Ветер перемен

Прекрасный в своём величии зал был залит золотым светом хрустальных люстр. На этот раз Вонгола превзошла сама себя: столы ломились от угощений, паркет блестел так, что в нем можно было увидеть свое отражение, а наряды гостей так и пестрили роскошью и богатством их обладателей. Скалл чувствовал себя здесь неуютно, хоть и на нем тоже был официальный наряд, такой стоимостью, о которой в приличном обществе не говорят. Он не хотел приходить на этот званый вечер, но Реборн был непреклонен, ведь Облако должен был появляться на таких мероприятиях хотя бы раз в полгода, а Аркобалено и так давали ему поблажки в течение нескольких лет. Так что в этот раз Де Морту не удалось откосить, ведь празднование было не простым, а отмечали юбилей — Саваде Тсунаеши исполняется двадцать лет. Счастливый повод, но Скалл лучше бы поздравил парня лично, наедине, чем приходил в эту цитадель лживых улыбок и лицемерных поздравлений. Отпив немного вина, Скалл поморщился — в попытке казаться чуть более презентабельным на фоне этих расфуфыренных пародий на аристократов, приходилось пить алкоголь. Облако не любил пить, ему не нравился вкус даже самых изысканных алкогольных напитков, цена которых могла превышать тысячи долларов. Вот только в «высшем свете» мафии, отказываясь от напитков, ты выставлял себя в не лучшем свете. Где логика — непонятно, но приходилось следовать правилам. Скалл мог вести себя как захочет в любом месте, кроме таких вот вечеров. Почему-то именно действия на банкетах имели наисильнейшие последствия, причем не только для него, но и для Аркобалено. Облако ненавидел их подводить, они были слишком ему дороги. Да, может со стороны их отношения и не выглядели особо тепло, но на публике вообще не стоило проявлять привязанность к кому либо — это было слишком опасно. Многие готовы были воспользоваться «слабостями» сильнейших мира сего ради своей выгоды. Фиолетовые глаза обвели пространство зала, выискивая свою семью: Верде стоял в самом углу записывая что-то в своём потрепанном блокноте, будто бы прятался от общества. Он тоже редко ходил на такого рода мероприятия, но в это раз Вайпер смог затащить на вечер всех, не слушая возражения. Фонг расслабленно стоял в группе членов Триады, где каждый участник едва ли не заглядывал ему в рот. Было видно что они восхищаются Ураганом Аркобалено, и насколько горды тем, что он принадлежит их организации. Колонелло топтался рядом с Лар, и эта картина резала глаз. Он пытался шутить, заигрывать, но делал это настолько безэффектно и устало, что становилось неловко даже со стороны. Лар молчала. Не отталкивала, но и не поощряла — просто стояла в стороне, позволяя ему говорить в пустоту, и с каждой секундой синева в глазах солдата становилась всё более тусклой. Скаллу было до боли жаль его. Безответная любовь — это всегда пытка. Но любовь к той, кто не решается поставить точку, — это медленная смерть. Колонелло висел над пропастью, вцепившись в призрачную надежду, а Лар вместо того, чтобы обрубить канат, раз за разом подбрасывала ему новую верёвку. Не потому что хотела мучить. А потому что боялась потерять его навсегда. Они знали друг друга всю жизнь. Прошли через ад, через проклятие, через потерю привычных тел. Лар цеплялась за него как за друга, как за единственного человека, с которым можно было просто молчать в окопе и понимать друг друга без слов. Когда между ними что-то щелкнуло и переросло в нечто большее, она растерялась. А когда попыталась отступить — было уже поздно. Колонелло вцепился в неё мёртвой хваткой. Он не видел, не хотел видеть, что её «да» было вырвано из горла отчаянием, а не страстью. Что она согласилась на отношения только потому, что боялась: если откажет, то потеряет даже дружбу. И теперь они оба медленно задыхались в этих отношениях, где один мечтал о семье, а другая при одной мысли о свадьбе чувствовала себя так, словно её заживо закапывают в землю. Скалл наблюдал за ними и едва сдерживал раздражение. Не на Лар — на ситуацию. Он понимал её. Знал, как она любит свободу, как дорожит своей независимостью, как презирает всё, что пахнет обязательствами. Короткие шорты, рваные майки, тяжёлые берцы и запах пороха вместо духов. Она не создана для романтических ужинов при свечах. Ей душно в этих рамках. И она честно пыталась объяснить это Колонелло, но тот слышал только то, что хотел слышать. Каждый вежливый отказ он принимал за стеснение. Каждую попытку отстраниться — за игру. В какой-то момент Лар просто сдалась, надеясь, что его чувства угаснут сами, если не получать подпитки. Но Дождь оказался чертовски упрямым. Непробиваемо, безнадёжно упрямым. Скалл иногда пытался осторожно намекнуть солдату, что лучше отпустить. Что любовь бывает разной, и его любовь к Лар — это не та, что строит дома, а та, что просто хочет быть рядом, даже если это причиняет боль. Колонелло бесился, огрызался, но после таких разговодов ходил задумчивый и на пару недель переставал атаковать Лар приглашениями. И та выдыхала с таким облегчением, что Скаллу хотелось кричать: «Почему вы не можете просто поговорить?!» Лар боялась. Боялась, что честный разговор перечеркнёт всё — не только отношения, но и ту хрупкую связь, что держала их рядом столько лет. Она не хотела быть его женой. Но она хотела быть его другом, его товарищем, его сестрой по оружию. И не знала, как объяснить это так, чтобы не разбить ему сердце. А он… он просто не понимал, что её молчание — это не стеснение, а крик о помощи. Что она не создана для роли невесты. Что ей не нужны дети, уют и совместная старость в креслах-качалках. Ей нужен ветер в лицо, свобода и возможность в любой момент сорваться с места без оглядки на кого-то. Скалл перевёл взгляд с одной фигуры на другую. Лар нервно теребила ремешок часов. Колонелло сжимал бокал так, что, казалось, стекло сейчас треснет. Сегодня что-то должно было решиться. Они оба выглядели так, словно стояли на краю. Вдвоём. И пропасть под ними ждала. Взгляд скользнул дальше. Вайпер стоял около стола с десертами, одной своей аурой отгоняя других желающих полакомиться клубничным мороженым. Туман бы ни за что не признал, что намеренно оккупировал столик, а со стороны всё выглядело так, будто другие просто сами не хотят подходить. Смешок сам слетел с губ, и Скалл тут же пригубил ещё немного вина, скрывая улыбку. Вдруг его внимание привлекла знакомая шляпа, а после и её обладатель. Реборн в этом зале смотрелся так, будто не он пришёл на праздник, а праздник устроили в его честь. Властный, статный, безупречный — до последней пуговицы, до последнего взгляда. Ему шло всё: этот новый костюм, этот пафосный зал, даже это чёртово вино в бокале на смехотворно тонкой ножке. Окружение не затмевало его — оно лишь подчёркивало, делало контрастнее, словно дорогая рама для картины, которую уже не улучшить. Скалл сделал глоток и не почувствовал вкуса. Только горечь, осевшую где-то в горле. Вокруг Реборна роились люди. Женщины прикрывали раскрасневшиеся щёки веерами, слишком откровенно поправляли декольте и смеялись чуть громче, чем стоило бы. Мужчины улыбались сквозь зубы, но держали лицо — с Солнцем никто не хотел ссориться. И все они, каждый из них, кружились вокруг него, как маленькие планеты, послушные чужой гравитации. Наверное, так и должно быть, — подумал Скалл. — Когда ты — Солнце, все остальные просто обязаны вращаться вокруг. Реборн принимал это как должное. Смотрел на толпу с лёгкой, чуть высокомерной полуулыбкой, и в этой улыбке сквозило что-то неуловимо знакомое. Та самая отстранённость, с которой он когда-то смотрел на Скалла. Словно на витрину, где выставлены красивые, но не нужные лично ему вещи. А потом серые глаза встретились с фиолетовыми. Всего на секунду. На один короткий миг, когда воздух между ними будто бы потяжелел. Скалл отвернулся первым. Залпом, почти не чувствуя вкуса, допил вино и мысленно выругался. Лицо горело так, что, казалось, даже в полумраке зала это заметно. Он ненавидел этот чёртов дресс-код. Ненавидел, что нельзя, как обычно, спрятаться за слоем грима, за любимым комбинезоном, за шлемом, который делает его кем угодно, только не уязвимым. Женщины вокруг могли нанести на лицо хоть тонны «штукатурки» — и это считалось нормой. Мужчины тоже не стеснялись пользоваться тональными средствами. А ему, каскадёру, чья кожа предательски вспыхивала при любом намёке на смущение, — нельзя. Несправедливо. И дело не только в цвете лица, — подумал он, чувствуя, как жар разливается по скулам. — Дело в том, что я никогда не научусь смотреть на него так же легко, как те женщины. У них есть опыт. Они знают, как себя вести, как улыбаться, как… быть с ним. А у Скалла не было ничего, кроме этой дурацкой, неуместной влюблённости, которая делала его уязвимым с головы до пят. И если Реборн когда-нибудь решит, что он — просто очередной удобный вариант, очередная галочка в длинном списке… Нет. Об этом лучше не думать. Особенно сейчас. Смотреть в стенку было глупо, так что Скалл отошёл к окну, делая вид, что все в порядке и ему просто слегка душно, поэтому-то он покраснел. Бокал девать было некуда, так что он просто поставил его на подоконник и перекрыл кадкой с цветком, специально немного распушив листву растения. Если не приглядываться, то незаметно. Хмуро оценив композицию из горшка и пустого бокала, Скалл оглядел пространство и притащил с другого окна ещё один цветок, ставя его рядом. Теперь точно незаметно. Он почти успокоился. Почти. На плечо опустилась чужая рука — и Скалл, позабыв о всякой мужественности, вскрикнул и отпрыгнул на добрых три метра. Сердце колотилось где-то в горле. Реборн стоял там, где только что был Скалл. Глаза его слегка расширились от неожиданности, а ладонь так и застыла в воздухе — там, где только что было чужое плечо. — Привет, семпай… — выдавил Скалл, чувствуя, как щёки снова заливает предательским жаром. — Привет, — Реборн убрал руку, окинул взглядом расстояние, на которое отпрыгнуло Облако, и, кашлянув в кулак, шагнул ближе. — Скоро начнётся основная часть. Пойдём. У нас свои места. Он улыбнулся. Не усмехнулся, не ухмыльнулся — просто улыбнулся, и от этой улыбки у Скалла внутри что-то перевернулось. Он смотрел в серые глаза и видел в них своё отражение — растерянное, счастливое, испуганное одновременно. Почему он так смотрит? Почему улыбается? И почему — «Скалл», а не «лакей»? Это имя, произнесённое без привычной насмешки, отозвалось где-то под рёбрами тёплой волной. Весна. В душе действительно расцветала весна, глупая, неуместная, но такая тёплая. — А? — только и смог выдавить он. — Идём? — Реборн вдруг тоже смутился. Это было заметно по тому, как дёрнулся его взгляд, как он на секунду опустил ресницы. Он явно не знал, куда деть руки: то ли убрать в карманы, то ли сделать то, чего отчаянно хотелось — схватить ладони Скалла в свои и просто стоять так, чувствуя чужое тепло. Но здесь, в зале, полном чужих глаз, это было невозможно. Да и не имел он права. Они не пара. И это знание сидело в Реборне занозой, напоминая о себе каждый раз, когда он ловил себя на мысли, что хочет быть ближе.

Он не для меня. Он слишком светлый для того, кто разменивал постели десятками женщин. Что я могу ему дать, кроме очередной боли?

Скалл наконец встрепенулся, запустил руку в волосы и тут же отдёрнул, вспомнив об укладке. — Чёрт, Фонг-семпай меня точно прибьёт. Он же так долго их укладывал… — Скалл обречённо простонал, покосившись туда, где стоял Ураган, и едва не нырнул за колонну, когда Фонг резко повернул голову в его сторону. — О Господи, это страшнее любого хоррора. Реборн смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, неправильное, пугающе-нежное. Он хотел бы рассмеяться, но боялся спугнуть этот момент. Вместо этого он просто покачал головой и шагнул ближе, загораживая Скалла от чужого взгляда. — Иди сюда. — Неа, он меня увидит. — Скалл. Одно слово. Одно имя. Произнесённое тем тоном, каким Реборн обычно отдавал приказы. И Скалл, сам не зная почему, подчинился. Вышел из-за колонны, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Фонг за их спиной театрально схватился за сердце. Укладка была уничтожена. Но Реборн, не давая Скаллу времени на панику, просто взъерошил его волосы, возвращая им привычный, немного безалаберный вид. — Пошли, — сказал он, отворачиваясь и пряча за полями шляпы трогательный румянец, выступивший на скулах. Скалл пошёл за ним, чувствуя, как на губах сама собой расцветает улыбка. И только где-то глубоко внутри, на самом дне этой внезапной весны, шевельнулся холодный червячок сомнения: А скольким он так же улыбался до меня? И скольким будет улыбаться после? Но он отогнал эту мысль. Пока — просто наслаждаясь моментом. На этот раз Скалл даже не собирался медлить. Он заставил себя идти ровно, дышать ровно, не думать о том, как всего минуту назад чужие пальцы путались в его волосах, возвращая им привычный хаос. Щёки всё ещё горели, но он решил, что имеет право на эту маленькую слабость. В конце концов, кто не краснел, когда до тебя дотрагивается тот, в кого ты влюблён уже бог знает сколько лет? Сколько, кстати? — подумал Скалл, стараясь не смотреть на идущего рядом Реборна. — Год? Два? С того самого момента, как он перестал называть меня «лакеем» и начал смотреть иначе? Он сбился со счёта где-то между первой общей миссией и тем днём, когда Реборн впервые извинился. По-настоящему. Не дежурным тоном, а так, что Скалл поверил. И вот теперь они идут рядом, и между ними висит что-то невысказанное, тёплое и пугающе хрупкое. А ведь совсем недавно я рассуждал о Лар и Колонелло, — мелькнула мысль. — О том, как им надо поговорить, как важно не мучить друг друга недомолвками. Умные советы, правильные слова. Со стороны всегда виднее, да? Скалл едва не рассмеялся вслух — горько, над самим собой. В его собственной влюблённости, которую уже, наверное, заметили даже люстры в этом зале, не было ни грамма прогресса. Никаких разговоров. Никаких признаний. Только взгляды, случайные касания и это дурацкое, сладкое, изматывающее чувство, когда сердце замирает каждый раз, как он входит в комнату. Я могу часами разбирать чужие отношения, видеть их проблемы, предлагать решения. А сам… сам даже не знаю, как подойти к человеку, который сейчас идёт рядом, и сказать: «Я люблю тебя. И мне страшно, потому что я понятия не имею, что будет дальше». Он покосился на Реборна. Тот шёл, чуть наклонив голову, пряча за полями шляпы тот самый румянец, который Скалл успел заметить. Лучший киллер в мире, гроза мафии, человек, способный одним взглядом заставить замолчать целый зал — и он смущается, как мальчишка. Или мне только кажется? — тут же одёрнул себя Скалл. — Может, это просто игра света? Или моё больное воображение дорисовывает то, чего нет? Он вспомнил тех женщин у стола. Их откровенные наряды, звонкий смех, уверенные жесты. Они знали, как с ним. Они были опытными, искушёнными, умелыми. А он… А я даже не знаю, с какой стороны к нему подступиться. Я никогда не был с мужчиной. Я вообще ни с кем не был так долго, что уже забыл, как это — когда тебя кто-то хочет. А если он захочет, а я не справлюсь? Если разочарую его так же, как разочаровывал всех, кто ждал от меня чего-то большого? В груди заныло знакомой, тоскливой болью. Тренера не играют, да? Скалл почти рассмеялся — но вместо смеха вырвался только тихий, едва слышный выдох, похожий на смешок. Реборн покосился на него, но ничего не спросил. Ха. Ирония судьбы. Я могу разобрать по косточкам чужие ошибки, но когда дело доходит до моего собственного счастья — я трус, который боится даже дышать в его сторону. Он сжал кулаки, заставляя себя идти дальше. Но если не я, то кто? Если не сейчас, то когда? Ответа не было. Только тихий стук сердца, слишком громкий в этой напряжённой тишине.

***

Основная часть банкета тянулась бесконечно. Скалл уже сбился со счёта, сколько раз мысленно проклял этот вечер, эти люстры, эти фальшивые улыбки и необходимость быть здесь. Всё как всегда: те же речи, те же тосты, те же лица. Только масштабнее. Всё-таки юбилей не абы кого, а самого десятого главы Вонголы. Своё личное поздравление Скалл пережил, как аварию на треке — на адреналине, на чистом упрямстве. Он репетировал этот тост три ночи. Три бессонных ночи, пока Верде не выгнал его из лаборатории, потому что «твоё бормотание мешает расчётам». И вот теперь он стоял перед залом, чувствуя на себе сотни взглядов, и отчаянно жалел, что нельзя надеть шлем. В шлеме я кто угодно, — подумал он, заставляя себя улыбаться. — Каскадёр, артист, безумец на мотоцикле. А без него — просто я. Со всеми своими страхами и этой дурацкой светлой кожей, на которой видно каждое движение души. Он справился. Произнёс, выдохнул, сел на место. Вроде бы всё прошло хорошо. Если не считать Бьянки, которая смотрела на него так, будто он лично украл у неё последний кусок хлеба. Она роняла вилку в самые неподходящие моменты, кашляла в паузах между фразами, хихикала с подружками, делая вид, что его поздравление — пустой звук. Может, мне кажется? — Скалл покосился на неё. — Может, я просто параноик? Но нет. Взгляд был настоящим. Прожигающим, злым, женским — тем самым, каким смотрят на соперницу. Только Скалл был не соперницей. Он вообще не понимал, чем заслужил такую ненависть. — Почему она меня так недолюбливает? — шепнул он, положив руку на плечо Реборна и заставляя того наклониться. — Я же ей ничего не сделал! Даже наоборот — ел всё, что она готовила! Реборн замер. Медленно, очень медленно повернул голову и посмотрел на него с таким выражением, будто Скалл только что признался в поедании радиоактивных отходов. — Ты делал что? Прежде чем Скалл успел ответить, тёплая ладонь, объятая золотистым пламенем, легла ему на живот. Реборн водил рукой, сканируя, проверяя, и Скалл чувствовал, как под кожей разливается приятное тепло. Совсем не больно. Даже… уютно. — Всё чисто, — выдохнул Реборн, убирая руку. — Хотя, учитывая, что ты умудрился выжить после удара Бермуды, ничего удивительного. Скалл. — Он посмотрел ему прямо в глаза. — Никогда. Не ешь. То, что готовит Бьянки. — Но она старалась! — Старалась тебя отравить, — отрезал Реборн, и в его голосе мелькнуло что-то такое, от чего у Скалла внутри всё сжалось. Он волнуется. За меня. По-настоящему. Реборн бросил на Бьянки предупреждающий взгляд, обещающий все кары мира. Та вздрогнула, но гордо вздёрнула подбородок и отвернулась к подружкам. — А что касается того, почему она тебя ненавидит… — Реборн помолчал. — Она завидует. Потому что ты лучше. Скалл болезненно улыбнулся. Лучше. Лучше в чём? В том, что ты смотришь на меня иначе, чем на неё? Или в том, что я, в отличие от неё, никогда не был с тобой в постели, а значит, ты не успел во мне разочароваться? — Семпай, не льсти мне. — Научись чуть больше любить себя, — тихо сказал Реборн. А потом под столом, скрытый от чужих глаз, его пальцы нашли ладонь Скалла и сжали. На мгновение переплелись, тёплые, уверенные, живые. И в этом простом жесте было столько нежности, что у Скалла перехватило дыхание. Ах, как хорошо моя ладонь помещается в его, — мелькнула глупая, счастливая мысль. — Будто создана для этого. Реборн отпустил руку. С сожалением, едва заметным, но Скалл почувствовал. И сразу стало холодно. Он не может. Здесь слишком много глаз. Слишком много тех, кто использует любую слабость против нас. Я понимаю. Правда понимаю. Но где-то глубоко внутри шевельнулось знакомое, тоскливое: А если бы на моём месте была та блондинка с декольте? Он бы тоже прятал руку под столом? Или позволил бы себе больше? Он отогнал эту мысль. Слишком больно. Реборн уже смотрел в другую сторону — туда, где Колонелло, слегка пошатываясь, поднимался для тоста. Скалл тоже перевёл взгляд, радуясь возможности отвлечься. Колонелло начал бодро. Но где-то на середине запнулся, сбился, и его понесло. Вместо поздравления полились слова о Лар, о недомолвках, о боли, которую он носит в себе столько лет. Голос дрожал. Глаза блестели. О Господи, — подумал Скалл. — Только не это. Не здесь. Не при всех. — …и в общем, Тсуна, кора! — голос Колонелло сорвался. — Выбирай с умом! От сердца иногда одни проблемы! Лар… — он повернулся к женщине, и в его глазах стояли слёзы. — Это конец. Спасибо за всё. Он залпом осушил бокал, до краёв наполненный шампанским, лихо, почти по-военному, отсалютовал им Лар и, не обращая внимания на шокированные лица, решительно пересел на стул рядом с Облаком, едва не сбив с места какого-то незнакомого парня. Скалл почувствовал, как тяжёлая голова уткнулась ему в плечо. Плечи Колонелло дрожали. Ткань рубашки намокала от слёз. Вот оно, — подумал Скалл, обнимая солдата и начиная машинально гладить по голове. — То, чего я боялся. То, что должно было случиться. И где-то на задворках сознания, сквозь сочувствие к другу, пробилась горькая мысль: Он хотя бы решился. Сказал. Разрубил этот узел. А я… я так и буду сидеть, боясь сделать шаг, и ждать, пока кто-то другой решит за меня. Он посмотрел на Реборна. Тот встревоженно наблюдал за происходящим, уже просчитывая последствия. Семпай, — мысленно позвал Скалл. — Я боюсь. Я безумно боюсь, что однажды ты посмотришь на меня так же, как смотрел на всех тех женщин, которых обесценил одним взглядом. Что я стану для тебя просто «удобным». Просто «очередным». Колонелло всхлипнул, утыкаясь лицом ему в плечо, и Скалл на мгновение прикрыл глаза. Но если не рискнуть… если не попробовать… я никогда не узнаю. — Реборн-семпай, мы отойдем, — голос Скалла прозвучал на удивление твёрдо, хотя внутри всё дрожало от чужого горя, прильнувшего к его плечу. Дождавшись короткого кивка киллера, Облако поднялся, бережно поддерживая повисшего на нём солдата. Колонелло был тяжёлым, горячим, и от него пахло алкоголем и отчаянием — тем особенным, мужским отчаянием, которое не умеет плакать красиво, только взахлёб, с хрипом и сорванным голосом. Лар поймала его взгляд через весь зал. Скалл улыбнулся ей — ободряюще, как умел только он, той самой улыбкой, которая говорила: «Я понял. Я всё сделаю. Не бойся». И женщина выдохнула. В её глазах стояла такая бездна благодарности, что Скаллу на мгновение стало легче. Хоть кому-то он сегодня помог. Под сотней взглядов — прожигающих, любопытствующих, осуждающих — они пересекли зал и скрылись за дверью отдельной комнаты. И только оказавшись в тишине, Скалл позволил себе на секунду прикрыть глаза. Я справлюсь, — подумал он, чувствуя, как чужие слёзы всё ещё капают на его рубашку. — Я должен справиться. Ему нужен кто-то, кто не осудит. Кто не ударит в спину. Кто просто будет рядом. Сам Скалл всегда мечтал о таком человеке. И, кажется, находил его то в Первом, то в Аркобалено, то в случайных друзьях. Но сейчас, глядя на сломленного солдата, он вдруг остро осознал: быть этим человеком для других — не то же самое, что найти его для себя. Может, поэтому я так хорошо понимаю чужие боли? — мелькнула горькая мысль. — Потому что свою собственную ношу молча и без надежды на исцеление? Он отогнал это. Сейчас был важен только Колонелло. — Пожалуй, я продолжу, — раздался в зале спокойный голос Верде. Все взгляды, только что провожавшие Скалла с солдатом, дружно переключились на учёного. В зале повисла тишина — та особенная, напряжённая, когда каждый ждёт чего-то необычного. Верде славился своим гением, своей эксцентричностью и полным пренебрежением к социальным нормам. Кто знал, что он скажет? Может, выдаст гениальную формулу? Может, разрушит чью-то репутацию одним точным замечанием? Верде приосанился. Поправил очки. Набрал в лёгкие побольше воздуха: — Тсунаеши Савада, я поздравляю тебя. И с самым довольным видом, будто только что произнёс речь длиною в час, быстрым шагом направился к той самой двери, за которой только что скрылись Скалл с Колонелло. Читай — сбежал. И сделал это так по-вердовски бессовестно, что никто даже не сразу понял, что произошло. Реборн потёр виски, чувствуя, как к голове подбирается знакомая боль.

