***

      Церемония на рассвете была подчеркнуто тихой и пугающе быстрой. Место для погребения выбрали на дальнем краю дворцового кладбища, где старые сосны закрывали небо своими корявыми ветвями. Здесь не было пышных стягов или толпы придворных — лишь несколько служанок из Нефритового павильона, чьи тихие всхлипы тонули в шелесте хвои.       Гёкуе стояла чуть в стороне. Тонкая вуаль скрывала её лицо, но по тому, как дрожали её плечи, было ясно — она не просто соблюдает этикет. Она прощалась с кем-то, кто стал ей дорог.       Гроб был простым, из темного дерева. Его крышка была плотно заколочена, и по приказу Женьши её запретили открывать «во избежание лишних страданий от вида обугленных останков».       Когда из тумана показалась сгорбленная фигура Луомэня, воцарилась абсолютная тишина. Старик шел медленно, опираясь на бамбуковую трость. Его белые одежды казались слишком большими для его внезапно иссохшего тела. Он не плакал. Его лицо было бледным и пустым, словно из него разом выкачали всю жизнь.       «Лунный принц» стоял у самого края могилы. Он был безупречен в своем трауре. Каждая складка его одежд, каждый жест были выверены до миллиметра. Когда Луомэнь подошел, Женьши склонил голову в знак почтения — жест, который для человека его статуса был почти неслыханным.       — Мастер Луомэнь, — произнес Женьши, и его голос, чистый и мелодичный, разнесся под сводами деревьев. — Примите мои глубочайшие соболезнования. Потеря Маомао — это незаживающая рана для всего дворца. Она была исключительной. Луомэнь медленно поднял глаза. В этом взгляде не было подозрения, только бесконечная усталость человека, который пережил своего ребенка.       — Благодарю за ваши слова, господин, — голос старика дрогнул. — Небо дает, небо забирает. Видимо, её время в этом мире истекло слишком быстро. Женьши сделал шаг ближе и понизил голос:       — Я распоряжусь, чтобы вам выплатили компенсацию. Сумма будет достаточной, чтобы вы могли оставить работу и провести остаток дней в покое. Это меньшее, что я могу сделать.       Луомэнь слабо покачал смычками седых бровей.       — Спасибо, господин. Но золото не лечит сердце. Мне не нужны ваши деньги. Он перевел взгляд на гроб, который гвардейцы уже начали опускать на веревках в яму. Звук удара дерева о дно могилы отозвался глухим эхом.       — Скажите только... — старик запнулся, и его пальцы сильнее сжали набалдашник трости. — Осталось ли что-то от неё? Может, её ступка? Или хотя бы записная книжка? Я хотел бы... забрать домой частицу её труда. Чтобы пахло травами.       Женьши посмотрел в пустые глаза отца, которого он только что лишил единственной дочери, и его лицо не дрогнуло ни на йоту.       — Мне жаль, мастер Луомэнь. Пожар был беспощаден. Огонь уничтожил всё — и инструменты, и записи. Пепел и камень — это всё, что осталось в комнате.       Луомэнь покорно опустил голову.       — Понимаю. Пыль к пыли.       Гаошунь, стоявший за спиной Женьши, почувствовал, как внутри него всё скручивается от тошноты. Он вспомнил аптечку, лежащую в покоях господина. Он вспомнил шпильку. Ложь Женьши была такой гладкой, такой завершенной, что Гаошуню на мгновение стало страшно находиться рядом с ним.