И на что я надеялся? — устало подумал он. — Что Верде вдруг станет душой компании? Или что Колонелло, нагрузившись по самые брови, начнёт выдавать гениальные тосты?

Он обвёл взглядом зал. Там, за столами, продолжалась жизнь. Кто-то уже перешёптывался, кто-то делал вид, что ничего не случилось, кто-то с интересом косился на дверь, за которой исчезла уже половина Аркобалено.

Бардак, — мысленно констатировал Реборн. — Полный, абсолютный, непрошибаемый бардак.

Но где-то глубоко внутри, под слоем раздражения и усталости, шевельнулось что-то тёплое. Скалл ушёл с Колонелло. Ушёл, потому что был нужен. Потому что умел быть нужным. И от этого знания на душе становилось… спокойнее, что ли?

Он справится, — подумал Реборн, откидываясь на спинку стула. — Он всегда справляется с чужими болями. Вот бы ещё научился справляться со своими.

И, в который раз поймав себя на этой мысли, Солнце вновь осознал, что думает о Скалле не как о «лакее», не как о «слабейшем», а как о… как о ком-то бесконечно важном.

Чёрт, — выдохнул он про себя. — Как же крепко я влип.

А вслух лишь устало произнёс: — К чёрту всё это. Я не собираюсь разбираться с этим бардаком в одиночку. Рядом кто-то понимающе хмыкнул. Кажется, Фонг. Кажется, одобрительно.

***

— Ну-ну, ничего плохого не случилось. Всё, что ни делается, — к лучшему. Ты молодец, что поставил точку. Так будет лучше для всех, для тебя особенно, — Скалл уже минут семь гладил Колонелло по голове и спине, механически повторяя слова, которые сам отчаянно хотел бы услышать когда-нибудь от кого-то. Для тебя особенно, — эхом отозвалось в голове. — А для меня? Что будет лучше для меня? Колонелло не отвечал. Он просто сидел, уткнувшись лбом в чужое плечо, и его крупное тело сотрясала мелкая дрожь. Дождь, который всегда казался таким надёжным, таким несгибаемым, сейчас рассыпался на куски, и Скалл держал эти куски в руках, не зная, как склеить их обратно. А я… так и буду вечно ждать, пока Реборн сам догадается, сам подойдёт, сам решит за нас двоих? — Да, — раздался ленивый голос Верде, который успел развалиться на диванчике, словно у себя в лаборатории. — И для меня тоже. Давай ты и на следующем приёме разрыдаешься, а мы сбежим тебя успокаивать? — Верде! — рявкнул Скалл, выныривая из своих мыслей. — Что? Это очень удобно, — Гроза приложил палец к губам, ничуть не смущаясь. — Он отличный отвлекающий манёвр. И причина, по которой можно уйти. Скалл обречённо застонал. Ну конечно. Верде остаётся Верде даже в момент всеобщего горя: — Верде, мы пришли сюда его успокаивать! Никаких личных причин! — Ну так я и успокаиваю, — невозмутимо возразил учёный. — Рассказываю о плюсах ситуации. Смотри: мы зато теперь не в том душном зале, где от амбре из разных духов можно задохнуться. Мне, ростом 198, плохо, а ты, — он ткнул пальцем в сторону Скалла, — как вообще выживаешь внизу? Там, наверное, дышать нечем. — Верде, ещё одно слово, и я тебе врежу, — на полном серьёзе пригрозил Облако, продолжая при этом машинально гладить солдата по голове. Контраст между угрозой и нежным жестом вышел почти сюрреалистичным. К тому же рост у меня вполне себе средний, — мысленно добавил Скалл. — Может, чуть меньше, но только чуть! — А ты дотянешься? — Верде улыбнулся той самой хитрой улыбкой, которую обычно использовал Фонг, и Скалл понял, что его просто провоцируют. — Ну всё, каланча подзаборная, тебе не жить, — оскалился он, пытаясь источить убийственную ауру. Но двинуться не мог — Колонелло по-прежнему висел на нём, не давая встать. — Дома мы поговорим и- И тут он замер. Колонелло смеялся. Тихо, едва слышно, уткнувшись носом куда-то в ключицу, но определённо смеялся. Скалл испуганно замер, думая, что это истерика, но нет — солдат просто смеялся. Чисто, открыто, по-настоящему: — А ведь действительно, в этом что-то есть, кора, — Колонелло отстранился, откинулся на спинку дивана и кулаком стёр с лица остатки слёз. — Здесь спокойнее. И нет чужих глаз. Скалл, успокойся, я в порядке. — Но… — Никаких «но», — отрезал солдат, и в его голосе впервые за вечер появилась твёрдость. — Сегодня я увидел то, чего не было у нас с Лар. Нежные взгляды, обоюдное смущение, желание просто дотронуться… Вот так должна выглядеть любовь. А у меня с ней… — он махнул рукой. — Всё. Я не хочу больше об этом думать. Мы расстались, и на этот раз с концами. Я перестану тешить себя надеждами и перестану давить на неё. С самого начала ведь было ясно как день, что я не смогу изменить её мнение об отношениях. На что только надеялся? Скалл всхлипнул, прижимая руки к груди. В глазах горела гордость за друга, но где-то под рёбрами шевельнулось знакомое, тягучее сомнение. Нежные взгляды. Обоюдное смущение. Желание просто дотронуться… У них с Реборном это было? Иногда казалось — да. Тот взгляд через зал, случайное касание под столом, тёплая ладонь на затылке. Но было ли это обоюдным? Или Скалл просто выдавал желаемое за действительное, как Колонелло с Лар все эти годы? — Ты так вырос, — выдохнул он, и в голосе дрожала не только гордость, но и страх. Страх, что сам он никогда не сможет произнести эти слова вслух. Никогда не сможет сказать Реборну: «Всё. Я больше не буду тешить себя надеждами. Я просто приму реальность». — Может, пошли отсюда? — Верде поднялся с дивана и с тоской уставился в окно, где уже совсем стемнело. — Я домой хочу. — И после этого ещё говорят, что это я веду себя как ребёнок, — пробурчал Скалл, тоже вставая. — Колонелло-семпай? Солдат резко провёл ладонями по лицу, тряхнул головой, словно пёс, отряхивающийся от воды, и вскочил: — Пойдёмте. Скалл задержался на секунду, глядя на дверь, за которой остался зал, Реборн, и та жизнь, в которой он пока не знал, как сделать первый шаг. Сегодня вечером решилось для Колонелло, — подумал он. — Может, и для меня решится? И с этой горькой надеждой шагнул вслед за друзьями.

***

— Да кому он вообще нужен?! Слабый, бесполезный, не имеет никаких весомых связей и- Слова врезались в тишину зала, как пощёчина. Скалл, только что переступивший порог в компании Колонелло и Верде, замер, чувствуя, как воздух выбивает из лёгких. Его не было всего полчаса. Всего тридцать минут, а здесь уже разразился такой скандал, что, казалось, стены дрожат. Имя не называли. Но он знал. Знал по взглядам, которые скользили по нему, по шепоткам, которые стихали при его появлении, по этой гнетущей атмосфере, сгустившейся до предела. Говорили о нём. Что случилось? — пронеслось в голове. — Я же ничего не делал! Я вообще ушёл, чтобы не создавать проблем! — Что здесь происходит, кора?! — голос Колонелло прозвучал неожиданно твёрдо для человека, который всего несколько минут назад рыдал у него на плече. Дождь шагнул вперёд, заслоняя Скалла своей широкой спиной. Жест был машинальным, военным — прикрыть того, кто слабее, кто не защищён. Скалл и сам не заметил, как оказался за этой живой стеной. Верде, недолго думая, пристроился следом, даже пригнулся чуть-чуть, чтобы полностью скрыться за фигурой солдата. Бойцом он не был никогда, и стыдиться этого не собирался. Скалл дёрнулся, пытаясь выйти. Ему было неловко прятаться за чужой спиной, словно ребёнку. Но Верде вцепился в его локоть мёртвой хваткой. — Сиди, — шикнул учёный. — Не высовывайся. И почему я не могу просто выйти и сказать: «Я здесь. Что вы хотите от меня?» — подумал Скалл, но остался на месте. Потому что Верде просил. Потому что семья. Потому что если он сейчас выйдет, может стать только хуже. С другой стороны зала донёсся голос, от которого у Скалла внутри всё оборвалось. Реборн. Он никогда не слышал, чтобы Солнце кричал так громко, так яростно, так отчаянно. — Сколько ещё раз я должен тебя отшить, чтобы до тебя наконец дошло, что я тебя не люблю?! Что ты мне не нравишься?! Что ты никогда не была мне нужна?! — Но я была! — ответный крик, женский, истеричный. — Мы провели с тобой столько ночей и- — Потому что ты была удобной и безотказной! — голос Реборна резанул, как лезвие. — На этом всё! Ещё в первый день я сказал тебе, что это просто секс. Чтобы ты не ждала от меня чувств! Скалл вздрогнул. Слова упали в душу тяжёлыми камнями. Удобная и безотказная, — эхом отозвалось в голове. — Просто секс. Чтобы не ждала чувств. Он знал эту историю. Знал, что Реборн никогда не обещал своим любовницам ничего, кроме коротких встреч. Знал, что потом он лично, не через сообщения, а глядя в глаза, ставил точку. Реборн не был подонком. Но… А чем я буду для него, если… если между нами что-то будет? — мысль пришла внезапно, холодная и липкая. — Тоже «удобным»? Тоже тем, кого можно будет однажды отшить такими же словами? Колонелло, услышав крики, на секунду обернулся, чтобы проверить реакцию Скалла. Увидел побелевшее лицо, расширенные глаза, дрожащие губы — и уже хотел что-то сказать, успокоить. Но Скалл не выглядел испуганным или осуждающим. Он выглядел… потерянным. — Но! — донёсся снова женский голос. — Никаких «но»! — отрезал Реборн. — Между нами ничего не было, ничего нет и никогда не будет! У меня есть любимый человек, и это явно не ты! Наш разговор закончен! — Реборн уже давно переступил отметку злости, перейдя к ярости. Он редко давал себе сорваться, но сегодня был именно тот момент. Он устал. Он устал объяснять этой женщине простые истины. Устал быть вежливым и заботиться об её имидже. С него хватит. Пускай сейчас он выглядит в глазах остальных как последний мудак, выставляющий личную жизнь синьоры на всеобщее обозрение, но ему плевать. Если за столько лет она так и не смогла принять отказ, унижаясь перед ним с каждой встречей всё больше, то зачем ему сейчас беспокоиться об её гордости, которую она сама втоптала в грязь? Любимый человек. Слова повисли в воздухе. Скалл почувствовал, как сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Это про меня? — мелькнула отчаянная, почти паническая мысль. — Или про кого-то ещё? Или он просто сказал это, чтобы заткнуть её? Он хотел верить. Отчаянно, до боли хотел верить, что речь о нём. Но червь сомнения уже вполз в душу и точил, точил, точил. А если нет? Если есть кто-то другой? Если я просто… просто друг, которому позволено чуть больше, чем остальным? Колонелло снова покосился на него. На этот раз в его взгляде мелькнуло понимание. Он тоже слышал. Он тоже знал, что эти слова значат для Скалла. — Держись, — шепнул солдат едва слышно. — Потом разберётесь. Потом, — горько усмехнулся про себя Скалл. — Всегда потом. А что, если этого «потом» никогда не случится? Ослабив галстук, Реборн оглядел зал. Взгляд скользнул по лицам — шок, любопытство, осуждение, злорадство. Всё как всегда. Люди в мафии обожали чужие скандалы, они согревали их холодные сердца лучше любого камина. Он кивнул Фонгу — коротко, едва заметно — и направился в сторону застывшей троицы. Колонелло, Верде и… Скалл.

Только не это, — пронеслось в голове. — Только не он.

Реборн старался держать лицо. Натренированная годами маска невозмутимости не давала трещины, но внутри всё скрутилось в тугой, болезненный узел. Из всех людей, кто мог стать свидетелем этой грязной сцены, Скалл был последним, кого он хотел бы здесь видеть.

Он не должен был это слышать. Не должен был видеть меня таким. Не должен был знать, как отвратительно я умею разрывать связи, даже если они ничего для меня не значили.

Но выбора не было. Реборн не мог смягчить слова, не мог сделать этот разговор тише или приличнее. С Бьянки это не работало. Каждый раз, когда он пытался быть вежливым, она переворачивала всё в свою пользу. Каждую несостоявшуюся «свадьбу», на которую он не являлся, она превращала в трагедию покинутой невесты, собирая сочувствие и распуская слухи. Один раз даже Скалл поверил. Приготовил свадебный подарок. Реборн до сих пор помнил тот день — как рвал и метал, как едва не перестрелял половину Варии, пока не убедил Де Морта, что нет, он не женится, и нет, Бьянки он не любит.

И тогда я впервые увидел это в его глазах, — подумал Реборн, приближаясь к троице. — Облегчение. Надежду. Что-то большее, чем просто дружеское участие.

Пятьдесят процентов. Именно столько уверенности у него было тогда, что чувства Скалла — не плод его воображения. Сейчас, оглядываясь назад, он понимал, что процент был выше. Намного выше. Но страх…

В первый и единственный раз, когда я сказал «люблю», меня оттолкнули.

Перед глазами встало холодное, равнодушное лицо. Ему было пять лет. Он просто хотел, чтобы мама обняла его. А она посмотрела так, будто он был ошибкой, мусором, который забыли выкинуть.

«Я никогда не хотела, чтобы ты родился».

Эти слова въелись в него глубже любой пули. Они всплывали каждый раз, когда он набирался храбрости подойти к Скаллу. Казалось бы, просто признайся. Ты же знаешь, что он чувствует то же самое. Но сердце боялось. Загнанно билось в груди, и перед глазами снова вставал тот равнодушный взгляд.

А если он тоже оттолкнёт? Если я ему не нужен? Если для него я — просто очередной «удобный», как те женщины для меня?

Он отогнал эту мысль. Сейчас не время. — Ты не можешь так со мной поступить! — голос Бьянки ворвался в его сознание, визгливый, истеричный. — Я люблю тебя! Я! — она ткнула себя в грудь пальцем с идеальным маникюром. — Чего нет у меня, что есть у него?! Ты действительно предпочёл его мне?! Зал замер. Кто-то осуждающе зашептался. Реборн видел эти взгляды — они искали, на кого упала тень, кто тот самый «он», из-за которого лучший киллер отказывается от Ядовитого Скорпиона. Скалл прижался лбом к широкой спине Колонелло. Казалось, от его головы идёт пар — так сильно горело лицо. Это из-за меня, — лихорадочно думал он, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Она ревнует его ко мне. Ко мне! Где-то в груди разлилось тёплое, почти самодовольное чувство. Значит, не показалось. Значит, те взгляды, те случайные касания, то, как Реборн произносит его имя… это всё не игра воображения. У Солнца есть ко мне чувства. Настоящие. Настолько, что он готов при всех… Мысль оборвалась, наткнувшись на другую, холодную и липкую. А что, если я для него — как те женщины? Тот, кто всегда рядом, кто не требует, кто прощает? Он ведь и с ними был нежен. Пока не надоедало. Самодовольство схлынуло, оставив после себя горький осадок. Скалл вдруг остро осознал, что стоит за спиной друга, прячась, как ребёнок, и слушает, как женщина, которую Реборн не любит, рвёт глотку за право быть с ним. Я схожу с ума, — подумал он, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Я сейчас просто упаду в обморок, и это будет самый позорный момент в моей жизни. Колонелло, почувствовав, как Скалл тяжелеет, опираясь на него, чуть сместился, принимая вес друга. — Держись, — шепнул он одними губами. — Не смей падать. Ты сильнее, чем думаешь. Сильнее? — горько усмехнулся про себя Скалл. — Я просто очень хорошо научился притворяться. Тсуна молчал. Сидел, откинувшись на спинку стула, и с непроницаемым лицом наблюдал за разворачивающейся драмой. Взгляд его был тяжёлым — тот самый взгляд, каким Босс Вонголы умел осаживать даже самых рьяных. Гокудера, уже готовый сорваться с места, перехватил этот взгляд и, выругавшись сквозь зубы, снова опустился на стул. Кулаки его были сжаты так, что побелели костяшки. Бьянки его сестра. Даже если у них никогда не было тёплых отношений, даже если она порой бесила его до скрежета зубов — она была семьёй. Но Тсуна…

Тсуна смотрел на это как на представление, — мелькнуло в голове у Гокудеры, и от этой мысли стало не по себе.

А Тсуна действительно смотрел. И даже не пытался скрывать удовольствия.

Во-первых, — думал он, делая небольшой глоток шампанского, — Реборну давно пора было разобраться с этим цирком. Пусть хоть сейчас поставит точку.

Во-вторых…

Он покосился на застывший зал, на перешёптывающихся гостей, на Бьянки, которая раздувалась от праведного гнева, и на своего учителя, чьё Пламя уже начинало потрескивать на кончиках пальцев.

В этом есть что-то завораживающее. Как в корейских дорамах, только лучше. Потому что по-настоящему.

Он поймал себя на этой мысли и усмехнулся. Садизм? Возможно. Передалось ли это от учителя?

Да какое там «возможно», — хмыкнул про себя Тсуна. — Конечно, передалось.

Он подозвал официанта, жестом попросив ещё шампанского, и с неподдельным интересом уставился на сцену. Рядом кто-то из гостей нервно кашлянул, но Тсуна даже ухом не повёл. Босс Вонголы имел право наслаждаться вечером в честь собственного дня рождения. А то, что вечер превращался в реалити-шоу — ну, так даже интереснее. Бьянки, почувствовав, что толпа на её стороне (или, по крайней мере, не вмешивается), расправила плечи и продолжила уже увереннее: — У меня есть статус! — голос её окреп. — Я глава семьи Карбоне! — она обвела зал рукой, словно приглашая всех стать свидетелями её триумфа. И это было правдой. После смерти отца Бьянки заняла его место. Гокудера не мог претендовать на этот титул из-за своего происхождения, и она, стиснув зубы, приняла бразды правления. — У меня есть сила! Звание «Ядовитого скорпиона» мне дали не просто так! Красота! — она тряхнула волосами, и несколько мужчин в зале невольно сглотнули. — Посмотри на меня, Реборн! Вспомни наши встречи! Разве ты хоть раз уходил неудовлетворённым? Скалл, всё ещё спрятанный за спиной Колонелло, почувствовал, как к щекам приливает новая волна жара. Неудовлетворённым, — эхом отозвалось в голове. — Она говорит о постели. О том, что у них было. О том, чего у меня с ним никогда не будет, если я не решусь. — Ум! — продолжала Бьянки. — Возможно, в твоих глазах я и глупа, но ты не можешь не признать моего мастерства! Я умею находить выход из любых ситуаций! — она сделала паузу, набирая воздух в лёгкие для финального удара. — И даже если тебя не привлекаю я сама — а я себя знаю, я чертовски привлекательна! — то подумай о моих связях! Она широким жестом обвела толпу, указывая на сочувствующих, на кивающих, на тех, кто уже был готов принять её сторону. — Хоть что-то из этого есть у этого придурка?! — выкрикнула она, и в её голосе звенела такая уверенность в собственной правоте, что у Скалла на мгновение потемнело в глазах. А ведь она права, — подумал он, чувствуя, как внутри всё опускается. — Что есть у меня? Статус? Я — глава Каркассы, но кто об этом знает? Сила? Я слабейший из Аркобалено. Красота? — он чуть не рассмеялся вслух. — Я даже грим надеть не могу, чтобы скрыть эту дурацкую красноту. Ум? Я каскадёр, а не стратег. Связи? Он горько усмехнулся про себя. Мои связи — это те, кто приходит ко мне в шлемах, и я даже не знаю их имён. Реборн молчал. Гнев душил его, не давая произнести ни слова. Пламя уже открыто выступало на руках, золотистое, яростное, готовое сорваться в любую секунду. Леон, маленький и обычно безобидный, сейчас угрожающе шевелился на ладони киллера, принимая боевую форму. Ещё секунда — и прозвучал бы выстрел. Но вдруг, разрезая напряжённую тишину, раздался спокойный, уверенный женский голос: — Минуточку. Он имеет связи. Вперёд вышла женщина. Статная, величественная, в роскошном бордовом платье, которое сидело на ней так, будто было сшито лично для королевы. Возраст уже тронул её лицо, но не посмел тронуть красоту — только добавил ей благородства и глубины. Донна Абигейл Морено. Зал ахнул. Это была не просто женщина — это был столп итальянской мафии. Та, кто единолично контролировала поставки медикаментов по всей стране. Та, кто начала с нуля и выбилась в люди в мире, где все сферы уже давно были поделены между старыми семьями. Её боялись. Её уважали. С ней считались. Бьянки побледнела. Её уверенность дала трещину в ту же секунду, как эта женщина открыла рот: — Связи? — переспросила Бьянки, и в её голосе впервые за вечер проскользнула неуверенность. — О чём вы? Донна Морено чуть наклонила голову, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на насмешку: — О том, дорогая, что ты даже не представляешь, с кем решила тягаться. Скалл, всё ещё стоящий за спиной Колонелло, почувствовал, как земля уходит из-под ног. Что? — пронеслось в голове. — Что она имеет в виду? Ответ пришёл через секунду, и он был подобен грому среди ясного неба. Женщина спрятала улыбку за бокалом с вином. Движение было настолько изящным, настолько естественным, что никто не мог бы заподозрить в нём насмешку. Но насмешка была. Скрытая, холодная, уверенная: — Я состою в Каркассе, — произнесла Донна Морено, и слова эти упали в тишину зала, как камни в стоячую воду. — ЧТО?! — выкрикнул Скалл раньше, чем успел подумать. Голос сорвался, прозвучал почти по-детски испуганно, и он почувствовал, как щёки заливает краска. Но сейчас было плевать. Он смотрел на эту женщину — легенду итальянской мафии, ту, чьё имя произносили с трепетом даже самые старые семьи — и не мог поверить. Она? В Каркассе? Моя… моя миньон? В голове не укладывалось. Он лихорадочно перебирал в памяти все встречи, все ночные посиделки, все просмотры фильмов, все гонки на мотоциклах. Кто из них был она? Та, что всегда приносила домашнее печенье с невероятной начинкой? Или та, что молча сидела в углу и просто слушала, как остальные шумят? Может, та, что первой вызывалась чинить двигатели? Он не знал. Он никогда не спрашивал. Я даже не знаю имён собственных людей, — пронеслось в голове с ледяной ясностью. — А ты чего удивляешься? — Колонелло обернулся к нему, в голубых глазах плескалось искреннее недоумение. — Вы же, как оказалось, в одной семье. — Я… — Скалл открыл рот и закрыл. Слова застряли где-то в горле, комом, который невозможно было ни проглотить, ни выплюнуть. Что он мог сказать? Что он принимал в семью всех подряд, не спрашивая ни имени, ни фамилии, ни типа Пламени, ни прошлой принадлежности? Что для него было достаточно того, что человек просто пришёл и захотел остаться? Что он доверял им настолько, что даже не интересовался, кто скрывается под шлемом? В мире мафии это было безумием. Чистым, абсолютным безумием. Здесь каждый проверял каждого, здесь досье собирали по крупицам, здесь незнание могло стоить жизни. А он… А я просто хотел, чтобы у них было место, где можно быть собой. Без масок. Без игр. Без всей этой грязи. — Неважно, — выдавил он, чувствуя, как под взглядами сотен людей его кожа начинает гореть ещё сильнее. Колонелло сощурился, явно не удовлетворённый ответом, но отвернулся. Потом. Он спросит потом. Сейчас были дела поважнее. Донна Морено, мельком, но совершенно открыто помахала Скаллу рукой — жест, который заметили многие, — и снова повернулась к Бьянки. Улыбка исчезла с её лица, словно женщина смотрела теперь не на соперницу, а на пустое место. На пятно, которое нужно стереть: — Какие-то проблемы с этим? — спросила она тоном, не терпящим возражений. Тоном человека, который привык, что его слова — последние в любом споре. — Нет… да! — Бьянки заметалась взглядом, ища поддержки. Она обвела глазами толпу — тех, кто ещё минуту назад кивал, сочувствовал, принимал её сторону. Но теперь все, на кого она смотрела, отводили глаза, изучали потолок, разглядывали бокалы. — Как? Как вы можете быть частью… этого? — Просто, — Донна пожала плечами с такой беспечностью, будто речь шла о выборе платья на вечер. — Мне нужно было твоё разрешение? Или чьё-то из вас? — она обвела глазами толпу, и те, кто ещё не отвёл взгляды, сделали это сейчас. — Почему я не могу быть частью Каркассы? — Потому что это Каркасса! — выпалила Бьянки так, словно это всё объясняло. И в её голове действительно не укладывалось. Каркасса — посмешище, семья неудачников, сборище безликих фигур в шлемах. Как женщина такого уровня могла добровольно вступить туда? — И что с того, что Каркасса? — раздался новый голос, насмешливый, с хрипотцой, от которой у многих мурашки побежали по коже. Из толпы вышел мужчина. Наглая ухмылка украшала лицо, пересечённое несколькими шрамами, которые только добавляли ему опасного шарма. Синьор Джентиле — человек, чьё имя вызывало дрожь даже у самых отчаянных. Смертник. Ураган-Туман. Тот, кто убил пятерых только за то, что они посмеялись над его родинкой: — Неужели она плоха? — продолжил он, с вызовом глядя на Бьянки. — Вступление Донны Морено в Каркассу делает её хуже? Или меня? Он сложил руки на груди, чуть наклонил голову, и в этом жесте читалось столько превосходства, столько спокойной, уверенной силы, что Бьянки невольно отступила на шаг. — Синьор Джентиле? — голос её дрогнул, потерял всю свою былую уверенность. — Вы тоже? Мужчина усмехнулся — нехорошо так, со сталью в глазах — и демонстративно поднял подбородок: — Да, проблемы? Скалл, наблюдавший за этим, почувствовал, как кровь отливает от лица. Джентиле, — пронеслось в голове. — Тот самый Джентиле. Смертник. Псих, которого все боятся. Он судорожно пытался вспомнить хоть одного своего миньона, который проявлял бы жестокость. Хоть одного, кто был бы похож на этого человека. И не мог. В его семье все были… милыми. Добрыми. Заботливыми. Они приносили еду, чинили мотоциклы, вместе смотрели фильмы и никогда, НИКОГДА не вели себя как мафиози. Или я просто не хотел этого видеть? — мелькнула вдруг страшная мысль. — Закрывал глаза? Принимал их такими, какими хотел видеть, а не такими, какие они есть? Он посмотрел на Джентиле — на его шрамы, на его наглую ухмылку, на его глаза, в которых плескалось что-то тёмное и опасное. И вдруг с ужасающей ясностью понял: Я не знаю их. Я совсем их не знаю. Джентиле встал рядом с Донной Морено — так близко, что со стороны могло показаться, будто они на одной стороне. Вот только женщина явно не разделяла этого энтузиазма. Она даже не смотрела на него, но в том, как напряглись её плечи, как она чуть заметно отодвинулась, читалось всё, что она думала об этом «соседстве». Однако молчала. И в её глазах, если присмотреться, тоже мелькнуло удивление — тщательно спрятанное за маской высокомерия, но всё же заметное для тех, кто умел читать людей. Она тоже не знала, — понял Скалл, наблюдая за этой сценой. — Она не знала про других. И от этого понимания внутри стало ещё тревожнее. И пока зал переваривал увиденное, в центр этого стихийно образовавшегося круга вышел… Занзас. Где-то на своих почётных местах Тсунаеши поперхнулся шампанским. Кашлянув в кулак, он быстро пришёл в себя, отставил бокал и подался вперёд, впитывая каждую деталь происходящего, как губка. Глаза его горели неподдельным, почти детским восторгом. Он что, развлекается? — мелькнула у Скалла отстранённая мысль. — Мы тут жизнь решаем, а он… Мысль оборвалась, потому что Занзас — сам Занзас, глава Варии, человек, чьё имя вызывало ужас даже у самых отчаянных — молча прошёл к Морено и Джентиле и встал рядом. Просто встал. Как равный. Как свой. И уши его… покраснели. Скалл моргнул. Потом ещё раз. Занзас краснеет? ЗАНЗАС? В зале повисла такая тишина, что было слышно, как где-то упала вилка. Люди не верили своим глазам. Даже Реборн, который обычно сохранял невозмутимость при любых обстоятельствах, выглядел откровенно ошарашенным. Он уже почти пробился к Скаллу, но теперь замер на полпути, глядя на главу Варии с таким выражением, будто у него на глазах физика перестала существовать. Скалл же… Скалл просто стоял и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Занзас, — билось в голове. — Занзас в Каркассе. Мой… мой миньон? Он открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег, но ни звука не вырывалось наружу. Воздуха не хватало. Мыслей не было. Было только одно огромное, всепоглощающее: КАК? Бьянки рядом с ним выглядела не лучше. Зелёная, растерянная, она смотрела на Занзаса так, будто он только что отрастил вторую голову. Впрочем, большинство присутствующих разделяли это выражение. Джентиле окинул Занзаса оценивающим взглядом, хмыкнул чему-то своему и, обведя глазами зал, произнёс: — Так, дело принимает неожиданный оборот. Поэтому, раз уж всё так случилось, — он сделал паузу, смакуя момент, — те, кто состоит в Каркассе, поднимите руку. И первым, не медля ни секунды, подал пример. Донна Морено подняла руку следом — изящно, словно на светском приёме. Занзас, приняв самый независимый вид, тоже поднял. Медленно, с достоинством, но рука всё же взметнулась вверх. А потом… Потом в толпе поднялась первая рука. Дино Каваллоне. Скалл поперхнулся воздухом, чувствуя, как ноги становятся ватными. Верде, который всё это время держал его за локоть, вовремя подхватил, не давая упасть. Но Скалл даже не заметил этого. Он смотрел на Дино — на своего друга, на ученика Реборна, на человека, которого считал просто хорошим парнем — и не мог поверить. Дино. Тоже. В Каркассе. Реборн, только что добравшийся до них, споткнулся на ровном месте. Он смотрел на своего ученика так, будто видел его впервые. Во взгляде читалось всё: шок, неверие и обещание очень серьёзного разговора. Дино, поймав этот взгляд, нервно усмехнулся и запустил руку в волосы, взлохмачивая идеальную укладку: — Ха-ха, — выдохнул он с таким видом, будто только что совершил ошибку всей своей жизни. А потом руки начали подниматься одна за другой. Скалл смотрел и чувствовал, как внутри всё холодеет. Вот рука поднялась у одного из советников Вонголы. Вот у главы небольшой, но влиятельной семьи с юга Италии. Вот у женщины, которая контролировала половину торговых путей в Европе. Вот у мужчины, чьё имя значило больше, чем целые армии. С каждой поднятой рукой Скалл становился всё белее. Бьянки рядом с ним — всё зеленее. Я их не знаю, — стучало в висках. — Я совсем их не знаю. Они приходили ко мне, мы смеялись, ели, гоняли на мотоциклах, а я даже не спрашивал имён. И теперь… теперь они все здесь. Самые влиятельные люди мафии. И они… они подчиняются мне? Верде, заметив, как сильно дрожит Скалл, неожиданно мягко погладил его по голове. Жест был настолько нехарактерным для обычно отстранённого учёного, что Скалл на мгновение вышел из ступора. — Ты как? — тихо спросил Верде. — Я… — голос Скалла сел. — Я не знаю. — А ты чего не поднимаешь? — раздался в тишине голос Тсуны. Босс Вонголы, прикрыв рот ладонью, наклонился к Хибари, который стоял рядом с каменным лицом. — Ты не думай, что я не замечаю твои частые отлучки, — добавил Тсуна с хитрой улыбкой. Хибари дёрнулся. Всего на мгновение, но этого хватило, чтобы заметить, как дрогнули его сжатые на предплечьях пальцы: — Только посмей рассказать кому-либо, — процедил он сквозь зубы. Тсуна тихо рассмеялся и снова принял самый серьёзный вид, но в глазах его плясали чертики. Он наблюдал за происходящим с неподдельным, почти научным интересом. И мысли его текли в совсем другом направлении, чем у всех остальных.

Так вот оно что, — думал Тсуна, оглядывая поднятые руки. — Каркасса. Семья, где потери — ноль. Где даже самые сильные могут быть просто собой. Теперь понятно, почему их никто не мог уничтожить. Как уничтожить тех, кто сам может уничтожить кого угодно?

Он перевёл взгляд на Скалла — бледного, растерянного, стоящего на подгибающихся ногах в кольце Аркобалено.

А он даже не понимает, какая сила у него в руках, — усмехнулся про себя Тсуна. — Думает, что он слабейший. А на самом деле…

Он представил, что будет, если Скалл вдруг осознает своё влияние. Если поймёт, что за ним стоят сильнейшие люди мафии, готовые признать его главой. Если захочет что-то изменить.

К чёрту Реборна с его личной силой, — подумал Тсуна с восхищением. — Вот кто настоящая опасность. Харизма во плоти. Человек, за которым идут, потому что хотят идти, а не потому что боятся.

Он откинулся на спинку стула, наблюдая, как всё новые и новые руки взлетают в воздух.

И будь я проклят, если встану у него на пути, когда он наконец это поймёт.

А Скалл стоял и смотрел на этот лес рук — руки самых влиятельных людей мафии, поднятые вверх, признающие свою принадлежность к его семье — и чувствовал только одно: ледяной, парализующий ужас. Что я наделал? — билось в голове. — Что мне теперь со всем этим делать? Ответа не было. Только тишина, нарушаемая восхищённым свистом Тсунаеши Савады. Бьянки оглянулась вокруг. Люди отворачивались от неё. Медленно, но неумолимо — как вода уходит из разбитой чаши. Те, кто ещё минуту назад кивал, сочувствовал, принимал её сторону, теперь находили необычайно интересными узоры на паркете, свои бокалы, потолок — что угодно, лишь бы не встречаться с ней взглядом. Она проиграла. Мысль пришла холодная, отрезвляющая, как пощёчина. Против этих людей — против Донны Морено, против Джентиле, против Занзаса, против всей этой внезапно возникшей армии теней, которые оказались сильнейшими мира сего — у неё не было ни единого шанса.

Отступить, — приказала она себе. — Сейчас — отступить. Сохранить лицо. Потом… потом будет другой разговор. Когда они будут одни. Когда никто не увидит. Когда можно будет подобрать нужные слова, нужный ракурс, нужную ложь.

Она гордо вскинула подбородок. Развернулась. И ушла. Ни разу не оглянувшись. Впрочем, этого никто не заметил. Все взгляды — абсолютно все — были прикованы к Скаллу Де Морту. А Скалл Де Морт в этот момент откровенно, неприлично, на глазах у всей мафии терял сознание. — Дыши, — Верде похлопал его по щеке без особой нежности, но с какой-то даже заботой. — Ты чего зелёный такой? — Он всегда такой, — отозвался Вайпер откуда-то сбоку. — Просто обычно это скрыто под гримом. — Лар, тащи воду, — скомандовал Колонелло, и женщина, только что пережившая собственный разрыв, послушно метнулась к столу. Через минуту Скалл стоял на ногах. Мокрый, взъерошенный, с каплями воды, стекающими по лицу, и абсолютно белый, несмотря на только что выпитый стакан. — Ты как? — спросила Лар, забирая пустой стакан. Скалл посмотрел на неё. Потом на остальных. Потом — сквозь стеклянные двери — на зал, где всё ещё стояли те люди. Его люди. Которых он не знал. Ответа не было. Вместо него он развернулся и, собрав остатки храбрости в кулак, жёсткой, почти армейской походкой направился к выходу на балкон. Читай — сбежал. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь в висках глухим, болезненным стуком. Перед глазами мелькали картины: вот он приказывает кому-то принести ещё попкорна, вот требует, чтобы все надели дурацкие колпаки на день рождения, вот заставляет учить чечётку… Чечётку, — пронеслось в голове с ужасом. — Я заставлял Занзаса учить чечётку. Он вылетел на балкон, в прохладный ночной воздух, и, только убедившись, что рядом никого нет, прикрыл рот ладонями и закричал. Звук вышел приглушённым, почти неслышным, но это было неважно. Важно было выпустить хоть часть того ужаса, что разрывал грудь изнутри. Они меня убьют, — билось в голове. — Нет, сначала будут пытать. Нет, сначала будут пытать, потом убьют, потом воскресят и убьют снова. За шутки. За неуважение. За помыкания. Мысль оборвалась. Слишком много было этих «за то, что». И все — смертный приговор: — Господи, — выдохнул он, сползая по стене на корточки и закрывая лицо руками. Плечи дрожали. Дыхание сбивалось. — Мне конец. Мне точно конец. — Скалл? Голос Реборна прозвучал так неожиданно, что Скалл подскочил на месте, едва не опрокинувшись назад. Киллер стоял в дверях, аккуратно касаясь его плеча, и на лице его застыло странное выражение — смесь неловкости, беспокойства и чего-то ещё, что Скалл не мог распознать. — Реборн-семпай, — голос вышел бесцветным, чужим. — Пожалуйста, проследи, чтобы всё моё имущество досталось Оодако. Вам же всем я завещаю мою коллекцию стикеров. Реборн моргнул. Потом ещё раз: — Это… очень щедро с твоей стороны, — сказал он осторожно, беря Скалла под локоть и поднимая на ноги. Сзади бесшумно появился Фонг, сунул в руки Скаллу стакан с водой и так же бесшумно исчез. Профессионал. — О, — Верде пристроился с другого бока, бесцеремонно облокачиваясь на Скалла и зажимая его между собой и Реборном. — Я тогда заберу ту часть с химическими элементами. Они красивые. Скалл слабо улыбнулся. Странно, но это даже немного отвлекло: — Конечно. Колонелло подошёл сзади и отвесил Верде лёгкий подзатыльник. Гроза пискнул что-то неразборчивое, но с места не сдвинулся. — Не переживай, — Лар попыталась улыбнуться ободряюще, но вышло так себе. Зато похлопывание по плечу вышло отличным — твёрдым, уверенным, почти солдатским. — Ну не убьют же они тебя в конце концов. Ты ведь не издевался над ними? Скалл отвернулся. Тишина на балконе стала зловещей. — Так, — голос Реборна потерял всю свою мягкость. — Скалл, что ты сделал? Облако покачал головой, отказываясь говорить. Губы сжаты в тонкую линию. Взгляд в пол. — Скалл-кун… — Скалл, кора! Де Морт понял: не отстанут. — В качестве наказания, — выдохнул он обречённо, — я заставлял их всех учить чечётку… Повисла пауза. Длинная. Тягучая. Такая, в которой можно было утонуть. — Моу… — Вайпер первым нарушил молчание, качая головой с выражением человека, который очень хочет, чтобы ему это послышалось. — Ты делал что? Мне, наверное, послышалось. Скалл густо покраснел. Даже уши горели. — А ещё мы ездили в питомники и помогали прибираться… — добавил он тихо, будто это могло его оправдать. — Это неплохое дело, — задумчиво произнёс Фонг. — Совместный труд сближает. Может, всё будет в порядке? Скалл снова отвернулся. Реборн почувствовал, как внутри нарастает нехорошее предчувствие: — Скалл? — голос киллера звучал с натянутым оптимизмом. — Ты ведь помогал? Ну, убирался там, с ними? — Ну… я… — Скалл? — улыбка Реборна стала чуть шире, но в глазах уже появилось что-то обречённое. — Я играл с животными… — прошептал Облако. Балкон огласил коллективный стон. Даже Верде, который обычно плавал в социальных нормах, понял: это не то, чем можно хвастаться перед людьми, которые, возможно, привыкли к другому обращению. Даже он, при всей своей социальной слепоте, осознал масштаб катастрофы. Скалл снова сполз на корточки, закрывая лицо руками. Казалось, ещё немного — и от его макушки пойдёт пар. Он командовал. Он приказывал. Он помыкал. Теми, кто был выше его по всем параметрам. По силе, по влиянию, по положению в мафии. Это конец, — думал он, чувствуя, как к горлу подступают слёзы. — Это точно, абсолютно, бесповоротно — конец. — Я труп, — выдавил он в ладони. — Я ходячий труп. Почему я ещё жив? Зачем они это сделали? Зачем устроили это всё? Чтобы унизить меня? Чтобы потом добить? Он не видел, как переглянулись Аркобалено. Не видел, как Реборн едва заметно покачал головой, призывая остальных к молчанию. Не видел, как Верде, обычно такой отстранённый, осторожно, почти робко погладил его по голове. Скалл тихонько завыл в ладони, игнорируя своё окружение. Может ли он напоследок позволить себе спокойно порыдать? Тварь он дрожащая или право имеет? Достоин ли он хотя бы этого — выплакать свой страх перед неминуемым, по его мнению, концом? Наверное, нет, — подумал он сквозь пелену отчаяния. — Кто я такой, чтобы требовать к себе жалости? Я сам во всём виноват. Сам не спросил. Сам не захотел знать. Сам построил этот карточный домик, и теперь он рушится мне на голову. Аркобалено молчали. Они смотрели на него — на этого странного, нелепого, бесконечно дорогого им человека — и не знали, что сказать. Слова утешения застревали в горле, потому что кто из них умел утешать? Они все были сломаны, каждый по-своему. Они умели убивать, угрожать, запугивать, но не это. Не это. Поэтому, когда Скалл, внезапно рассмеявшись над собственной шуткой — нервно, истерично, но как-то по-детски чисто, — а потом, не переставая смеяться, бочком подлез к Вайперу и занырнул под его плащ, никто не двинулся с места. Только Вайпер дёрнулся было от неожиданности, но тут же замер, позволяя чужому теплу прижаться к своей ноге.