***

      После того как последняя горсть земли скрыла гроб, Женьши вернулся в свои покои. Он закрыл за собой тяжелую створку дверей и прислонился к ней лбом. Звук задвигаемого засова отозвался в его сознании как финальный аккорд симфонии. В коридорах дворца еще шептались, еще смывали сажу с дорожек, но для него — там, снаружи — всё закончилось.       В покоях царила мертвая, душная тишина. Он не звал слуг. Он не хотел видеть их пустые, исполнительные лица. Медленно, стаскивая с плеч парадное одеяние, Женьши прошел к массивному шкафу из лакированного дерева. Его движения были точными, но в них сквозила странная, лихорадочная поспешность. Он достал кувшин с крепким рисовым вином, выбил пробку и сделал первый глоток. Жидкость обожгла горло, проваливаясь внутрь огненным комом.       Он сел за стол, на котором всё еще лежал сверток, принесенный Гаошунем. Обгоревшая кожа аптечки пахла смертью. Женьши протянул руку и коснулся погнутой серебряной шпильки. Холод металла отрезвлял.       — Похоронена, — произнес он в пустоту, и его голос показался ему чужим. — Стерта.       Он пил снова и снова, пока очертания комнаты не начали плыть. Алкоголь смывал остатки вины, оставляя лишь чистое, концентрированное чувство собственности. Он вспоминал лицо Луомэня на кладбище — эту тихую, покорную скорбь. Ему не было жаль старика. Напротив, он чувствовал презрение. Как легко ты её отдал, думал Женьши. Как быстро ты поверил в золу.       В его голове выстраивался план. Он не мог просто прийти к ней. Он должен был принести ей весть об её окончательном исчезновении.       Женьши встал, слегка пошатнувшись. Он подошел к накрытому столу, где стоял нетронутый обед, приготовленный для него. Сгреб в сторону фарфоровые чаши, выбрал самые дорогие закуски, ароматную утку и сладости, которые так любили наложницы высших рангов. Он аккуратно сложил всё на поднос, добавив к нему сверток с аптечкой.       Это был его триумфальный дар.       Он посмотрел на себя в зеркало. Глаза блестели от вина, щеки горели лихорадочным румянцем. Он выглядел как безумец, и это осознание вызвало у него резкий, короткий смешок.       — Ты проголодалась, маленькая аптекарша? — прошептал он своему отражению. — Сейчас ты узнаешь, как вкусно кормят мертвецов.       Он подошел к стене, нажал на скрытый выступ в резьбе. Панель отошла с едва слышным вздохом. Темнота прохода манила его, как раскрытая пасть зверя. Женьши подхватил поднос, сжал кувшин с остатками вина в другой руке и шагнул в проем.       С каждым шагом вниз, по мере того как воздух становился всё более сырым и холодным, его возбуждение росло. Он чувствовал себя богом, спускающимся в преисподнюю к своей единственной тени. Ступени плыли под ногами, но он не падал — его вела одержимость.       Перед дверью в подземелье он на мгновение замер. Сердце колотилось о ребра, перебивая шум крови в ушах. Он повернул ключ, и звук замка показался ему самым сладким звуком в мире.       Тяжелая дубовая дверь со скрежетом отворилась, пропуская внутрь полосу желтого света от факела в коридоре. Женьши переступил порог, едва не зацепив плечом косяк. Он небрежно швырнул ключ на стол — звон металла в тишине подземелья прозвучал как выстрел.       Маомао вздрогнула. Она сидела на полу, прислонившись спиной к холодному камню стены. За прошедшие часы она успела изучить каждый дюйм своей клетки, и появление тюремщика заставило её инстинктивно сжаться.       — Проголодалась? — Женьши с грохотом опустил поднос на стол. Фарфоровые чашки жалобно звякнули.       Он подошел ближе, обдавая её густым, едким запахом рисового вина и сырой земли. Его глаза блестели лихорадочным, нездоровым огнем, а прическа, обычно безупречная, была растрепана.       — Посмотри, что я тебе принес, — он вытащил из-за пазухи обгоревший кожаный сверток и швырнул его ей под ноги. Из свертка выкатилась погнутая серебряная шпилька. — Твоё наследство. Всё, что не успело превратиться в прах. Маомао замерла, глядя на изуродованное серебро. В груди похолодело.       — Откуда это?..       — С твоего пепелища, — Женьши опустился на стул напротив неё, широко расставив ноги. Он взял кувшин и сделал долгий глоток. — Знаешь, какой сегодня был рассвет? Серый. Холодный. Самое подходящее время, чтобы зарыть в землю пустой ящик.       Маомао резко выпрямилась, цепь на её запястье натянулась с коротким, резким лязгом.       — Похороны... уже были?       — О, ты пропустила всё самое интересное, — Женьши наклонился вперед, его лицо оказалось в считанных дюймах от её лица. В его голосе зазвучали вкрадчивые, ядовитые нотки. — Твой отец... Луомэнь. Я ожидал, что он будет рвать на себе волосы. Что он проклянет небо. Но знаешь, что он сделал?       Маомао затаила дыхание. Её сердце колотилось так сильно, что казалось, оно вот-вот проломит ребра.       — Он пришел в своих лучших белых одеждах, — продолжал Женьши, кривя губы в усмешке. — Спокойный. Почти равнодушный. Когда я предложил ему золото — гору золота в качестве компенсации за «несчастный случай» — он даже не колебался. Он взял свиток с печатью казначейства, поклонился и ушел. Ушел еще до того, как гвардейцы закончили бросать землю на гроб.       — Вы лжете... — прошептала Маомао. Её голос дрожал. — Он не такой. Он бы никогда не променял меня на деньги.       — Правда? — Женьши схватил её за подбородок, вынуждая смотреть прямо в его пьяные, расширенные зрачки. — А ты подумай, Маомао. Ты всегда была для него обузой. Ртом, который нужно кормить. Проблемой, которую нужно решать. Теперь у него есть покой и богатство. Он выглядел... облегченным. Словно с его плеч сняли тяжелую ношу.       — Замолчите! — Маомао ударила его по руке, пытаясь вырваться. — Это ваши фантазии! Он любит меня!       — Никто не любит тебя так, как я! — Женьши внезапно вскочил, опрокинув стул. Его голос сорвался на крик. — Гёкуе плакала пять минут, а потом начала обсуждать с фрейлинами, кто займет твое место в аптеке. Служанки из Нефритового павильона уже примеряют твои недогоревшие платки. Для них тебя больше нет, понимаешь? Ты — просто эпизод, который всем хочется поскорее забыть. Страница, которую перевернули!       Маомао затряслась. Ложь, густо замешанная на полуправде и его пьяной убежденности, начала просачиваться в её сознание, отравляя его. Она видела эти похороны — серые, быстрые, равнодушные. Она видела отца, уходящего прочь. Образы, навязанные Женьши, всплывали перед глазами, заменяя реальность.       — Нет... нет, — она закрыла уши руками, согнувшись пополам. Истерика накрыла её внезапно, как лавина. — Этого не может быть... Папа...       Она начала раскачиваться из стороны в сторону, издавая тихий, похожий на скулеж звук. Весь её мир, её логика, её опора — всё рухнуло под тяжестью осознания того, что снаружи её действительно больше не существует.       Женьши смотрел на неё, и его гнев внезапно испарился, сменившись чем-то еще более пугающим — хищной нежностью. Он опустился на колени рядом с ней на холодный пол.       — Ну всё, всё, — прошептал он, обхватывая её руками и притягивая к себе. — Глупая маленькая аптекарша... Ты видишь теперь? Мир жесток. Он забывает быстро. Но я здесь. Я никогда тебя не забуду.       Маомао продолжала содрогаться в рыданиях, её тело было обмякшим и беззащитным в его объятиях. Женьши шептал ей в волосы слова утешения, которые на деле были ядом: «Только мы двое», «Ты дома». Но стоило Маомао в порыве отчаяния попытаться оттолкнуть его, стоило её ногтям случайно задеть его щеку в попытке освободиться от этого удушающего «покоя», как напускная нежность Женьши испарилась, обнажив гнилое нутро.       Хмель ударил в голову с новой силой, превращая его любовь в ярость.       — Ах ты, дрянь... — прошипел он, и его голос больше не был мелодичным.       Он резко вывернул ей руку — ту самую, на которой была цепь. Серебро больно впилось в лучезапястный сустав, послышался сухой хруст. Женьши не просто отстранился — он швырнул её на кровать с такой силой, что голова Маомао ударилась о каменную стену.       — Я выкупил тебя у смерти! Я дал твоему никчемному отцу больше золота, чем он видел за всю жизнь! — он навис над ней, срывая с себя пояс. — А ты смеешь противиться?       Он схватил её за лодыжку и рывком стащил на край, так что её спина прогнулась под неестественным углом. С оглушительным треском Женьши рванул её одежду. Шелк и хлопок разлетелись в клочья, обнажая бледную, искусанную им же кожу. Маомао попыталась закричать, но он наотмашь ударил её по лицу. Удар был такой силы, что губа мгновенно лопнула, а в ушах зазвенело.       — Смотри на меня, — приказал он, вжимая колено ей в живот, выбивая остатки воздуха. — Ты хотела знать, что было на похоронах? Там было грязно. Так же грязно, как будет здесь.       Он вошел в неё одним резким, сухим толчком. Маомао выгнулась, из её горла вырвался хрип, перешедший в сдавленный вой. Боль была такой, будто её тело раздирали пополам тупыми крючьями. Никакой подготовки, никакого сострадания — только грубое, ритмичное вколачивание её плоти в матрас.       