Сумасшедший дом, — подумал Реборн, но в мыслях этих не было раздражения.

И вовремя. Буквально через пять секунд стеклянная дверь на балкон отворилась, и вошли четверо. Занзас — с каменным лицом и всё ещё розовыми кончиками ушей. Дино — с виноватой улыбкой человека, который очень надеется, что его не убьют прямо сейчас. Донна Морено — величественная, как всегда, но в глазах её мелькало что-то живое, почти человеческое. И Джентиле. Джентиле шёл первым. И ухмылка на его лице была такой, что Реборн непроизвольно положил руку на пистолет.

Этих четверых явно выбрали главными, — отметил киллер, сканируя взглядом каждого. — Хотя… судя по тому, как Донна смотрит на Джентиле, выбор был не совсем добровольным.

Джентиле оглядел напряжённых Аркобалено. Фонг застыл статуей. Колонелло инстинктивно сделал шаг вперёд, загораживая Лар. Верде спрятался за спину Реборна с ловкостью, которой от него никто не ожидал. А потом Джентиле подошёл ровно к Вайперу — и сел перед ним на корточки. Вайпер дёрнулся, пытаясь отступить, но сзади была только каменная балюстрада. И чужое тело, прижимающееся к его ногам из-под плаща. — Тук-тук, — Джентиле формально постучал костяшками по ткани плаща, даже не глядя на закатившую глаза Донну. — Скалл-сама, выходите, я принёс ваши любимые конфеты! Тишина. А потом из-под плаща раздался тихий, дрожащий, но совершенно отчётливый писк: — П-первый?! Донна подавилась воздухом. Занзас, кажется, перестал дышать. Дино открыл рот и забыл его закрыть.

Первый, — эхом отозвалось в голове у каждого, кто знал эту историю. — Тот самый Первый. Легендарный миньон, с которого всё началось. Душа Каркассы. Тот, кто всегда был рядом со Скаллом, кто поддерживал его, кто…

— Невозможно, — выдохнул Дино, глядя на Джентиле так, будто у того выросла вторая голова. — Вода и камень, — пробормотала Донна, и в её голосе впервые за вечер проскользнуло что-то похожее на искреннее изумление. — Лёд и пламень… — Ха! — Джентиле ничуть не смутился. Наоборот, его улыбка стала только шире. — А кого вы ожидали услышать? Неужели кого-то другого? Не надо так, а то я ревную. Он аккуратно, почти нежно, отодвинул край плаща. Скалл сидел на коленях, вцепившись в ноги Вайпера, и смотрел на него снизу вверх. Глаза — огромные, фиолетовые, полные такого отчаянного неверия, что у Джентиле на мгновение дрогнуло сердце. — Первый, — повторил Скалл, и в голосе его звучало столько всего сразу: радость от встречи с другом, ужас от осознания, кто этот друг на самом деле, надежда, что всё ещё можно как-то исправить, и страх, что ничего уже не исправить. Джентиле зачесал каштановые волосы назад, открывая взгляду багряные глаза — того самого цвета, что напоминал засохшую кровь. И улыбнулся. Просто улыбнулся. Без ехидства. Без злости. Без той тени безумия, что обычно пряталась в уголках его губ: — Сюрприз, — сказал он тихо. А потом, не дожидаясь, пока Скалл решится выйти сам, аккуратно, но твёрдо взял его за запястье и вытащил из-под плаща. Реборн дёрнулся было, пистолет уже скользнул в ладонь, но Джентиле даже не посмотрел в его сторону. Он осторожно поставил Скалла на ноги, отряхнул его плечи и, глядя на испачканные колени, тихо вздохнул: — Штаны испортил. Придётся новые покупать. В этом не было ни злости, ни раздражения. Только забота — такая привычная, такая естественная, что у Скалла на мгновение перехватило дыхание. Это он, — подумал Скалл, глядя на человека, которого знал десять лет. — Это мой Первый. Тот, кто носил меня на руках, когда я разбивался на мотоцикле. Тот, кто варил мне шоколад, когда мне было плохо. Тот, кто сидел со мной ночами и слушал мои жалобы на Реборна. Это он. А рядом с этим образом стоял другой — Джентиле. Смертник. Человек, убивший пятерых за насмешку над родинкой. Псих, которого боялась вся мафия. Тот, чьё имя вызывало дрожь даже у самых отчаянных. Два человека. Одно лицо. Как? — билось в голове. — Как это возможно? Как он может быть одновременно тем и этим? Руки сами собой потянулись дать привычный подзатыльник — тот самый, которым Скалл награждал Первого за слишком рискованные трюки на мотоцикле. И Джентиле, заметив это движение, даже чуть наклонился, подставляясь под удар с такой естественной готовностью, что у Скалла сердце сжалось. Он ждёт. Он знает этот жест. Он… Скалл застыл. Рука замерла в воздухе. Я не могу. Я не знаю, имею ли я теперь право. Он не просто Первый. Он — Джентиле. А я… кто я такой, чтобы бить Джентиле? Ойкнув, он отдёрнул руку и, словно ошпаренный, отпрыгнул назад — прямо к Реборну, прячась за его спину. Реборн даже не шелохнулся. Только рука с пистолетом чуть расслабилась, когда он почувствовал, как тонкие пальцы вцепились в его пиджак сзади. А Джентиле… Джентиле выглядел так, будто его только что бросили. Огромный, опасный мужчина, Смертник, гроза мафии — стоял на корточках, глядя на то место, где только что был Скалл, и в глазах его плескалась такая неприкрытая, такая детская обида, что у Донны Морено, наблюдавшей за этим, дёрнулся глаз. Внушительная фигура Джентиле будто уменьшилась. Плечи поникли. Голова опустилась. И — Реборн готов был поклясться, что ему не показалось — над головой мужчины действительно заклубился лёгкий туман, сгущаясь в подобие дождевой тучки. Мелкие капли, иллюзорные, но почти осязаемые, застучали по каменному полу балкона. — Ты серьёзно? — выдохнул Дино, глядя на это театральное представление. — Он использует Пламя Тумана, чтобы изобразить дождь над собой, — констатировал Верде с академическим интересом. — Любопытно. Никогда не видел, чтобы кто-то применял иллюзии для выражения эмоций. — Заткнись, — буркнул Джентиле, не поднимая головы. Капли застучали сильнее. Скалл выглянул из-за плеча Реборна. Увидел эту картину — огромного мужчину, сидящего под иллюзорным дождём с видом побитого щенка — и почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Он обиделся, — понял он. — Мой Первый обиделся, что я от него отпрыгнул. Донне Морено быстро это надоело, и она не была обременена сочувствием к этому человеку, да и сейчас он был действительно Первым, это несколько помутнело её разум, сразу же она предприняла действия. Так что аккуратный, но вместе с тем тяжелый кулак женщины приземлился на каштановую голову, выбивая из мужчины злобное шипение. Иллюзорный дождь исчез, сменившись багровыми всполохами Пламени, медленно окутывающими фигуру мужчины. В воздухе запахло грозой. Связка Ураган-Туман была одной из самых опасных и жестоких: хитрость Тумана и уничтожительная сила Урагана. Людей с таким сочетанием было крайне мало, даже не из-за редкости, а потому, что владельцы начинали сходить с ума, в результате чего быстро умирали. Многие гадали когда же подохнет Джентиле, но тот с упорством проживал каждый год, гордо взирая на всех остальных. Хотя бы за тягу к жизни его можно было уважать. Донна невольно отступила на шаг, а Дино и Занзас наоборот подошли. Не то чтобы Морено нужна была защита, даже наоборот, просто жест поддержки, не более. А потом запахло жареным в прямом смысле слова. Джентиле поднимался. Медленно, хищно, и багровый туман вокруг него сгущался, обещая неприятности. В глазах плескалось что-то тёмное, опасное, то самое, за что его прозвали Смертником. Скалл не думал. Тело сработало быстрее разума. Он выпрыгнул из-за спины Реборна и встал между Джентиле и остальными. — Стоять, — сказал он твёрдо, хотя внутри всё дрожало мелкой дрожью. Тишина. А потом Джентиле… изменился. Багровый туман опал, словно его и не было. Плечи расслабились. Глаза, ещё секунду назад горевшие безумным огнём, теперь смотрели на Скалла с такой отчаянной, такой детской надеждой, что у того сердце пропустило удар. Реборн видел как серьезность Скалла дрогнула под этим взглядом. Он всегда был слаб к таким примитивным приемам. Солнце не мог не покачать головой, в который раз удивляясь, как Скалл вообще дожил до своего возраста. Он сожалел, что как только они попали под проклятие, он упустил Облако из виду, погрузившись в себя и свое горе. Его нельзя было винить, но сам Реборн, привыкший всегда быть если не идеальным, то близко к этому, не мог и не хотел находить себе оправдание. Может тогда он был слишком молод, чтобы понять всю ситуацию с гражданским в компании сильнейших мира мафии. Его злость в то время была совершенно безосновательной, глупой и жестокой. Ослеплённый собственной гордыней, вместо того чтобы разобраться и, может даже помочь, делал и так не лучшую жизнь Де Морта ещё хуже. За это Реборн простить себя не мог. Повёл себя как последний мудак и так и не смог найти в себе силы, чтобы извиниться вслух. Хорошо хоть на письмо храбрости хватило. Скалл забегал глазами по балкону, ища помощи. Только вот никто вмешиваться не собирался, по крайней мере пока. — Эм… наверное, нам стоит поговорить, да? — неловко начал Скалл, смотря то на Джентиле, то на трио Донна-Дино-Занзас. — И, остальные… — он оглянулся назад, выискивая глазами остальных членов Каркассы, которые стояли в зале и нисколько не палясь, пялились на балкон. Один из них даже показал знак «о’к» после чего помахал рукой, словно прогонял его. Что ж, понятно, говорить они будут впятером. Либо «порционно», что означает больше стресса. — Ребят, — Слова были не нужны. Фонг кивнул и первым скользнул к выходу, увлекая за собой Вайпера. Колонелло, поколебавшись секунду, подтолкнул Лар к дверям. Верде, уже у порога, обернулся и показал Скаллу большой палец — жест вышел кривоватым, но искренним. Реборн задержался. Многозначительно положил руку на плечо Дино, наклонился и что-то шепнул ему на ухо. Дино нервно усмехнулся и кивнул с таким видом, будто только что подписал себе смертный приговор. Серые глаза киллера скользнули по оставшимся троим — Донне, Занзасу и Джентиле. На последнем взгляд задержался дольше всего. Предупреждение. Обещание.

Что ж, — подумал Реборн, выходя за дверь и занимая позицию снаружи. — План простой: если что — хватаю Скалла и бегу, параллельно пытаясь застрелить Джентиле. Отличный план. Гениальный.

Он положил руку на пистолет и приготовился ждать. На балконе остались пятеро. Когда на балконе осталось лишь пятеро, Джентиле хмыкнул, насмешливо смерил взглядом своих коллег и встал по правую сторону от Скалла, как он всегда это делал. Скалл почувствовал, как напряжение слегка отпускает. Да, он всё ещё боялся этого человека. Да, он не знал, как совместить в голове образ Первого и образ Смертника. Но этот жест… этот жест говорил громче любых слов. Он не изменился, — подумал Скалл. — Он всё тот же. Просто я теперь знаю о нём больше. Он покосился на остальных. Донна Морено стояла с каменным лицом, но в глазах её плясали чертики — кажется, ей было даже интересно. Занзас, скрестив руки на груди, смотрел куда-то в сторону, делая вид, что его здесь нет, но кончики ушей предательски розовели. Дино мялся на месте, поглядывая то на дверь, за которой скрылся Реборн, то на Скалла, то на Джентиле. Ладно, — выдохнул Скалл про себя. — Была не была. — Так… как? — это все на что хватило каскадёра. У него просто не было идей, как именно такие люди вообще попали к нему. Он был ошеломлен, расстроен, взволнован, смущён и обескуражен. Голова шла кругом. Он переводил взгляд с одного лица на другое — Донна Морено, Занзас, Дино и Джентиле. Самые влиятельные люди мафии. И все они, оказывается, были частью его дурацкой семьи, где главными развлечениями считались ночные гонки и просмотр комедий. Это был не Смертник. Это был его Первый. Тот самый, который умел радоваться как ребёнок, когда Скалл соглашался на очередную безумную авантюру.— Как черт возьми?! — Можно я начну?! — Джентиле выглядел таким счастливым, в хорошем смысле, не тогда, когда он кого-то убивает. Действительно редкое зрелище. — Валяй, — впервые за все время подал голос Занзас. Он был заинтересован в истории этого человека. Из всех людей, которых он сегодня видел, именно Джентиле интриговал больше всего. Смерив Небо равнодушным взглядом в котором так и читалось «я не нуждаюсь в твоём разрешении», мужчина отошёл к перилам и повернулся лицом к «публике»: — Все началось с того, что я захотел убить тебя! — Что?! (Ночное небо быстро заволокло грозовыми тучами. Спустя пару минут хлынул холодный дождь, заставляя мужчину раздражённо цыкнуть и убрать сигареты в карман потертых джинсов. «Солнечный» Сан-Франциско явно не был рад неожиданному гостю, окропившему его улицы кровью. Тихо выдохнув в небо, морщась от падающих на лицо капель, мужчина оттолкнулся от стены, на которую ранее облокачивался и вышел из переулка, по дороге пиная чужую оторванную руку. Его кроссовки уже и так было не спасти, благо они и раньше были красного цвета. Не успел мужчина пройти и пару шагов, как в его голову что-то ощутимо врезалось, сваливая его на грязный асфальт. Рядом с болезненным стоном бухнулся ребёнок лет четырёх. Очень знакомый ребёнок носящий самое крутое, по мнению Джентиле, имя — Скалл Де Морт. Мужчина уже было хотел спросить что случилось, но тут Аркобалено Облако подскочил и просто убежал ничего не сказав, роняя капли крови. Даже не поздоровавшись. В тот момент во взгляде Джентиле мелькнула искра ярости. Это было очень грубо.) — Подожди, — Донна не обратила внимание, каким взглядом на неё посмотрел перебитый Джентиле. — Ты захотел убить его просто потому что тот не поздоровался упав откуда то с высоты, будучи раненым и напуганным? — Ну… да? — вопросительная интонация в голосе заставила всех кроме Скалла закатить глаза. Вот поэтому то Джентиле и не любили. Этот псих мог убить буквально ни за что, просто посчитав тебя грубым. — Так, заткнитесь все, я тут рассказчик. Кхм-кхм. (Не потребовалось много времени чтобы выследить ранее гражданское Облако — три дня, и то, большая часть ушла на подготовку. Нацепив на себя мотоциклетное обмундирование, завершая всю красоту шлемом, Джентиле уверенной походкой подошёл к скамейке, на которой сидел Де Морт и сел рядом под любопытным взглядом фиолетовых глаз. Улица в час дня была многолюдной, так что увести ребёнка было бы сложно, но если вы одеты в одном стиле и цветовой гамме — то мало кто обратит на вас внимание. Подумаешь, отец с сыном сидят. И что что в комбинезонах для езды на мотоцикле? Малыш так вообще выглядит мило и проходящие мимо мамочки только умилялись, хотя парочка выглядели недовольными, все же катать ребёнка на мотоцикле опасно. Все что оставалось, так это позвать Облако с собой, да увезти куда-нибудь за город, после чего прикопать по тихому. Идеальный план! — Здравствуйте? — Скалл нервно улыбнулся севшему рядом мужчине, который тихо и жутковато посмеивался чему-то своему. — Здравствуйте Скалл Де Морт, не могли бы Вы мне помочь? Мой мотоцикл сломался, и тут я увидел Вас! Какое чудное совпадение! Мне кажется это судьба! — Ох, конечно, пойдёмте, — Скалл улыбнулся и спрыгнул со скамейки.) — Подождите, — на этот раз вмешался Дино. — Да что опять не так?! — Джентиле сделал угрожающий шаг в сторону Коваллоне, полыхая багровыми глазами. — Скалл-сама, — Дино посмотрел на Облако. — И вот после такой, нисколько не внушающей доверия речи, Вы просто пошли за незнакомым человеком который Вас знает? Серьезно? — Ну… да? — на этот раз неуверенными выглядели двое: Скалл и Джентиле. Поскольку последний тоже не понимал, что не так. Все что оставалось Каваллоне, так это нервно улыбнуться и поспешно отвести взгляд от еле видимой фигуры Реборна за дверью.

Спасите меня кто-нибудь.

(— Ну, ничего серьезного, просто проводок отсоединился, я правда не пойму как, но я уже исправил, — Скалл закрыл ранее открытую панель и погладил чёрный металл под рукой. Во взгляде его была такая тоска, такое желание, что Джентиле становилось неловко. Словно он наблюдал за чем-то интимным, тем, что не должно было быть увидено другими. Это странно; он мог спокойно наблюдать за оргиями, после чего ворваться в комнату в середине процесса и убить парочку человек, когда мужчины даже не успевали вытащить свои члены из партнёрш, или женщины соскочить с них. Конечно, было пару моментов когда все было наоборот, но истории со страпонами Джентиле обычно не любил вспоминать, поскольку споткнулся на одном и чуть не влетел лицом в другой. Мужчина вздрогнул и отогнал неприятные мысли. У него есть цель! Нужно вырубить Облако, да отвезти на окраины! В шлеме все равно не будет видно, что Де Морт в отключке. — Хотите прокатиться? — стоп… это откуда?! Он должен был сначала его вырубить! — А можно? — Скалл тут же встрепенулся, глаза его озарились светом, и аметист засверкал. — Я так давно не катался на мотоцикле! Что ж, — подумал Джентиле, усаживаясь за руль и пристёгивая Скалла к себе небольшим ремешком (на всякий случай). — Можно и так. Просто нужно быть внимательнее, чтобы не получить удар под сердце. Он втопил газ, срываясь с места под радостный крик Скалла.) — Получается, — Донна Морено даже не удосужилась сказать «подождите», прежде чем начать говорить. — Ты просто так увёз ребёнка? Джентиле гордо сложил руки под грудью и задрал нос к небу: — Ага! Женщина фыркнула: — Гордиться тут нечем. Украсть Скалла-саму проще чем заманить его в ловушку. А я это делала. — Эй! — возмущённый возглас объекта разговора остался проигнорированным. — Я, кстати, тоже, — вклинился Занзас. — Да вы издеваетесь… — простонал Дино куда-то в сторону, обречённо глядя на покрасневшего от смущения Скалла. — Слушайте дальше! (Давно уже окраины города остались позади, да и любая цивилизация тоже. С каждым проеханным километром Джентиле успокаивал себя тем, что он просто хочет отвезти Аркобалено Облака подальше, чтобы его криков точно не было слышно. Но время шло, расстояние все увеличивалось, а он даже и не думал останавливаться. День плавно перетек в вечер, и дорогу не освещало ничего, кроме тёплого света фар от мотоцикла. Казалось, что впереди образовался портал, окружённый тьмой. Иногда свет попадал на редкие деревья, скручивающие свои ветки в жуткие ломаные линии. Такая картина нравилась Джентиле. Он находил в ней своё очарование, на время забыв об опасности в лице прижавшегося к нему Де Морта. Поэтому слова Аркобалено были для него неожиданностью. — Давай я подержу руль, а ты попробуешь откинуться назад и развести руки в стороны?! — предложил Облако, который уже пригрелся спиной. Он был счастлив снова ощутить это чувство быстрой езды, когда дорога сужается до узкого туннеля и все твоё внимание сконцентрировано лишь впереди. Жаль, что он не может ощутить всю эту свободу полностью, но нельзя быть неблагодарным. — Я хоть сейчас и не в лучшей своей форме, но мотоцикл удержу. Всё же с двенадцати лет покоряю дороги. Доверься мне. Джентиле посмотрел вниз, видя самое отражение в странно бело-зелено-чёрном шлеме. Кроме собственного шлема он не мог увидеть ничего и эта картина странно его взволновала. Переведя взгляд на свои руки, полностью закрытые как и все тело, мужчина сглотнул вязкую слюну и хрипло ответил: — Давай, — ответил хрипло. Облаку не нужно было повторять дважды. С некой опаской отпустив руль, вверяя его в маленькие ладошки Де Морта, Джентиле выпрямился, наконец разгибая спину. Сделав глубокий вздох, он развёл руки в стороны, слабо, но ощутимо чувствуя как ветер бьется об его тело. Это было так… ново. Из головы словно вылетели все мысли, уносясь далеко вместе с ветром. Как будто у него неожиданно выросли крылья. Он и не знал что себя вообще можно ощущать таким спокойным и умиротворенным. Всю жизнь на него давило Пламя, медленно, по клеточке, разрушая психику. Каждый момент в напряжении несмотря на показушно равнодушное и высокомерное поведение. Но вот сейчас… так легко на душе. В себя он пришёл от звука смеха. Своего. Испугавшись, Джентиле резко схватился за руль — его огромные ладони накрыли маленькие ладошки Скалла. Это было… освежающе. — Эй, ты в порядке? — мужчина посмотрел вниз, еле улавливая фиолетовый цвет за зелёным защитным стеклом. В чужих глазах плескалось искреннее беспокойство. — Я… — он замялся, невольно вспоминая всю свою жизнь, каждое действие, встречу, разговор, которые привели его к именно этому моменту. — Да. Впервые.) Джентиле мечтательно улыбнулся, после чего с радостью посмотрел на Скалла, чьи глаза слегка слезились: — В тот вечер я для себя решил, что в случае чего всегда успею тебя убить, но прошло десять лет, а желания так и не вернулось, — он впервые отвёл взгляд, словно стесняясь своих слов. — Я… я хотел тогда, чтобы моя личность осталась в секрете ведь кто знает меня лучше меня? Я грубый, жестокий, невоспитанный и опасный псих, и знаю, что ты боишься меня. Мне было весело быть «Первым», я наслаждался этим временем с тобой, впервые не смотря на мир сквозь красную пелену. Я действительно любил это. И, наверное, пора сказать всему этому «пока». Хотя, я рад что смог встретиться с тобой таким, какой я есть. Это действительно радует. Скалл хотел было что-то сказать, утешить, но из открытого рта не вырвалось ни единого звука. Ему предстояло многое обдумать, переосмыслить свои взгляды на этого человека и научится с этим жить. Он не мог в мгновение сопоставить два образа в одного человека, особенно настолько различные, но и отталкивать сейчас Джентиле он не собирался. Даже не смотря на то, что он не знал истинную личность Первого, тот за десять лет стал его другом, Скалл бы даже сказал родственной душой, ведь лишь с ним одним можно было разогнаться настолько, чтобы сломать спидометр, лежать на песке и смотреть на звёзды, даже если все небо заволокло тучами, и смотреть старые фильмы, по ролям цитируя реплики героев. Облако действительно не хотел это все терять и если рядом вместо Первого будет Джентиле… что ж, он справится. В конце концов это один и тот же человек, просто теперь Скалл знает о нем чуточку больше чем ранее. Он боится, что я его отвергну, — понял вдруг Скалл. — Он боится, что теперь, когда я знаю правду, всё изменится. И поскольку сказать Скалл так ничего и не смог, он просто улыбнулся. Да, слегка натянуто, но искренне и Джентиле все понял, ведь в глазах его мелькнули звёзды. Почему Облако боялся этих глаз? И совсем они не похожи на кровь; скорее на вишневое варенье. Вишневое варенье вперемешку с кровью. Он не станет себя обманывать. — Это весьма трогательная история, — прокомментировал Дино. Не ожидал он, что такой человек как Джентиле имеет такую сторону. Все же, единственное что гуляло в мире мафии о нем — это всевозможные истории жестоких и бессмысленных убийств. — Боюсь, моя будет не столь впечатляющей. Скалл заинтересованно повернулся к Дино, пропустив несколько ревнивый взгляд Джентиле, который тот тут же убрал. Хотя мысль о том, что Джентиле вообще способен ревновать, показалась забавной. Но сейчас Скалла интересовало другое. Как, чёрт возьми, Дино Каваллоне — ученик Реборна, глава семьи, человек, за которым киллер следил едва ли не больше, чем за своими целями — умудрился вступить в Каркассу так, что Реборн ничего не узнал? Скалл вообще считал, что в окружении киллера нет ничего, о чём бы тот не знал. Реборн всегда был в курсе всего — от секретных сделок до того, какой кофе предпочитает пить по утрам его очередная цель. А тут… целая тайная организация, в которой состоит его собственный ученик, и Реборн в неведении? Невероятно, — подумал Скалл, чувствуя, как внутри закипает любопытство. Но тут же мысли свернули в другое русло. Да даже собственные чувства Облака и то были как на ладони и каскадёр понимал, что о них кажется знают все кому не лень. И Реборн тоже. В особенности Реборн. Вот как ещё объяснить все эти взгляды, жесты, касания? Вспомнив чужую большую ладонь в своих волосах, Скалл вспыхнул как спичка. К тому же самым большим доказательством можно было считать сегодняшнюю сцену. Да, она была грязна и нелицеприятна, но уж точно откровеннее и честнее любых признаний. Не обращая внимание на отсутствие реакции у каскадёра, поскольку Дино по одному его лицу смог сделать вывод о ком тот думает, Каваллоне продолжил: («Чаос, Дино, мне нужно чтобы ты срочно передал Лакею одну папку, я не могу дозвониться до этого придурка, а ты как раз сейчас в Америке. Я отправил её тебе на почту, не забудь распечатать.» — Может, тогда и Скаллу отправить на почту? — с надеждой спросил парень, в принципе зная, что ничего не добьётся. «Он потеряет её в обилии спама» — и на этой фразе киллер отключился, оставляя Дино с нарастающей мигренью. Каждая встреча с Аркобалено Облака приводила к крайне неожиданным последствиям. Последняя например закончилась тем, что Небо был вынужден добираться до ближайшего города на каблуках и без машины, поскольку ту он проиграл в покер. Вспоминать такое и тем более повторять решительно не хотелось. Ему потом пришлось месяц отбеливать своё имя в итальянских кругах. И было бы не так обидно, если бы это случилось по вине самого Аркобалено Облака, но нет, в тот злополучный день Дино его даже не видел! Его обыграл какой-то безымянный член семьи Каркасса!!!) — О, это был я, — Джентиле ухмыльнулся, подпирая рукой щеку. — Ты отвратительно играл. Дино сжал кулаки, вспоминая ту игру: — Не так уж и плохо… — Ты сидел в зеркальных очках, о каком «не так уж и плохо» может идти речь? Скалл прыснул в кулак, не в силах сдержаться. Образ Дино в зеркальных очках, пытающегося блефовать за покерным столом, был до того нелепым, что даже стресс этого вечера отступил. Занзас, обычно мрачный и немногословный, вдруг рассмеялся вслух. Редкий звук, от которого Донна Морено даже вздрогнула, а потом и сама тихо засмеялась, пряча улыбку за изящной ладонью. В её глазах читалось неподдельное веселье — кажется, она живо представила себе эту картину. Дино покраснел до кончиков ушей, и сник, зная, что Реборн слышал. Каваллоне долгие годы скрывал от учителя детали своего «панельного» возвращения, и вот этот постыдный секрет вскрылся так нелепо, да и ещё с некоторыми дополнениями, о которых сам Дино не знал. Зеркальные очки! А он взять в толк никак не мог, почему тот Каркасса, нет, Джентиле, всю игру катался по полу от смеха. Какой позор. (Поместье Каркассы, которое, как слышал от учителя Дино, было приобретено совсем недавно, на вид пустовало. Было тихо. Несоответственно для такой шумной семьи тихо. Парень подошел к главному входу и позвонил в звонок. Ничего не произошло, даже звука не было. Он позвонил ещё раз. Потом ещё, ещё и ещё. Результата ноль.) — Дино-кун, — Скалл неловко помялся на месте. — У нас с момента покупки особняка свет не был подключен около полугода… Донна нахмурилась: — Когда я пришла, он уже был. — Ну, мы очень долго не заявляли о себе как о мафиозной семье, — Скалл снова неловко отвел взгляд. — Ну прям ооооооооооочень. — А… — это всё на что хватило Каваллоне. Господи, все было так просто, почему он тогда не позвонил, а простоял под дверьми в течении получаса? — Я идиот. (В конце концов ему надоело стоять и Небо пошел искать черный ход, пару раз чуть не упав по пути. К счастью тот нашелся достаточно быстро, он даже не был хоть как-то замаскирован. Дернув за ручку, впрочем без особого энтузиазма, Дино с удивлением посмотрел в открывшийся проем на темную комнату. В ней аккуратными рядами на полках лежали одинаковые шлемы. И все. Ничего остального в помещении не присутствовало. Дино, споткнувшись, вошел и прикрыл за собой дверь. Комнату освещал лишь рассеянный свет из окна, но и его было более чем достаточно, чтобы все внимательно рассмотреть. Парень взял в руки один из шлемов, чуть не уронив, покрутил его в руках, постучал по тонированному защитному стеклу, после чего, проверив свое окружение на наличие посторонних, надел его на себя. И прям в этот же момент дверь с другой стороны отворилась. — Ооо, новенький? — неизвестный член Каркассы подскочил ближе и быстро провёл руками по всему телу опешившего Кавалонне. — М’ка. Подожди здесь, сейчас принесу, — и он также неожиданно как пришел, убежал. Дино чувствовал себя использованным. Не успел он до конца сообразить что только что произошло, как неизвестный вернулся со стопкой вещей в руках: комбинезон черного цвета, такого же окраса перчатки и высокие сапоги. Завершало все это обилие цепочек. — Одевайся и приходи на второй этаж в дальнюю комнату. Цепочки можешь повесить как хочешь. Можешь даже вообще их не надевать, — и после он вновь убежал, даже не давая Дино и секунды на разъяснение ситуации. Дино моргнул. Посмотрел на комбинезон. На сапоги. На цепочки: — Что только что произошло? — спросил он у пустоты. Пустота не ответила.) — Вот так я и оказался в Каркассе, в результате жуткого недопонимания, — закончил Дино, со смущением в голосе и на лице. — То есть ты просто оделся и пошёл в назначенное место? — уточнил Занзас с непередаваемой интонацией. — Неуклюжий мусор. Дино поморщился, но кивнул. Толку скрывать? — Да. Я так и не смог признаться, что ошибся. А документы… просто оставил на столе в кабинете. Думал, разберутся. Скалл встрепенулся: — Так это был ты! А я думал Реборн незаметно пробрался в поместье, и такой незамысловатой угрозой напомнил мне о моей работе… Я потом два месяца прислушивался к каждому шороху, — Облако вытер воображаемый пот со лба и счастливо выдохнул. Это ситуация действительно не давала ему покоя на протяжении долгого времени. У Дино в кармане тихо звякнул телефон, и Каваллоне догадывался от кого пришло сообщение. И действительно, на экране красовалось «Так это все было из-за тебя». Коротко. Ясно. И очень, очень страшно. Дино сглотнул. Сообщение было от Реборна. Без смайликов, без подписей, без намёка на шутку. Просто констатация факта, от которой у Каваллоне похолодело внутри. Он поднял взгляд и встретился глазами со стеклянной дверью балкона. Там, за ней, в полумраке зала, маячила знакомая фигура в шляпе. Реборн стоял, прислонившись к стене, и смотрел прямо на него. Даже на таком расстоянии Дино чувствовал этот взгляд — тяжёлый, обещающий долгий и неприятный разговор.

Каждая минута, проведённая здесь, роет мне могилу глубже, — подумал Дино, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — Я труп. Я просто ещё не знаю, какой именно.

— Дино? Ты чего такой бледный? — голос Скалла вырвал его из пучины отчаяния. — А? — Дино моргнул, возвращаясь в реальность. — Да нет, всё нормально. Просто… задумался. Донна поправила идеально уложенные волосы — жест, который у неё всегда означал переход к серьёзному разговору. Мельком глянула на Занзаса, словно ища одобрения, и выступила чуть вперёд: — Моя история не столь сентиментальна, как у Джентиле, и не столь нелепа, как у Дино, — она сделала паузу, позволяя присутствующим осознать сказанное. Джентиле на это самодовольно кивнул, явно довольный, что его историю выделили как «сентиментальную». В его понимании это был комплимент. — В тот момент, когда Каркасса официально существовала всего два месяца, в ней уже было больше десятка человек, и она начала осваивать морские пути, — продолжила Донна, и в её голосе послышались нотки профессионального интереса. — Мне стало любопытно: откуда у вас такие передовые суда? Это был чистый интерес, с прицелом на возможное сотрудничество. Как вы знаете, моя семья поставляет медикаменты — не только в Италии, но и по всему миру. Скорость доставки для меня критически важна. Авиапути — это хорошо, но морские порой эффективнее, особенно когда нужно добраться в города без аэропортов. Все покивали, полностью признавая правоту женщины. Она обвела взглядом слушателей. Все согласно кивали — с Донной Морено не поспоришь, когда дело касается логистики. — Так вот, — женщина сделала глоток вина, смакуя момент. — Всё началось с обычного любопытства… (Ночь давно перевалила за полночь. В кабинете Донны Морено горела только настольная лампа, отбрасывая тёплые блики на усталое лицо женщины. Она сидела в лёгком платье, кусая кончик ручки, и барабанила пальцами по дубовому столу. За окном светила луна, но Абигейл не замечала её красоты — взгляд был прикован к разложенным перед ней отчётам. — Не понимаю, — прошептала она, вставая и начиная ходить по кабинету. — Им всего два месяца, а у них такие корабли. И никто не пытается их приструнить? Это невозможно. Она потёрла виски, чувствуя, как пульсирует боль. Лицо, обычно безупречное, сейчас отражало истинный возраст — не столько годы, сколько усталость от бесконечных битв за место под солнцем. — Нужно выяснить, — решила она вслух. Из тени выступил дворецкий — молчаливый, почти незаметный, но всегда готовый к действию: — Мне с этим разобраться? Абигейл кивнула, но тут же подняла руку, останавливая его: — Нет. Я сама. Эти бумажки меня похоронят заживо, если я не сменю обстановку. Иди отдыхай. Я тоже скоро. Дворецкий поклонился и исчез так же бесшумно, как появился. А женщина снова уставилась в окно, уже строя планы.) — Эм… синьора Абигейл, — голос Скалла прозвучал неуверенно. Он вообще не привык перебивать таких людей, как Донна Морено. Аркобалено — другое дело, они свои. А тут… — Вы решили пошпионить за Каркассой? Донна кивнула, и Скалл продолжил, понизив голос почти до шёпота: — Вы могли просто спросить. Я бы ответил. На лице женщины расцвела улыбка. Не та, деловая или снисходительная, а тёплая, почти материнская. Так улыбаются, когда смотрят на наивного, но любимого ребёнка: — Это да, — мягко сказала она. — Но тогда-то я об этом не знала, правда? Скалл смущённо улыбнулся в ответ, и в этот момент Джентиле, до этого молча наблюдавший, громко хмыкнул: — И как, помогло? Пошпионила? — Помогло, — невозмутимо ответила Донна. (Тёмный силуэт бесшумно скользил в ночи, приближаясь к небольшому дому, возле которого теснились мотоциклы и пара машин. Фары никто не потрудился погасить, и парковка сияла полированным железом, словно витрина магазина. Донна двигалась скрытно, с грацией хищницы, привыкшей выслеживать добычу. Эта миссия была делом принципа — она должна была узнать правду. Когда до открытого окна оставалось всего несколько метров, женщина замерла. В большой гостиной, которая из-за количества народу казалась тесной клетушкой, сидело человек двадцать. Они смотрели фильм. Кто-то развалился на диване, кто-то устроился на подушках, несколько человек вообще лежали на полу, задрав ноги на кресла. Всё свободное пространство было заставлено тарелками с закусками, вазами с попкорном и бутылками. И главное — никто не снимал шлемы. Руки то и дело ныряли в ёмкости с едой, отовсюду слышался хруст, но защитные стёкла оставались на месте. Видимо, у них был свой способ есть, не открывая лица. Донна нахмурилась. Что здесь происходит? Пять вечера — самое рабочее время. Почему они просто сидят и развлекаются? Разве не должны они сейчас строить планы развития, делить сферы влияния, решать, как закрепиться в мафиозном мире? Им же всего два месяца! Сейчас не время для вечеринок! Она продолжала наблюдать, чувствуя, как внутри закипает смесь негодования и… любопытства.) — Я кажется понял, — вклинился Занзас, прерывая Донну Морено. — Ты тридцать первая? Женщина кивнула, и в этом жесте было что-то почти торжественное. — Неудивительно, что именно тридцать первая больше всех заботилась о работе, — заметил Занзас. — Хотя и тебя Скалл отучил работать двадцать четыре на семь в его присутствии. Абигейл на мгновение замерла. Возразить было нечего. Скалл действительно сделал это. Привёл её график в порядок — не нотациями, не уговорами, а просто собственным примером. Своей способностью выключать телефон, садиться на мотоцикл и уезжать в ночь, чтобы просто чувствовать ветер. Своим умением быть здесь и сейчас, не думая о завтрашних отчётах. Она уже и не представляла, как раньше могла работать сутками без сна и отдыха. Как считала сон бесполезной тратой времени, а еду на бегу — нормой жизни.

Какой же я была дурой, — подумала Абигейл, и мысль эта была не горькой, а скорее удивлённой. — Сколько лет я потратила на эту гонку, думая, что время — враг, который ускользает. А оказалось, что врагом была я сама.

Она знала, откуда взялась эта спешка. Она пробивалась с самых низов, через презрение, через насмешки, через закрытые двери, которые приходилось вышибать плечом. Времени всегда не хватало — на сон, на еду, на себя. Казалось, стоит замедлиться — и конкуренты растопчут, обойдут, уничтожат. И только сейчас, глядя на Скалла, на его дурацкие шлемы и бесконечные гонки, она поняла: можно было иначе. Можно было достичь всего того же — медленнее, но с большим удовольствием. С меньшим количеством седых волос и нервных срывов. С возможностью иногда просто сидеть и смотреть фильм в компании людей, которым не важно, кто ты за пределами этой комнаты. — Спасибо, — тихо сказала она, глядя на Скалла. — За то, что научил останавливаться. Скалл, не привыкший к таким откровениям, снова залился краской и замахал руками: — Да я ничего такого… Вы сами… — Не скромничай, — оборвал его Джентиле, но в голосе его не было обычной язвительности. — Ты умудрился вправить мозги даже Донне Морено. Это, знаешь ли, достижение. — Согласен, — неожиданно подал голос Занзас. Все уставились на него. Глава Варии, заметив всеобщее внимание, демонстративно отвернулся к перилам, но кончики его ушей снова предательски покраснели. Дино тихо хмыкнул, и в этом звуке смешалось всё: усталость, облегчение и что-то очень похожее на счастье. (В следующий раз Абигейл пришла к домику в полной боевой готовности. Месяц наблюдений принёс неожиданные выводы: структуры в Каркассе не было вообще. Вообще никакой. Сюда мог прийти кто угодно, и никого не интересовала личность пришедшего. Ни имени, ни фамилии, ни типа Пламени — ничего. Поэтому в один прекрасный день она просто замаскировалась, подошла к первому встречному в шлеме и попросилась в семью. Ей без единого вопроса выдали форму. Комбинезон для мотогонок облегал тело непривычно, но терпимо. А шлем… шлем оказался с сюрпризом. Вместо того чтобы мешать обзору, он делал его лучше — какие-то хитрые линзы, встроенная система связи, может, ещё что-то, что предстояло изучить. Донна Морено, привыкшая к лучшему оборудованию, была приятно удивлена. Но одновременно и раздражена. Почему при таком потенциале они просто бездельничают? — думала она, наблюдая за очередными посиделками с фильмами и попкорном. — У них есть ресурсы, технологии, люди — и они тратят это на развлечения? Именно тогда она решила присоединиться на время. Посмотреть изнутри. Может, она что-то упускает? Может, за этим дурацким фасадом скрывается нечто грандиозное?) — А по итогу оказалось, что ничего ты не упускаешь, — заключил Дино с нервным смешком, когда Донна закончила эту часть рассказа. — Да, — женщина вздохнула с театральной обречённостью. — Каркасса действительно оказалась теми ещё бездельниками. Морские перевозки — это единственное, чем они занимались более-менее регулярно. И то, кажется, только потому, что это можно было совмещать с весельем. Она приложила ладонь к щеке, изображая разочарование, но в глазах плясали смешинки. Скалл вдруг просиял, как лампочка: — Так вот почему ты так настаивала на сотрудничестве с семьёй Морено! — Именно, — Донна благосклонно кивнула, и в этом жесте было что-то до боли знакомое. Именно так она кивала в образе Тридцать первой, когда хотела поощрить своего босса за удачную мысль. — В итоге все остались в плюсе. У вас появилась стабильная работа, а у меня — быстрые суда. Скалл расплылся в довольной улыбке, но тут же напоролся на тяжёлый взгляд Джентиле. — Что? — спросил он неуверенно. Джентиле раздраженно хмыкнул. Он бы и без работы мог обеспечить Скалла всем необходимым и работа Каркассе в принципе была не нужна. Зачем им? У этой семьи изначально в планах не стояло «работать», а когда пришла она кончились спокойные деньки. Конечно на корабле они тоже особо ничем не занимались, кроме веселья, но все же! Денег им всегда хватало. — Синьор Джентиле, не нужно так на меня смотреть, — Донна встретила его багровый взгляд с невозмутимостью танка. — Благодаря мне ваша семья получила статус нейтральной. Вас до сих пор не уничтожили — моя заслуга. — Ха! — Джентиле оскалился, и в этом оскале читалось всё его отношение к подобным заявлениям. — Будто бы кто-то посмел бы! При малейшей угрозе я бы лично… — Мы поняли, — перебил Дино, скромно поднимая руку. — Я, кстати, тоже поспособствовал стабильности. Когда вступил. Занзас согласно хмыкнул, и Донне ничего не оставалось, кроме как закатить глаза. Спорить с этими двумя было бесполезно. Они просто не способны признать, что именно с неё началась официальная жизнь Каркассы как мафиозной структуры. Скалл молчал. Он смотрел в пол и чувствовал, как щёки горят огнём. Ему было… стыдно. Оказывается, все эти годы, пока он беззаботно развлекался, кто-то заботился о безопасности его семьи. Кто-то прикрывал тылы. Кто-то делал то, что должен был делать он — глава. А я даже не задумывался, — пронеслось в голове. — Просто жил в своё удовольствие. Гонял, смотрел фильмы, дурачился. А они… они всё это время были рядом. И защищали меня. Он поднял взгляд и посмотрел на Занзаса. Этот человек был самым неожиданным во всей истории. Джентиле — да, Донна — ну ладно, Дино — окей, но Занзас? Глава Варии, человек, который потом и кровью выгрызал себе место на вершине, который гордится своим титулом так, как другие гордятся детьми? Как он мог называть его, слабейшего Аркобалено, своим боссом? В голове не укладывалось. Скалл поймал себя на мысли, что Занзас ни разу не назвал его «мусором» сегодня. Вообще ни разу. Это было… странно. Непривычно. И почему-то приятно. Занзас, почувствовав взгляд, резко повернул голову. Их глаза встретились, и Скалл вздрогнул — взгляд у главы Варии был тот ещё. Тяжёлый, пронзительный, способный, наверное, даже мёртвого напугать. Но Скалл не отвернулся. Вместо этого он робко, почти виновато улыбнулся. Извини, — говорила эта улыбка. — Я не хотел тебя обидеть. Просто я ещё привыкаю. Занзас на мгновение замер. В его глазах мелькнуло что-то… разочарование? Нет, скорее удивление. И лёгкое смущение, которое он тут же спрятал за привычной маской.

Как он вообще выдерживает мой взгляд? — подумал Занзас, отворачиваясь. — Хотя… после битвы представителей, после того удара… может, в этом и дело.