Женьши двигался с безумием одержимого. Он впивался пальцами в её бедра так глубоко, что под ногтями оставалась её кожа. Каждый его выпад заставлял цепь на её руке биться о изголовье кровати: клац-клац-клац. Этот звук сливался с тяжелым, звериным сопением Женьши и всхлипами Маомао. Он кусал её плечи и грудь, оставляя кровоточащие рваные раны, словно хотел сожрать её заживо, лишь бы она не досталась больше никому — даже памяти.       — Ты — моя! Слышишь? — он схватил её за горло, перекрывая кислород и заставляя её лицо налиться багровым цветом. — Твой отец плевал на тебя! Гёкуе забыла твое имя! Ты — пустое место! Ты прах под моими ногами!       Он перевернул её на живот, вминая лицом в подушки, которые тут же пропитались кровью из её разбитого рта. В этом положении он продолжал терзать её, игнорируя то, что она начала терять сознание от нехватки воздуха и шока. Для него она перестала быть человеком — она стала объектом, на котором он выжигал свое право владения. Когда он наконец содрогнулся в финальной, судорожной конвульсии, Женьши не ушел. Он навалился на неё всей тяжестью, потный, пахнущий вином и смертью, и несколько минут просто дышал ей в затылок.       — Теперь ты понимаешь... — прохрипел он, поднимаясь и небрежно вытирая окровавленные пальцы о её разорванный халат. — Теперь мы действительно одно целое.       Он поднялся, пошатываясь, и направился к выходу, даже не оглянувшись на неподвижное, изломанное тело на кровати. Тяжелый щелчок засова поставил точку в её прежней жизни.       Маомао лежала в луже собственной крови и его нечистот, неподвижно, долгое время после того, как звук шагов Женьши окончательно растворился в тишине коридоров. Холод подземелья медленно просачивался в её тело, смешиваясь с липким ощущением чужого пота и крови на бедрах.       Её аналитический ум, который она всегда считала своим щитом, начал медленно возвращаться на место, восстанавливая разрушенные бастионы.       «Травма тканей... вероятен разрыв слизистой... сильное мышечное перенапряжение», — отстраненно констатировала она, глядя в темноту. Она заставляла себя думать терминами лекаря, чтобы не сойти с ума от осознания того, что только что произошло. Но внутри, под слоем медицинских фактов, пульсировала одна единственная мысль, острая и чистая, как свежий срез корня аконита.       Смерть.       Женьши сказал, что она мертва. Он выстроил этот склеп, чтобы похоронить её заживо. Но Маомао, которая всю жизнь копалась в ядах и гнили, знала одну истину: ничто не разлагается так быстро, как запертая комната. Под землей не бывает жизни, здесь бывает только консервация трупа.       Её взгляд упал на серебряную цепь. Она блестела в тусклом свете лампы, как змея, обвившаяся вокруг её жизни.       «Он совершил ошибку», — подумала она, и её пальцы судорожно сжались на простыне. — «Он принес мне инструменты. Он пообещал мне реактивы». Маомао приподнялась на локтях, шипя от резкой боли внизу живота. Она посмотрела на свои руки. Они дрожали, но в её голове уже выстраивалась формула. Женьши считал, что лаборатория станет её хобби, золотой клеткой, которая займет её ум. Он не понимал, что для аптекаря лаборатория — это не место для творчества. Это место для создания оружия.       «Даже если отец поверил в мою смерть... даже если Гёкуе забыла моё имя... наверху есть небо. Там есть ветер. Там есть ядовитые травы, которые растут на свободе, а не в горшках под надзором».       Она поняла: бежать отсюда физически, пока на ней эта цепь, — невозможно. Но она может начать побег по-другому. Она превратит его «любовь» в его же погибель. Она изучит каждый его вздох, каждую его слабость, каждый орган. Она станет для него необходимым лекарством, без которого его тело начнет гнить, а ум — рассыпаться. Она станет ядом замедленного действия.       — Ты хочешь, чтобы я была твоей, — прошептала она в пустоту, и её голос был холодным, как надгробная плита. — Хорошо. Я буду. Я буду твоим самым прекрасным кошмаром.       Маомао медленно сползла с кровати. Ноги подкашивались, но она дотянулась до кувшина с водой, стоявшего на столе. Она начала методично обмывать свое тело, стирая с кожи следы его присутствия. Каждый жест был наполнен ледяной решимостью. Она не собиралась умирать в этом подвале. Если мир наверху считает её мертвой, значит, она станет призраком, который выберется из могилы и заберет с собой того, кто её туда засунул.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!