Тогда, в том бою, он увидел Скалла другим. Не слабейшим, не клоуном, а человеком, который готов принять удар ради других. Который не бежит, не прячется, а стоит до конца. И в тот момент что-то изменилось: — В один день я посмотрел на Скалла с другой стороны, — голос Занзаса прозвучал неожиданно громко в повисшей тишине. — И захотел завербовать его в Варию. Как Облако. Со стороны дверей раздался отчётливый хруст. И следом — ничуть не приглушённое: — Он это серьёзно, кора?! — Заткнись и слушай! — шикнул второй голос, кажется, принадлежащий Реборну. Все на балконе переглянулись. Ну да, подслушивают. Конечно, подслушивают. Аркобалено без этого не могли. — Пусть слушают, — махнул рукой Скалл, чувствуя, как от слов Занзаса внутри разливается что-то тёплое. — Я им потом всё равно расскажу. Может, даже приукрашу. Занзас фыркнул, но в этом звуке не было злости: — Приукрашивай сколько хочешь. Главное, чтобы понял: я не просто так здесь. Скалл кивнул. Он чувствовал эту тонкую ниточку Пламени, тянущуюся от Занзаса куда-то в область груди. Тёплую, живую, но такую хрупкую. (Тихий звон кубиков льда в наполовину полном стакане виски разбавлял гнетущую тишину кабинета. Занзас смотрел, как играют блики на прозрачных гранях, и вспоминал. Того человека, который принял сквозной удар в голову от главы Вендиче и не умер. Того, кто выстоял против совместной атаки сильнейших семей и не сломался. Того, кого все считали слабейшим. В голове не укладывалось. Совсем. Скалл Де Морт — клоун, каскадёр, посмешище, которое вечно ныло и жаловалось. Который бежал от любой трудности, прячась за спины Аркобалено. Который, по идее, должен был рассыпаться от первого серьёзного удара. Но не рассыпался. Выстоял. И Занзас никак не мог понять — как? Как в этом тщедушном теле, в этом вечно паникующем человеке нашлось столько упрямства, чтобы не упасть? Чтобы принять удар и остаться на ногах? Невероятно, — подумал он, делая глоток виски. — Уму непостижимо. Дверь медленно отворилась. Стакан полетел в нежданного гостя мгновенно — реакция, отточенная годами, не подвела. Стекло разбилось в миллиметре от высунутой серебристой головы, которая тут же исчезла обратно за дверью. Скуало. И, что удивительно, скандала не последовало. В кои-то веки Дождь промолчал, успев заметить что-то в лице босса, что заставило его придержать язык. С боссом творится что-то странное, — думал Скуало, отходя от двери. — Сидит, смотрит на кольцо Облака и пьёт молча. Бельфегор в прошлый раз едва ноги унёс — даже королевская кровь не спасла. Ярость была знатная. Не убивал, но по стенам размазать пытался. Скуало помотал головой, отгоняя воспоминания. Горе в семье — это мягко сказано. Босс явно задумал что-то, и это «что-то» никому не нравилось. Не успел он отойти от двери и на метр, как хриплый голос остановил его: — Я на некоторое время отлучусь. Ты за главного. Скуало развернулся на каблуках, готовый к бою: — Куда, врой?! Тишина. Дверь кабинета осталась закрытой. Ответа не последовало. Чёрт, — подумал Скуало, чувствуя, как внутри закипает привычное раздражение, смешанное с тревогой. — Куда опять собрался? Но спрашивать бесполезно. Занзас никогда не отвечал на вопросы, которые считал лишними. Оставалось только ждать и надеяться, что босс вернётся целым. И, желательно, в нормальном настроении. А Занзас тем временем уже вышел из особняка Варии, направляясь туда, где, по его расчётам, мог находиться Скалл. В Каркассу. К семье, которую никто не воспринимал всерьёз. К человеку, который стал для него загадкой. Посмотрим, — подумал он, садясь в машину. — Что там у вас за цирк.) Джентиле наклонил голову к плечу и с прищуром уставился на босса Варии: — То-то я чувствовал что ты свое Пламя тянешь к Скаллу. Не зря все же врезал, не зря. Занзас раздражённо фыркнул и демонстративно отвернулся к саду, делая вид, что рассматривает ночные цветы. Вот только фантомная боль в животе — там, куда десять лет назад пришёлся увесистый кулак неизвестного «миньона» — никуда не делась.

И надо же было так вляпаться, — подумал он, но вслух ничего не сказал.

(Влиться в ряды Каркассы было проще простого, учитывая, что в семье состояло уже больше сотни человек, и никто никого не проверял, Занзас просто… пришёл. Нет, серьёзно. Всё, что от него потребовалось — купить форму (чёрный комбинезон нашёлся в первом же магазине мотоэкипировки) и подойти к компании людей в шлемах, которые тусили на лужайке перед особняком. Никто и слова не сказал, только Скалл улыбнулся и предложил пойти выпить горячего шоколада с маршмеллоу. Словно все так и должно быть. Никто не спросил ни имени, ни документов. Никто не поинтересовался, откуда он и зачем. Просто кто-то махнул рукой — мол, присоединяйся. А Скалл, сидевший в центре этой разношёрстной компании, поднял на него свои фиолетовые глаза и улыбнулся так, будто ждал именно его. — Привет! — сказал Облако, пододвигаясь, чтобы освободить место. — Будешь горячий шоколад с маршмеллоу? У нас сегодня марафон старых фильмов. И Занзас, глава Варии, человек, чьё имя вызывало дрожь у половины мафии, сел на траву и взял в руки кружку с дурацкими разноцветными зефирками. Вечер был прекрасным. Тёплым, спокойным, почти мирным. Они смотрели какую-то комедию, кто-то отпускал глупые шутки, Скалл смеялся так заразительно, что даже Занзас пару раз поймал себя на том, что уголки губ предательски ползут вверх. А потом, когда фильм закончился и все начали расходиться, к нему подошёл один из членов Каркассы. Безымянный, в таком же чёрном шлеме, как у всех. Подошёл и без лишних слов зарядил кулаком в живот. Занзас согнулся пополам, ловя воздух ртом. Удар был профессиональным — чётко, сильно, в самое солнечное сплетение. Он уже собирался ответить — Пламя вскипело в груди, рука потянулась к пистолету, — как вдруг услышал этот звук. Тихий, испуганный вскрик. Он поднял голову и увидел Скалла. Тот смотрел на происходящее широко распахнутыми глазами, в которых стояли слёзы. Настоящие, живые слёзы — от страха? От вины? Занзас не успел понять, потому что в следующий момент маленький кулак Облака врезался в шлем обидчика с такой силой, что пластик треснул. — А ну прекрати! — голос Скалла сорвался на фальцет. — Не смей трогать новеньких! Мы здесь все свои! Обидчик, потирая ушибленную голову, что-то виновато пробормотал и ретировался. А Скалл повернулся к Занзасу, всё ещё всхлипывая, и спросил: — Ты как? Прости его, пожалуйста, он не со зла… просто у нас тут все друг друга знают, а ты новенький, и он, наверное, испугался… я поговорю с ним, обещаю! Занзас смотрел в эти заплаканные фиолетовые глаза и чувствовал, как внутри что-то странно ёкает. Он за меня заступился, — понял он. — Этот слабейший, этот клоун, который сам боится всего на свете — заступился за меня. — Ничего, — выдавил он, выпрямляясь. — Бывало и хуже. Скалл выдохнул с таким облегчением, будто гора с плеч свалилась, и улыбнулся. Светло, открыто, совсем не так, как улыбались Занзасу обычно — с подобострастием или страхом. — Пойдём, я тебе шоколада ещё налью, — предложил он. — А завтра познакомлю со всеми нормально. Обещаю, больше никто бить не будет! Конечно, та провальная попытка не остановила Занзаса, только вот спустя время он так и не смог привязать Скалла к себе в качестве хранителя, но его усилия не остались напрасными. Тонкая, едва заметная ниточка Пламени, протянувшаяся от Занзаса к Скаллу. Не законченная, не закреплённая, просто знак — есть Небо, готовое принять. Если когда-нибудь понадобится.) — И всё равно ты мудак, что врезал тогда, — буркнул Занзас, не глядя на Джентиле. — А ты не тяни Пламя к чужим людям, — парировал тот. — Я за своего соулмейта любому морду набью. Даже если этот любой — глава Варии. — Соулмейт, — фыркнул Занзас, но в этом звуке не было насмешки. Скорее… принятие. Скалл поражённо распахнул глаза и кончиками пальцев коснулся груди. Прямо там, под рёбрами, где обычно жило только его собственное Пламя, теперь пульсировало что-то ещё. Лёгкое, почти невесомое, но отчётливо чужое присутствие. Пламя Ярости. Как я раньше не замечал? — пронеслось в голове. — Сколько времени это уже здесь? Он поднял взгляд на Занзаса и почувствовал, как внутри всё переворачивается. Нить связи была тёплой, живой, но такой хрупкой — одно неловкое движение, и порвётся. И Скалл вдруг остро осознал, что не хочет её терять. Но Вария… Он не хотел в Варию. Совсем не хотел. — Эта связь ничего не значит, — голос Занзаса прозвучал неожиданно мягко. — По крайней мере для тебя. Она незаконченная, незакреплённая, неполная — и ещё десяток синонимов можно подобрать. Она лишь показывает, что есть Небо, готовое принять тебя в любой момент. Смуглые скулы мужчины трогательно покраснели, и Скалл не мог не зардеться в ответ. Занзас всегда казался ему грубым, жёстким, хоть и не настолько жестоким, как Джентиле. А тут… Скалл смотрел на него и вдруг увидел не главу Варии, не грозного босса, а мальчишку, которому досталось от жизни по полной. Вспомнились обрывки историй, которые ходили в мафии. Сумасшедшая мать. Равнодушный отец, который растил его как наследника, чтобы потом плюнуть в душу словами: «Ты никогда не станешь боссом Вонголы». Годы в ледяной тюрьме, где единственным развлечением были собственные мысли, медленно сводящие с ума. Что он чувствовал тогда? — подумал Скалл, и внутри разлилась горячая волна. — Когда тот, кого считал отцом, предал? Когда понял, что все годы учёбы — пшик? Когда остался один в холоде, с правом только думать и ненавидеть? В груди вспыхнуло что-то, очень похожее на ярость. Только направлена она была не на Занзаса, а на Ноно Вонголу. Будь тот жив, Скалл бы… он не знал, что бы сделал, но точно что-то. Потому что не было в мире ничего, что Облако ненавидел бы сильнее, чем издевательства над детьми. Да, Занзас был не свят. Он убивал, он разрушал, он причинял боль. Но люди не рождаются плохими. Их такими делают. А у кого вообще в мафии было нормальное детство? — мысль пришла внезапно, и Скалл замер, поражённый её простотой и горечью. Ему самому повезло. Родители любили друг друга и его. Школа, друзья, хорошие оценки, хобби — всё как у людей. Потом работа мечты, успех, слава… И только проклятие Аркобалено перечеркнуло эту беззаботную жизнь. Но первые двадцать четыре года он был счастлив. А остальные? Реборн — в детстве услышал от матери, что она никогда не хотела его рождения. И эта фраза сломала в нём что-то навсегда. Вайпер — для него деньги стали важнее людей. Почему? Потому что только они давали хоть какую-то иллюзию безопасности в мире, где нельзя верить никому? Фонг — его улыбка напоминала фарфоровую маску. Что скрывалось за ней? Какая боль? Колонелло и Лар — они никогда не говорили о службе в армии. Никогда. Только меняли тему или отшучивались. Верде — гениальный учёный, чей ум оценили только в преступном мире. Что он чувствовал, когда гражданская наука отвергла его? А теперь к ним добавились новые. Занзас — с его ледяным одиночеством и преданным отцом. Джентиле — Смертник, который всю жизнь боролся с собственным Пламенем, разрушающим психику. Родители считали, что он не доживёт до десяти лет, и, кажется, совсем не расстраивались по этому поводу. Дино — потерял отца в раннем детстве и стал мишенью для собственных родственников. В восемь лет — ответственность за семью и предательство тех, кто должен был защищать. Абигейл — женщина, пробившаяся с самых низов в мир, где правят старые мужчины. Сколько раз ей пришлось переступить через себя? Сколько унижений вытерпеть, чтобы собрать стартовый капитал? И таких — большинство. Скалл моргнул, чувствуя, как по щекам снова потекло что-то мокрое. Он сердито вытер лицо рукавом, мысленно ругая себя за эту дурацкую чувствительность. Чёрт. Это всё так грустно, что и словами не передать. И так несправедливо. Он обвёл покрасневшими глазами своих людей — этих четверых, стоящих перед ним, и тех, за стеклянной дверью, в зале. Всех, кто пришёл к нему за десять лет. Всех, кто искал в Каркассе то, чего не мог найти в остальном мире. И вдруг, не думая ни секунды, развёл руки в стороны. Широко, призывно, с таким решительным выражением лица, будто собирался обнять весь мир. Недоумевающие взгляды, которыми его наградили, почему-то подняли настроение. Ну да, с вашими-то биографиями вы, наверное, забыли, как это — просто обниматься. Первым сообразил Джентиле. Рванул так, будто боялся, что предложение отменят, и вцепился в Скалла мёртвой хваткой. Прижал к себе, уткнулся носом куда-то в макушку и замер. На его лице — того самого Смертника, которого боялась вся мафия — застыло выражение такого искреннего, такого неприкрытого облегчения, что у Скалла снова защипало в глазах. Он боялся. Боялся, что я его не приму. Что теперь, когда я знаю правду, всё изменится. Конечно, Скалл чувствовал к Джентиле настороженность — старые инстинкты не обманешь. Но страх? Отвращение? Нет. Как можно бояться того, кто десять лет носил тебя на руках, варил шоколад и слушал твои жалобы на Реборна? Это делало Джентиле счастливым. И Скалл вдруг остро осознал, как редко, наверное, этот человек вообще бывал по-настоящему счастлив. Остальные застопорились. Одно дело — обниматься в шлемах, не зная, кто скрывается за тонированным стеклом. И совсем другое — когда вы все здесь — не последние личности в мафии. Слишком много лет запретов, слишком много выстроенных стен. Но Скалла это волновало мало. Он аккуратно высвободился из объятий Джентиле (тот недовольно засопел, но отпустил) и направился к тому, кто, по его мнению, нуждался в этом больше всех. К самому недолюбленному. Занзас стоял, скрестив руки на груди, и всем своим видом демонстрировал, что ему плевать. Но Скалл видел, как дрогнули его ресницы, когда Облако приблизился. Видел, как в нём борются смущение и гордость, привычка отталкивать и отчаянное, запрятанное глубоко желание быть принятым. Скалл не спрашивал разрешения. Он просто шагнул вперёд и прижался к груди главы Варии, обхватывая его руками поперёк торса. Занзас замер. Напрягся так, что, казалось, превратился в каменное изваяние. Не отодвинулся, но и не ответил. Просто стоял, не зная, что делать с этой внезапной, нежданной нежностью. — Ничего страшного, — шепнул Скалл куда-то ему в грудь. — Я просто постою. Ты привыкай. И, не оборачиваясь, поманил рукой двоих оставшихся. Первой сдалась Абигейл. Подошла мягко, по-кошачьи, и аккуратно пристроилась со стороны Занзаса. Не прижимаясь к нему вплотную — деликатность не позволяла, — но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло. Дино мялся на месте, переводя взгляд с Джентиле на Скалла и обратно. Постеснялся бы, наверное, до самого утра, если бы не тяжёлая рука Смертника, которая буквально впечатала его в общую кучу. — Не дёргайся, — буркнул Джентиле. — Скалл сказал обниматься — значит, обнимаемся. — Я и не дёргаюсь, — пискнул Дино, но послушно замер. И они стояли. Пятеро. В центре балкона, под сотней прожигающих взглядов из зала. Кто-то из Каркассы уже вовсю щёлкал телефонами, запечатлевая исторический момент. Кто-то просто смотрел с завистью. Джентиле, не разжимая объятий, высунул язык и показал его остальным членам семьи. В ответ от особо смелого «миньона» прилетел недвусмысленный средний палец. Вот же психи, — подумал Скалл с неожиданной нежностью. — В отношении меня они все становятся безбашенными. Даже угрожать Джентиле не боятся. Но думал он не только об этом. Закрыв глаза, уткнувшись лбом в чужое плечо, Скалл вдруг с пугающей ясностью осознал: всё, что он построил — этот хрупкий, нелепый, тёплый мир — сейчас висит на волоске. Каркасса задумывалась как место, где можно спрятаться. Где неважно, кто ты за дверью — глава семьи, наёмный убийца или просто уставший от жизни человек. Где можно снять маски, надеть шлемы и ничего не бояться. Где нет политики, интриг, обязательств. Только веселье. Только свобода. Только ветер в лицо на ночных гонках. Но теперь… Теперь все узнают, кто скрывался под шлемами. И мир мафии, этот прожорливый хищник, обязательно придёт. Будет давить, переманивать, угрожать, использовать. Каждого из его людей попытаются оторвать по кусочку, вплести в свои паутины, заставить играть по чужим правилам. Что мне делать? — мысль пульсировала где-то в висках, заглушая даже стук собственного сердца. — Как сохранить то, что мы строили десять лет? Как защитить их? Я же ничего не умею. Я даже политику не понимаю. Радость от объятий схлынула, сменилась тягучей, вязкой тревогой. Скалл чувствовал, как внутри закипает паника, готовая выплеснуться наружу. — Эй, — тихий, но твёрдый голос Джентиле вырвал его из омута мыслей. — Ты чего дрожишь? Скалл поднял голову и встретился взглядом с багровыми глазами. В них не было привычного безумия — только тревога и готовность немедленно броситься на защиту. — Я… — начал Скалл и запнулся. — Первый, я не знаю, что делать. Теперь, когда все узнают… — И не надо знать, — отрезал Джентиле. — Твоё дело — быть. Остальное мы сами. — Но… — Никаких «но». — Абигейл мягко, но уверенно перебила его. — Ты уже сделал главное — создал место, куда нам всем захотелось прийти. Теперь наша очередь — защищать это место. Занзас, до этого молчавший, вдруг хмыкнул: — Никто никого не переманит. Вария за моей спиной. Каваллоне — за твоей, — он кивнул на Дино. — Морено — империя. А Джентиле — просто псих с лопатой, который убьёт любого, кто посмотрит косо. — Это комплимент? — уточнил Джентиле. — Констатация факта. Дино тихо рассмеялся, и напряжение чуть отпустило. Скалл посмотрел на них — на свою безумную, нелепую, бесценную семью — и вдруг понял: он не один. У него есть они. У него есть Аркобалено за дверью. У него есть Каркасса за спиной. — Ладно, — выдохнул он. — Ладно. Я… я попробую. — Не пробуй, — поправил Занзас. — Просто будь. Этого достаточно. Скалл улыбнулся. И, чувствуя, как внутри разливается тепло, снова уткнулся в чужое плечо. Что будет завтра — неизвестно. Но в компании таких людей даже неизвестность не так страшна.

***

Реборн дождался, когда все остальные покинут балкон, и только тогда шагнул внутрь. Проходя мимо Джентиле, он не удержался и одарил Смертника взглядом, в котором смешалось всё: превосходство, предупреждение и толика благодарности. Да, он не видел в багровых глазах романтической любви к Скаллу — там было нечто иное, более глубокое и пугающее своей искренностью. Благоговение. Обожание. Готовность на всё.

Это даже хуже, — подумал Реборн, но вслух ничего не сказал. Не время.

Скалл… Скалл выглядел так, будто из него выжали все соки. Тени под глазами, бледная кожа, дрожащие уголки губ — и это при его-то вечной привычке улыбаться, даже когда больно. Сборы на торжество, скандал с Бьянки, разоблачение Каркассы, истории Джентиле, Дино, Донны и Занзаса… Любой бы на его месте давно рухнул без сил. Реборн подошёл ближе, чувствуя, как внутри всё сжимается от нежности и тревоги: — Ты как? — спросил он, пытаясь улыбнуться. Улыбка не вышла. Впервые за долгие годы Реборн не смог совладать с собственным лицом — мышцы словно окаменели, отказываясь подчиняться. Этот день проехался по нему тяжёлым катком, оставляя после себя лишь вымотанность и странное, щемящее чувство в груди. — Тяжёлый день, да? — добавил киллер, понимая, как глупо это звучит. Скалл слабо усмехнулся. Даже усмешка вышла усталой, почти безжизненной: — И как ты догадался? — Даже не знаю… — Реборн позволил себе лёгкую иронию. — Может, интуиция? Они замолчали. Встали у самого края каменного балкона, глядя в ночное небо. Миллиарды звёзд сияли над ними, равнодушные к людским драмам, и отражались в их глазах — таких разных, таких непохожих. Серые и фиолетовые. Холодная сталь и тёплый аметист.

Забавно, — подумал Реборн. — При других обстоятельствах наши взгляды никогда бы не пересеклись.

Он поймал себя на мысли, что в который раз прокручивает в голове эту альтернативную реальность. Если бы он тогда, много лет назад, не принял предложение Аркобалено… Скалл остался бы в своём мире. В мире каскадёров, трюков, аплодисментов и гражданской жизни. Завёл бы семью, детей, может, даже домик где-нибудь у моря. Жил бы счастливо и спокойно. А он сам? Реборн не мог представить для себя другого конца. Только мафия, только задания, только пули и смерть. И однажды — бесславный финал где-нибудь в подворотне от руки очередного наёмника.

Но судьба распорядилась иначе, — подумал он, косясь на Скалла. — И теперь мы здесь. Вместе.

Алкоголь, выпитый для храбрости, всё ещё шумел в крови, придавая решимости. Реборн знал: если не сейчас, то, возможно, никогда. Он больше не сможет подойти первым. Не сможет собраться с духом. Слишком много лет страха, слишком глубоко сидит та детская травма — равнодушный взгляд матери, её холодные слова: «Я никогда не хотела, чтобы ты родился». — Скалл, я по поводу- — начал он, но голос прервался. Скалл, словно почувствовав его состояние, мягко коснулся его руки: — Семпай, давай не сегодня, — тихо сказал он. Слова упали в душу холодным камнем. Не сегодня. Реборн почувствовал, как внутри что-то обрывается. Мир, который только начал обретать краски, снова поблёк. — Не сегодня… — эхом повторил он, и в голосе его было столько боли, сколько Скалл, наверное, никогда не слышал. — Завтра, — твёрже сказал Скалл, поднимая на него усталые, но такие тёплые глаза. — Завтра, на трезвую голову и с хорошим настроением. Хорошо? Он улыбнулся — слабо, но искренне. И Реборн, сам не заметив как, ответил тем же. Улыбка вышла смущённой, грустной, но настоящей. — Завтра обо всём поговорим, — продолжил Скалл. — Завтра будут просто формальности. Но сейчас… сейчас знай, что всё взаимно. Что бы это ни было. Он шагнул вперёд и обнял Реборна. Просто прижался щекой к его груди, обхватив руками за талию, и замер. Так доверчиво, так открыто, словно говорил: «Я здесь. Я с тобой. Я верю». — Завтра, — прошептал Скалл куда-то в ткань пиджака. — Всё завтра. Реборн обнял его в ответ. Руки сами собой сомкнулись вокруг хрупких плеч, прижимая ближе, защищая от всего мира. Горячие, чуть дрожащие от переполнявших чувств — и почти сразу Скалл обмяк, проваливаясь в сон прямо в его объятиях.

Хорошо, что рядом есть тот, кто всегда подхватит, — мелькнула мысль, и Реборн бережно прижал спящего к себе, чувствуя, как уходит остаток напряжения.

Сегодня было уже плевать на чужие взгляды. На то, как они выглядят со стороны. На все эти глупые игры в «отчуждение», которые Аркобалено годами разыгрывали на публике. Сегодня этот карточный домик рухнул окончательно и бесповоротно. Этот вечер станет поворотным в мире мафии. Семья, которую никто не воспринимал всерьёз, вдруг взлетела на самый верх. И даже Реборн, считавший себя всеведущим, не ожидал такого поворота.

Он не знал их лиц, — подумал киллер, глядя на зал за стеклянной дверью. — Сначала было неинтересно. А потом… потом стало как-то неловко лезть в чужую жизнь. Они провели с ним больше десяти лет, ни разу не заставив усомниться в себе. Если бы хотели убить — давно бы убили.

Он перевёл взгляд на спящего Скалла. Тот дышал ровно, иногда чуть вздрагивая во сне, и Реборн невольно улыбнулся. Когда Аркобалено покидали особняк, они шли с гордо поднятыми головами. А Скалл так и остался на руках у Реборна — беззащитный, уставший, но бесконечно дорогой. И ни у кого в зале не осталось ни грамма сомнений, кого именно больше всего ценит лучший в мире киллер. У Бьянки после сегодняшнего не было ни единого шанса. Ни на что. Реборн аккуратно уложил спящего Скалла на переднее сиденье своей машины, стараясь не разбудить. Тот даже не пошевелился — только вздохнул во сне и свернулся калачиком, инстинктивно ища тепло. Сердце киллера сжалось от этого доверчивого жеста. Выпрямившись, Реборн задумчиво посмотрел на мотоцикл Де Морта, одиноко стоящий у входа. Оставить его здесь? Невозможно. Во-первых, Скалл души не чает в этом байке. Во-вторых, завтра же начнутся расспросы, пересуды, а ему меньше всего хотелось, чтобы личная жизнь Облака стала темой для обсуждения в мафиозных кругах. — Я о нём позабочусь, кора, — раздался голос из темноты. Колонелло вышел из тени, и Реборн с удивлением заметил, что солдат выглядит… спокойным. Усталым, но спокойным. Словно с души свалился тяжёлый груз. — Ты же приехал с Лар, — напомнил Реборн. — Приехал, — Колонелло криво усмехнулся. — Но после сегодняшнего садиться с ней в одну машину… нет, кора. Мы всё решили. Окончательно. Так что давай сюда ключи, я доставлю эту ракету до особняка. Реборн колебался лишь секунду. Кивнул и бросил ключи. Колонелло ловко поймал их, нацепил на себя шлем Скалла — тот оказался ему маловат, но солдат только хмыкнул — и одним движением завёл двигатель. Байк взревел так, что Реборн непроизвольно отшатнулся. А потом мотоцикл просто… исчез. Сорвался с места с такой скоростью, что воздух свистнул вслед. — Чёрт, — выдохнул Реборн, провожая взглядом исчезающие в темноте фары. Он вспомнил, как однажды сам сел на этого зверя, не подозревая о его возможностях. Просто хотел быстро добраться до точки, а Скалл одолжил байк. Реборн газанул, мотоцикл рванул вперёд, а киллер… остался стоять на месте, потому что не ожидал такого бешеного ускорения и не удержался. Хорошо, что никто не видел этого позора. Покачав головой, Реборн сел за руль, пристегнулся и бросил взгляд на пассажирское сиденье. Скалл спал, приоткрыв рот, и тихонько посапывал. Иногда его губы беззвучно шевелились — видимо, что-то снилось. И от этого зрелища вся усталость, всё раздражение, вся злость на Бьянки — всё отступило. Машина мягко тронулась с места, вливаясь в колонну транспортов Аркобалено, направляющихся к особняку. Видимо, сегодня они все решили ночевать под одной крышей. На телефоне загорелось уведомление. Реборн глянул мельком и усмехнулся: сообщение от Тсуны. «Спасибо за чудесный праздник». Коротко, ёмко и, судя по времени отправки, написано в состоянии, когда шампанское уже победило остатки адекватности.

Завтра утром будет звонить, извиняться и просить пощады, — с тёплым злорадством подумал Реборн. — Ну-ну.

Второе сообщение было от Бьянки. Реборн даже не стал открывать — просто удалил, чувствуя, как внутри закипает знакомая ярость. Эта женщина посмела просить о встрече? После того, что устроила? После того, как оскорбила Скалла при всех? Пламя зашевелилось под кожей, требуя выхода, прося уничтожить, стереть, наказать. Реборн сжал руль так, что костяшки побелели, а на мягком материале остались вмятины. И в этот момент Скалл во сне что-то пробормотал, чмокнул губами и перевернулся на другой бок, подставляя солнцу (тьфу, луне) безмятежное лицо. Злость схлынула так же внезапно, как и появилась. Реборн выдохнул, разжал пальцы, с удивлением заметил оставшиеся на руле вмятины и устало улыбнулся.

Теперь ещё и руль менять. Блеск.

Но в голосе не было раздражения. Только усталая, тёплая нежность. Дорога уходила в темноту, в лес, где среди вековых деревьев прятался особняк Аркобалено. Луче когда-то выбрала это место, чтобы защитить их после проклятия — глушь, тишина, ни одной живой души на мили вокруг. Первые месяцы после превращения Реборн ненавидел это место. Оно казалось тюрьмой, клеткой, где он сходит с ума от бессилия и злости. Он сбежал тогда. Сбежал, даже не оглянувшись. Восстанавливал свою жизнь по кусочкам, собирал репутацию, снова становился лучшим. И почти не думал о других. О Скалле. А Скалл простил. Не забыл — Реборн знал это точно. Не сделал вид, что ничего не было. Просто сел и обдумал всё. Мотивы киллера, его страхи, его сломанность. И нашёл в себе силы простить осознанно. От этого знания внутри разливалась странная, щемящая боль. Если бы Скалл просто забыл — было бы легче. Но он помнил и простил. И это делало его в глазах Реборна кем-то почти святым.

Слишком хороший для меня, — мелькнула привычная мысль, но сегодня она не задержалась.

Слишком много всего произошло. Слишком много надежды. Реборн снова покосился на спящего. Тот что-то прошептал во сне — кажется, «Первый, не гони так быстро» — и снова затих.

Завтра, — подумал Реборн, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в улыбку. — Завтра всё наладится. Он не оттолкнул меня там, на балконе. Сказал, что всё взаимно. Даже вроде как первый признался… Вроде.

Девяносто девять процентов уверенности. Один процент оставлен на всякий случай — чтобы не прослыть совсем уж самонадеянным. Оставалось только одно. Самое страшное. Самое желанное. Пусть Скалл первым скажет это слово. «Люблю». Которое для Реборна было одновременно ключом ко всем дверям и самым острым ножом. Которое он слышал лишь однажды — от матери, и слышал совсем не то, что хотел. Но с ним будет иначе. Должно быть иначе.

Будет, — пообещал он себе, выруливая на знакомую дорогу к особняку. — Обязательно будет.

***

Реборн аккуратно поднял Облако на руки — тот даже не шелохнулся, только доверчиво ткнулся носом куда-то в шею и что-то неразборчиво пробормотал. Тёплый, расслабленный, совершенно беззащитный. Таким Скалла видели немногие. И Реборн поймал себя на мысли, что хочет быть единственным, кто будет видеть его таким. В особняке было тихо. Остальные Аркобалено уже разбрелись по комнатам — даже Верде не стал задавать лишних вопросов, только зевнул, прикрывая рот рукавом, и молча кивнул на прощание. Редкое зрелище. Видимо, сегодняшний день вымотал всех до предела. Проходя мимо своей комнаты, Реборн краем глаза заметил Колонелло, который мрачно перетаскивал какие-то вещи. Из комнаты Лар. Ту, которую они делили… до сегодняшнего дня. Солдат поймал его взгляд и коротко кивнул — всё нормально, мол, не переживай. Но в глазах его всё ещё стояла та особенная, мужская печаль, которую не спрячешь ни за какой бравадой. Реборн ничего не сказал. Не его это дело — лезть в чужие раны. У него своих хватало. Он кое-как открыл дверь комнаты Скалла — с занятыми руками это оказалось не так просто — и аккуратно опустил Облако на кровать. Тот сразу же свернулся калачиком, инстинктивно ища тепло и уют. Реборн замер на секунду, просто глядя на него.

Красивый, — подумал он неожиданно для себя. — Совершенно, абсолютно, до невозможности красивый.

Он заставил себя отвести взгляд и заняться делом. Снял с Скалла обувь, аккуратно расшнуровал и стянул ботинки. Ремень — чтобы не давило. Расстегнул пару верхних пуговиц на рубашке, освобождая шею. Убрал галстук. Всё в пределах допустимого. Ничего лишнего. Они пока не встречались, и класть Скалла к себе в постель было бы… неправильно. Даже грубо. Слишком много невысказанного между ними, слишком много недосказанного. Но лёгкий поцелуй в щеку — это можно. Это единственное, что Реборн позволил себе сейчас. Губы коснулись тёплой кожи — едва-едва, почти невесомо. Скалл во сне улыбнулся, словно почувствовав, и Реборн почувствовал, как сердце пропускает удар. — Завтра, — прошептал он одними губами. — Завтра всё будет по-другому. И вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Реборн ворочался в постели, прокручивая в голове события прошедшего вечера, слова Скалла, его улыбку, его объятия. Алкоголь, который должен был помочь расслабиться, только добавлял пульсирующей боли в висках. Пламя, обычно сжигавшее любые токсины, сегодня почему-то дало сбой — то ли устало, то ли просто сдалось под натиском эмоций.

Завтра, — думал Реборн, глядя в потолок. — Завтра я всё скажу. Или он скажет. Или…

Страх поднимался откуда-то изнутри, холодный и липкий, напоминая о том единственном разе, когда он произнёс это слово вслух. Мать смотрела на него тогда пустыми, равнодушными глазами и молчала. А потом сказала те слова, которые он не мог забыть почти полвека.

«Я никогда не хотела, чтобы ты родился».

Реборн зажмурился, прогоняя видение. Скалл — не мать. Скалл другой. Скалл простил его за всё, хотя не должен был. Скалл ответил на объятия, хотя имел полное право послать куда подальше после того позора с Бьянки.

Он любит меня, — подумал Реборн, и от этой мысли внутри разлилось тепло. — Должен любить. Иначе зачем всё это?

Он уснул только под утро — когда за окном начало сереть небо. И проснулся с разочарованным стоном, увидев, что солнце уже в зените. — Чёрт, — выдохнул он, садясь на кровати и запуская руку в волосы. Рука наткнулась на нечто совершенно невообразимое. Волосы, обычно идеально уложенные, сейчас торчали в разные стороны, создавая причёску, достойную скорее безумного учёного, чем лучшего киллера мира.Реборн дополз до ванной, взглянул в зеркало и замер: — Это… — он не мог подобрать слов. — Это катастрофа. Вчера его репутация и так пострадала из-за скандала с Бьянки. Показываться перед Скаллом в таком виде значило добить её окончательно. Нет уж. Если он не может быть идеальным в отношениях, то хотя бы выглядеть должен безупречно. Дневной душ, тщательное бритьё, священнодействие с укладкой волос, свежая рубашка, любимый одеколон. Реборн смотрел на своё отражение и видел того, кого привык видеть — уверенного, собранного, готового ко всему.

Кроме одного, — шепнул внутренний голос. — Кроме разговора о чувствах.

За дверь он выходил с решимостью полководца, ведущего войска на штурм неприступной крепости. Но стоило ступить в коридор, как решимость эта куда-то улетучилась, оставив после себя только липкую неуверенность. Куда идти? Вниз, на кухню? Или проверить, не в комнате ли Скалл? Реборн застыл посреди коридора, чувствуя себя мальчишкой, который впервые собрался признаться девочке в любви.

Смешно. Я лучший киллер в мире. Я убивал людей, глядя им в глаза. А тут…

Он вспомнил, что обычно Скалл в обеденное время торчит либо в гараже, возясь с мотоциклами, либо в саду — под тем самым лимонным деревом, которое посадил когда-то, перепутав с мандариновым. Дерево росло вместе с ним, тянулось к солнцу, словно пытаясь компенсировать то, что его хозяин навсегда застыл в детском росте. Реборн решил начать с комнаты. Постучал — тишина. Подождал, постучал ещё раз — ноль реакции.

Значит, либо в гараже, либо в саду.

Он двинулся к выходу, но на полпути резко свернул на кухню. Глупо будет, если в самый ответственный момент организм напомнит о себе урчанием в животе. И вообще, он не оттягивает момент встречи. Ни капельки. Просто… подкрепиться.

Конечно, — усмехнулся внутренний голос. — Верю.

Реборн шагнул на кухню и замер. Колонелло сидел за столом, уставившись в одну точку, и вид у него был… странный. Глаза покрасневшие, но не опухшие — скорее сухие, словно он уже выплакал всё, что можно. Лёгкий кивок в знак приветствия — и снова взгляд в никуда.

Ночью говорили, — понял Реборн. — Окончательно.

Он молча подошёл к кофеварке, включил её, бросил в тостер два ломтика хлеба. Достал кастрюльку, налил воды, поставил на плиту, кинул яйца. Все движения — автоматические, отточенные годами холостяцкой жизни. А мысли — далеко: — Ты как? — хлопнул блондина по плечу, усаживаясь напротив в ожидании завтрака. Колонелло молчал так долго, что Реборн уже решил — не ответит. Но солдат вдруг хмыкнул, и в этом звуке смешались усталость и облегчение: — А ты так и будешь тусоваться на кухне, вместо того чтобы идти к Скаллу, кора? — вопрос прозвучал неожиданно, и Реборн почувствовал, как защипало в затылке. Шпилька достигла цели. — Но спасибо за беспокойство. Со мной… всё в порядке, — Колонелло провёл ладонью по лицу, будто стирая остатки ночного кошмара. — Наверное, впервые за много лет. Мы с Лар наконец серьёзно поговорили. Без недомолвок, без путей к отступлению. Это было… правильное решение. Она отличная девушка, друг, товарищ. Но как пара… — он развёл руками. — Нам не по пути. Цели разные. Мы решили остаться друзьями. Всё по-банальному, кора. Хааа… Реборн кивнул, снова хлопнул его по плечу и вернулся к готовке. Что тут скажешь? Все его расставания были лишены эмоциональной составляющей — с его стороны. Короткие связи, которые обрывались без сожалений. А здесь… здесь нельзя просто сказать «прощай» и уйти в закат. Здесь остаются люди, которые будут видеть друг друга каждый день.

Чужие отношения, — подумал Реборн, выключая плиту. — Не моё дело.

Завтрак помог успокоиться. Тосты, яйца, кофе — привычные ритуалы, которые возвращали чувство контроля. Реборн пил уже десятую минуту одну и ту же чашку, делая микроскопические глотки и понимая, что оттягивает неизбежное.

И как я вчера решился подойти? — думал он, глядя в тёмную гладь кофе. — Откуда взял ту смелость?

Он не считал себя трусом. Но сейчас, вспоминая вчерашние сцены — свой крик, свою ярость, свой позор — чувствовал только одно: жгучий стыд. Он был в шаге от того, чтобы убить Бьянки прямо там, при всех. И после такого фиаско собрался признаваться в любви? Мало того — собрался признаваться человеку, у которого только что мир перевернулся с ног на голову. Сначала скандал, потом Каркасса, потом десяток самых влиятельных людей мафии, оказавшихся его «миньонами». А тут ещё и Реборн со своими чувствами.

Как он меня не послал? Как вообще разговаривал после всего?

Ответ был только один: Скалл действительно что-то чувствует. Иначе зачем все эти объятия? Зачем это «всё взаимно»? — Эй, Реборн, — голос Колонелло вырвал из размышлений. Солнце оглянулся уже с порога — сам не заметил, как дошёл до двери. Колонелло смотрел на него с улыбкой. Ободряющей. Но в глазах плясали чёртики — будто он знал что-то, чего не знал Реборн.

Что ты знаешь, солдат? — подумал Реборн, но спрашивать не стал. Вдохнул поглубже, расправил плечи и вышел на улицу.

Утро встретило его прохладой и запахом мокрой травы — ночью, видимо, прошёл дождь. Реборн почти бегом направился к лимонному дереву, прокручивая в голове десятки вариантов первого слова, первого взгляда, первого жеста. Но на полпути замер. Под деревом никого не было. Только на коре белел листок бумаги, приколотый, кажется, сухой веточкой. Что-то в груди похолодело. Записки от Скалла никогда не предвещали ничего хорошего. Последняя, например, извещала Аркобалено о том, что каскадёр собрался покорять Эверест на сноуборде. В одиночку. Без страховки. Реборн тогда неделю седые волос выдирал. Он шагнул ближе, взял листок, развернул. Почерк Скалла — корявый, но старательный, с неизменным смайликом в конце. «Доброе утро, семпай! Прости, что пока не могу пожелать его тебе лично, но тут возникли неотложные обстоятельства. Ночью мне написала Бьянки с просьбой встретиться, и я не отказал. Я со всей ответственностью за свои слова понимаю, что не должен лезть в ваши странные отношения, поэтому не переживай — я не собираюсь обсуждать с ней решение вашей проблемы. Просто мой с ней разговор оттягивать тоже ну никак нельзя. Всё же меня она вчера задела своими словами. Постараюсь вернуться к ужину, и тогда поговорим. Ах да, я видел Колонелло и Лар. Они выглядели… нормально? С Лар я уже пообщался, и всё вроде хорошо, но вот с Колонелло, на правах лучшего друга, поговори ты, хорошо? А то у меня сердце за них болит: ( Целую. К сожалению, пока не твой, Скалл» Реборн перечитал записку трижды. Эмоции сменяли друг друга с калейдоскопической скоростью. Сначала — ледяной ужас от слов «Бьянки» и «встретиться». Потом — тёплая волна от «целую» и «пока не твой». Потом — раздражение на Колонелло, который, судя по всему, знал об отъезде Скалла и даже не намекнул. Потом — снова ужас, смешанный с надеждой. Он пошёл к Бьянки. Он. Пошел. К Бьянки! Сердце колотилось где-то в горле. Реборн сунул записку в карман и рванул обратно в дом. Влетел в коридор, по пути прихватив с дивана в гостиной подушку, и, не сбавляя скорости, запустил ею в голову Колонелло, который как раз выходил из кухни. — Ты знал! — выдохнул киллер, пылая чуть ли не праведным гневом. — Знал, — невозмутимо подтвердил блондин, отбрасывая подушку в сторону. — И даже горжусь этим. Реборн не слушал. Он набирал Скалла — сброс. Ещё раз — сброс. Бьянки — трубку не брала. Ни одного сообщения, ни одного намёка на то, что там происходит: — Чёрт, — выдохнул он, опускаясь на ближайший стул в коридоре и пряча лицо в ладонях. В голове проносились самые страшные сценарии. Бьянки угрожает Скаллу. Бьянки убеждает его в чём-то. Бьянки… убивает его? Нет, это глупо, Скалл живуч, как таракан. Но больно сделать может. Очень больно.

В лучшем случае он просто откажет мне, — подумал Реборн с горькой иронией. — В лучшем случае… Господи, когда «лучший случай» стал означать «мне разобьют сердце»?

Он дал себе ровно двадцать минут на панику. Двадцать минут, чтобы прокрутить в голове все возможные кошмары, представить все варианты отказа, все причины, по которым Скалл может передумать. Это не помогло — только добавило седины и головной боли. С громким стоном Реборн поднялся и поплёлся обратно на кухню. Голова раскалывалась, мысли путались, а в груди поселился холодный ком страха. Игнорируя, что Дождь поплелся следом. Колонелло вошел с той же ухмылкой. Реборн смерил его испепеляющим взглядом, но сил на скандал уже не было. — Когда он уехал? — Реборн спросил устало, чувствуя, как под кожей клубится самая настоящая паника. Блондин пожал плечами и хмыкнул. Губы его растянулись в ту самую гаденькую ухмылку, от которой хотелось ещё раз запустить подушкой. Реборн уже открыл рот, чтобы высказать всё, что думает об улыбчивых друзьях и их чувстве юмора, но в этот момент на кухню вошёл Верде. Учёный окинул их медленным, абсолютно безразличным взглядом, словно они были частью интерьера, и направился прямиком к кофемашине. В полной тишине он нажал нужные кнопки, поставил чашку и замер, уставившись на тонкую струйку ароматного напитка с таким выражением, будто решал уравнение мироздания. Реборн сглотнул. Запах кофе дразнил, напоминая, что нормальная жизнь где-то существует. На удивление, Верде сделал две порции. Одну взял себе, вторую молча поставил перед итальянцем. — Пей, — коротко бросил он и удалился, даже не взглянув на них. Реборн тупо уставился на чашку. Потом на Колонелло. Потом снова на чашку. — Это что сейчас было? — спросил он в пустоту. — Похоже на сочувствие, — пожал плечами Колонелло. — Кто бы мог подумать, что Верде умеет. Реборн взял чашку, сделал глоток и закрыл глаза. Кофе был идеальным. В мире, который рушился на части, хотя бы это оставалось неизменным.

***

Чем руководствовался Скалл, когда согласился на встречу? Жалостью. Чистой, нелогичной, совершенно неуместной жалостью к женщине, которая ещё вчера поливала его грязью при всех. Но он не умел иначе. Видеть чужую боль и проходить мимо? Нет, это было не про него. И ещё — что-то во всей этой истории с Бьянки его тревожило. Не просто ревность или обида, а что-то глубже. Какая-то неправильность, почти болезненность в её одержимости Реборном. На полном серьёзе хотеть выйти замуж за мужчину, который тебя отвергает годами? Который стал ребёнком, но она всё равно ждала? Кому расскажешь — не поверят. Телефон в кармане вибрировал не переставая. Скалл мельком глянул на экран и невольно улыбнулся: групповой чат Каркассы жил своей бурной жизнью. Кто-то спрашивал, как он себя чувствует после вчерашнего. Кто-то слал совместные фотки с посиделок — оказывается, половина кадров была снята в те самые моменты, когда Скалл даже не подозревал, кто скрывается под шлемом. А потом началось самое интересное: выяснилось, что в Каркассе состоят враждующие главы семей, и чат в одно мгновение превратился в детективное агентство. Все пытались проследить начало вражды, выяснить, кто виноват и кто жертва, как развивались события дальше. Поднимали старые архивы, слали документы, выцветшие фотографии, газетные вырезки двадцатилетней давности. Жизнь бьёт ключом, — подумал Скалл с тёплой грустью. — И я бы с удовольствием влился в этот хаос. Но сначала… сначала нужно разобраться здесь. Он убрал телефон и посмотрел на сидящую напротив женщину. Бьянки нервно теребила салфетку, явно собираясь с мыслями. Ядовитый скорпион собственной персоной. Скалл всё ещё не понимал, зачем он здесь. То есть понимал, конечно — хотел разобраться в этой странной, почти маниакальной одержимости. Потому что влюбиться в Реборна было легко — Скалл сам через это прошёл. Но полюбить? Осознанно, глубоко, несмотря ни на что? Это было совсем другое. Сам Скалл в начале знакомства с Солнцем считал его просто невыносимым. Высокомерным, жестоким, страшным. И долго-долго, год за годом, наблюдал, как лёд начинает давать трещины. Как Реборн меняется — медленно, почти незаметно, но неумолимо. Как перестаёт ранить словами, как руки перестают приносить боль, как в серой стали глаз появляется что-то тёплое. Скалл влюбился резко, неожиданно — в какой-то обычный день, когда Реборн просто улыбнулся ему. По-настоящему, а не своей привычной хищной усмешкой. И с тех пор любил уже осознанно, понимая, на что идёт, зная все тёмные стороны этого человека. А Бьянки? Чем руководствовалась она? Почему после стольких отказов, после стольких лет унижений продолжала цепляться? Это была загадка, которую Скалл хотел разгадать. — Не стой у меня на пути, — ладонь с ярко-красным маникюром несильно, но твёрдо ударила по столу. Скалл отвлёкся от мыслей и посмотрел на Бьянки. Она была красива — даже сейчас, сжав губы в тонкую линию, с горящими глазами. Но в этой красоте было что-то хищное, почти пугающее. Он поднёс к губам чашку с какао, которое заказал в надежде хоть немного успокоиться. И тут же поморщился. Горечь. Кислинка. Металлический привкус. Напиток отливал неестественным фиолетовым, над поверхностью вился синеватый пар, и Скалл краем глаза заметил, как стекло чашки слегка оплавилось по краям. Он сделал ещё глоток. Игнорируя жжение внизу живота, игнорируя подозрительный вкус, игнорируя всё. Просто пил, глядя на женщину напротив и пытаясь понять, что же на самом деле движет этим Ядовитым скорпионом. — А я разве стою? — Скалл наклонил голову к плечу, позволяя себе слабую, почти беззащитную улыбку. Глаза прикрыл — так легче было скрыть всю ту бурю, что творилась внутри. Ситуация, конечно, была та ещё. Он сидит напротив женщины, которая его ненавидит, пьёт отравленное какао (в который раз!), и пытается понять, что движет человеком, готовым унижаться годами ради призрачной любви. И ведь он сам ещё даже не встречается с Реборном! Не имеет никакого права лезть в его прошлые связи. Но… Телефон в кармане предательски пикнул, оповещая о пропущенном звонке. Скалл мысленно застонал. Твою ж дивизию, я же забыл отключить звук. Гениально, Де Морт, просто гениально. Бровь Бьянки дёрнулась. Раздражение плескалось в каждом её движении: — Оставь Реборна, — процедила она сквозь зубы. Скалл печально вздохнул и снова отпил «какао». Горечь обожгла горло, но он даже не поморщился — привык уже как-то. Взгляд его блуждал по пустому кафе, ни на чём не задерживаясь, потому что если задержится — начнёт думать, а думать сейчас было совсем не о чем. Зачем я пришёл? — в сотый раз спросил он себя. — Ну серьёзно, кто просил меня вмешиваться? Ответ пришёл сам собой. Потому что это касалось его. Потому что вчера Бьянки оскорбляла его при всех. Потому что он имел право на разговор. И потому что… потому что ему было жаль эту женщину, какой бы абсурдной ни была эта жалость. Бьянки говорила. Слова лились рекой — про любовь, про чувства, про то, как она хочет быть с Реборном, какой он замечательный. Скалл слушал и чувствовал, как внутри нарастает странное, тягучее разочарование. Ничего конкретного. Ни одной детали, ни одного живого воспоминания. Только общие фразы, заученные, отрепетированные, повторяемые годами. Одухотворённый тон, влюблённое выражение лица — и абсолютная пустота за ними. Это как третьесортная пьеса, — подумал Скалл. — Актриса старается, но текста нет. Только эмоции, которые должны быть, но не рождаются. Он поднял руку, останавливая этот поток: — Бьянки, — голос его звучал устало, но твёрдо. — За что ты любишь Реборна? Она замерла, глядя на него с недоумением: — Ты меня не слушал? — в её голосе прозвучала обида. — Слушал, — Скалл отставил чашку на край стола. Рядом положил пару евро — компенсация за испорченную посуду, совесть потом мучить не будет. — Умный, красивый, сильный. Это всё, что я услышал. Три прилагательных, которыми можно описать любую знаменитость с экранов телевизора. Есть что-то конкретное? Бьянки открыла рот — и закрыла. Снова открыла. И снова закрыла. Вид у неё был такой, будто её только что выбросило на берег после кораблекрушения: — Ну… он надёжный? — наконец выдавила она, и в голосе проскользнула та самая вопросительная интонация, которую Скалл ненавидел больше всего. — И в чём же для тебя заключается его надёжность? — скептицизма в голосе Скалла можно было черпать вёдрами. Бьянки приосанилась, явно собираясь с силами для решающего удара: — На совместных миссиях он всегда меня прикрывал… — Чтобы не запятнать свой идеальный образ, — перебил Скалл, даже не дав ей закончить. — Знаю, плавали, проходили. Ответ не засчитан. Он подозвал официантку и попросил принести песочное печенье. Есть хотелось неимоверно, да и руки нужно было чем-то занять. Конечно, рядом с Бьянки печенье потеряет весь вкус, но выбора всё равно не было. — Он старается защитить любого, кому не посчастливилось стать его напарником, — продолжил Скалл, пока официантка ставила перед ним тарелку. — Потеря члена команды для него — пятно на репутации. Это не о тебе забота, Бьянки. Это о его статусе. Он очень трепетно относится к своей рабочей репутации. Бьянки молчала. Впервые за всё время их разговора — молчала, не находя слов. Скалл взял печенье, откусил кусочек и задумчиво прожевал. Действительно, безвкусное. Или это яд так действует? — Я слушаю дальше, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Расскажи мне, за что ты его любишь. По-настоящему. Без этих общих фраз. — Секс! — выпалила Бьянки, и в этом слове слышалась такая отчаянная, такая последняя надежда, что Скаллу на мгновение стало её почти физически жаль. — Он всегда был нежен! Это звучало как последний аргумент в заведомо проигрышном споре. Как карта, которую выбрасывают на стол, уже зная, что проиграли, но надеясь на чудо. Скалл вздохнул. Он не хотел быть жестоким, но правда иногда была именно такой: — Чтобы не пошёл слух о том, что он плох в постели, — сказал он как можно мягче, но твёрдо. — Бьянки, я не осуждаю его за это. У каждого из нас есть прошлое. У меня тоже были отношения до проклятия, и я понимаю, что физическая близость не всегда означает чувства. Но посмотри правде в глаза: любое его проявление вежливости к тебе не несло за собой ничего, кроме… удобства. Она дёрнулась, словно от пощёчины. — Ко мне у него тоже было такое отношение, — продолжил Скалл. — Долгие годы. А потом… потом всё изменилось. Я не знаю, почему именно тогда, не знаю, что стало толчком. Но это случилось. А ты, — он посмотрел ей прямо в глаза, — ты за все эти годы не заметила в нём ни грамма перемен. Никогда. Ну ты ведь умная девушка, Бьянки. Ты сама всё видишь. Бьянки опустила голову. Покачала ею — медленно, словно не веря, словно пытаясь стряхнуть наваждение: — Нет, — выдохнула она. — Просто… он просто ещё не понял свои чувства. Он просто… Голос её прервался. Скалл смотрел на неё и уже не прятал жалости во взгляде. Она была такой красивой, такой сильной, такой сломленной. И вся эта сила уходила в пустоту — в попытку удержать то, чего никогда не существовало: — Бьянки, — голос его звучал тихо, но отчётливо. — Ответь на мой вопрос. Только честно. За что ты любишь Реборна? Она молчала, и он дал ей время. Потом добавил совсем тихо: — Можешь не отвечать вслух. Ответь не мне. Себе. Тишина повисла над столиком тяжёлым, давящим одеялом. Скалл не торопил. Он просто сидел и жевал песочное печенье, отмечая про себя, что вкус у него какой-то странный — то ли яд, то ли просто нервы притупили рецепторы. Бедное кафе. Им сегодня придётся менять половину ассортимента после этого разговора. Скалл только надеялся, что Пламя Бьянки не добралось до кухни и склада — иначе владельцы разорятся. — Я… — голос Бьянки прозвучал так неожиданно, что Скалл чуть не поперхнулся. — Я… потому что родители… Он замер. Нет, — пронеслось в голове. — Только не это. Только не говори мне, что… — Бьянки, только не говори мне, что… Она подняла на него глаза. В них плескалось столько боли, столько отчаяния, столько лет запертой внутри правды, что у Скалла перехватило дыхание. Губа её была прикушена до крови. Лицо искажала гримаса — словно она решалась прыгнуть с обрыва в ледяную воду. И он понял: сейчас она скажет. Выговорится. Впервые за многие годы — человеку, которого ещё вчера ненавидела. Потому что больше некому. Потому что в мафии нет психологов. Потому что к гражданским нельзя. Потому что внутри неё уже копилась эта боль, искажая всё, к чему прикасалась. — Мои родители… — начала она, и голос её дрожал. — Они гордились мной, когда узнали, что я общаюсь с Реборном. Растерянная, почти детская улыбка тронула её губы. Руки, сжимавшие скатерть, побелели до костяшек: — Отец всегда благоволил Гокудере. А мама… после измены отца она только и делала, что пыталась сделать из меня идеальную наследницу. Боялась, что место главы семьи займёт бастард. Понимаешь? Я для неё была не дочерью, а… инструментом. Страховкой. Скалл молчал, чувствуя, как внутри закипает глухая, тяжёлая ярость. Не на неё. На них. — Я люблю Гокудеру, — продолжала Бьянки, и в голосе её звучала такая искренность, какой Скалл никогда от неё не слышал. — Правда, люблю. Он мой брат, и я всегда хотела, чтобы у нас были нормальные отношения. Но с его рождения… все мои успехи просто игнорировались. Будто меня не существовало. Она сглотнула. По щеке скатилась слеза, оставляя мокрый след: — А потом была миссия с Реборном. И они… они впервые посмотрели на меня. Увидели. Даже когда я получила титул «Ядовитого скорпиона» — это было моё, понимаешь? Моё достижение, моя кровь и пот — они просто сухо поздравили и отвернулись. — Улыбка её стала ядовитой, горькой, как полынь. — Но мои отношения с Реборном… это было другое. Они смотрели на меня с гордостью. Мама говорила, что я молодец. Отец улыбался и кивал. Я… я впервые почувствовала себя любимой. Она всхлипнула. Коротко, отрывисто: — Это продолжалось год. Всего один год. Скалл поймал на себе взгляд менеджера кафе — женщина смотрела на них с беспокойством, явно не слыша разговора, но видя плачущую Бьянки. Ему было плевать. Всё его внимание было приковано к женщине напротив, к той бездне боли, что открывалась в каждом её слове. Ярость клокотала где-то в груди. Холодная, тяжёлая, направленная на тех, кто сделал с ней это. На родителей, которые превратили любовь дочери в товар, в инструмент, в способ самоутверждения. Как они посмели? — думал Скалл, глядя на плачущую Бьянки. — Как посмели так искалечить своего ребёнка? Он не знал, что скажет дальше. Но знал одно: эту женщину нужно спасать. Даже если она его ненавидит. Даже если между ними всё сложно. Потому что никто не заслуживает такой участи — жить чужой жизнью, любить чужой любовью, быть марионеткой в руках мёртвых родителей. Утерев слёзы, Бьянки с опаской посмотрела на Скалла. Она ожидала увидеть в его глазах торжество, презрение, насмешку — что угодно, только не то, что увидела. Там было сочувствие. И… нежность. Настоящая, тёплая, человеческая нежность, от которой у неё самой перехватило дыхание.

Он не презирает меня, — поняла она с удивлением. — Он… жалеет?

Смущение накрыло её с головой, но останавливаться было нельзя. Слова рвались наружу, как вода из прорванной плотины. И Бьянки говорила — впервые за многие годы, впервые хоть кому-то, впервые настолько откровенно: — Когда вас постигло проклятие, — голос её дрогнул, но она продолжила, — с меня словно спали оковы. Я думала… думала, что родители любят меня, а не просто мои отношения с Реборном. Поэтому не сказала им, что мы расстались. Проклятие всё изменило, но они… они не знали. Скалл молчал, боясь спугнуть эту хрупкую исповедь. — Я встретила Ромео, — губы Бьянки тронула мечтательная улыбка, такая светлая, такая живая, что у Скалла защемило сердце. — Мы познакомились случайно, в какой-то кофейне. Он не был из мафии. Простой, добрый, смешной. Мы встречались два месяца, а потом… потом тайно поженились. Я была самой счастливой на свете. Мне всего двадцать два, и весь мир открыт, и рядом любимый человек… Улыбка погасла, сменившись гримасой боли: — На радостях я поделилась с родителями. Думала, они порадуются за меня. А они… — Бьянки обхватила себя за плечи, начиная мелко дрожать. Скалл не выдержал. Он пересел к ней, осторожно, почти боязливо, и притянул её голову к своему плечу. Ладонь легла на вздрагивающую спину, поглаживая, успокаивая. В этом жесте не было ничего интимного — только желание поддержать, дать опору, показать, что она не одна. Чужие слёзы всегда были для меня невыносимы, — подумал он, чувствуя, как собственное горло сжимается. — А сейчас особенно. — Мама ударила меня, — голос Бьянки звучал глухо, уткнувшись в его плечо. — Назвала идиоткой. А отец… он… он убил его. Убил моего Ромео. Отравил. Чтобы в глазах остальных я оставалась влюблённой в Реборна. Сказал, что я должна держаться за него, даже если он стал ребёнком. Скалл почувствовал, как по его собственным щекам потекло что-то мокрое. Он даже не заметил, когда именно начал плакать. Просто слушал эту историю — и видел перед собой не Ядовитого скорпиона, не надменную синьору, а просто сломленную девушку, у которой отняли всё. Господи, — думал он, прижимая её к себе. — Как же это чудовищно. — А я… я не могла отказать, — всхлипывала Бьянки. — Не могла признаться, что люблю другого, что вышла замуж, что мой муж мёртв. Я просто… продолжала. Годами. Реборн… он даже не знал. Я просто хочу… хочу к Ромео… Она захлёбывалась рыданиями, и Скалл только крепче прижимал её к себе, чувствуя, как его собственная рубашка намокает от её слёз. В голове было пусто и одновременно слишком много мыслей. Я не знал Ромео. Я вообще не интересовался её жизнью. Но сейчас… сейчас я вижу её. Настоящую. Ту, которую убили вместе с мужем. Перед глазами встала картина: молодая женщина, счастливая, влюблённая, смотрит на мужчину рядом. На их пальцах обручальные кольца. Они строят планы, мечтают о будущем, хотят объехать весь мир. А потом — пустота. Боль. И вина, которую она носит в себе столько лет, потому что именно из-за неё погиб любимый человек. — Поэтому, пожалуйста, Скалл, — Бьянки оторвалась от его плеча, подняла заплаканное лицо, и в её глазах плескалось такое отчаяние, что у него сердце разрывалось. — Уступи. Он — всё, что мне нужно, чтобы вернуть любовь семьи. Пожалуйста. Скалл молчал. Смотрел в эти глаза, полные боли и безнадёжной надежды, и не знал, что сказать. Она не любит Реборна. Она любит призрак. Любит идею, которая когда-то давала ей родительское одобрение. А теперь… теперь это просто привычка. Спасательный круг, за который она цепляется, чтобы не утонуть. — Бьянки, — голос его звучал хрипло от слёз, но твёрдо. — Твои родители мертвы. Их нет. Ради кого ты стараешься? Гокудера, хоть и не показывает этого, очень тебя любит. Он твой брат, и он всегда будет рядом. А твои подчинённые… они будут только рады, когда ты наконец оставишь эту губительную цель. Когда станешь собой — настоящей, а не той, кого слепили родители. — Нет! — Бьянки оттолкнула его с такой силой, что Скалл не удержался и больно приложился копчиком об пол. — Ты не понимаешь! Я столько лет потратила на Реборна! Я потеряла всё! Любовь родителей, мужа, себя! Как я могу отказаться теперь? Ради чего тогда всё это было? Она вскочила, глядя на него сверху вниз, и в глазах её горело безумие: — Если у меня не будет его, то зачем я вообще жила? Мой муж, моя гордость, моя жизнь — всё впустую? Я буду счастлива только с ним! Только он может дать мне всё, что я потеряла! Неважно как! Я просто хочу, чтобы он был рядом! Он — всё, что мне нужно! Скалл смотрел на неё с пола, чувствуя, как ноет ушибленная копчик, но боль эта была ничтожной по сравнению с тем, что творилось в душе. Она не слышит. Совсем. Слова разбиваются о её боль, как волны о скалу, не оставляя следа. Бьянки сейчас не здесь — она где-то глубоко внутри себя, в том аду, который построили для неё родители, а она сама поддерживала годами. Как её оттуда вытащить? — думал Скалл, глядя на неё снизу вверх. — И нужно ли? Имею ли я право? — Бьянки, — голос его звучал ровно, почти бесцветно. Он не повышал тона, не давил. Просто ждал, когда она услышит. — Зачем? Она замотала головой, мокрые волосы прилипли к щекам, размазывая слёзы и тушь. Красивая женщина превратилась в испуганную девочку, потерявшуюся в собственной жизни. — Чтобы… чтобы… — всхлип. — Чтобы быть любимой? В этом «чтобы» было столько отчаяния, что у Скалла сжалось сердце. Она не просила многого. Всего лишь любви. Той, которой недополучила в детстве. Той, которую у неё украли. — А ты будешь? — спросил он, не двигаясь с места. — Скажи честно. Будешь ли ты любима именно Реборном? Будешь ли счастлива с ним? Бьянки молчала. Смотрела куда-то сквозь него, сквозь стены кафе, сквозь время. Перед её глазами, наверное, проносились все эти годы — встречи, расставания, надежды, разочарования. А было ли хоть что-то настоящее? — Он… не может, — выдохнула она наконец. — Не может. Никогда не мог и не сможет… — тихий, почти истеричный смешок сорвался с губ. — Хах… он ведь на самом деле ужасен… — она скривилась в скорбной ухмылке. — Мы за всё это время так даже ни разу и не поцеловались… Ха… Скалл медленно поднялся, отряхивая брюки. Копчик ныл от падения, но это было такой мелочью по сравнению с тем, что творилось в душе этой женщины. Он смотрел на неё — растрёпанную, заплаканную, сломленную — и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое и горькое одновременно. Жалость? Да. Но не та, снисходительная, а настоящая, человеческая. И ещё — странное, нелогичное уважение. Потому что она сказала правду. Себе. Впервые за многие годы. Она справится, — подумал Скалл, глядя, как Бьянки бормочет что-то себе под руку, раскачиваясь на стуле. — Может, не сегодня. Может, не завтра. Но этот разговор что-то изменил. Она уже поняла, что корень зла — не в Реборне. Что родители… Мысль оборвалась. Скалл не хотел сейчас думать о её родителях. Слишком сильно хотелось найти машину времени и надавать им по шеям. Он понимал природу её одержимости. Влюблённость в Реборна когда-то была настоящей — возможно. Но потом родители увидели в этом выгоду, и чувства исказились, превратились в зависимость. Не от самого Реборна, а от тех «благ», которые он приносил. От одобрения, которого Бьянки так отчаянно жаждала. Скалл не строил иллюзий насчёт своего мужчины. Он знал, в кого влюбился — в человека с тёмным прошлым, с кучей тараканов в голове, с травмой, которая не заживёт никогда. Знал, что будет больно, трудно, иногда невыносимо. Но это был его выбор. Осознанный, взрослый, свободный. В отличие от Бьянки. Её выбора не было, — подумал он, чувствуя, как внутри разрастается странная, щемящая грусть. — Её выбор сделали за неё. А потом убили мужа, чтобы закрепить результат. Он смотрел на неё и понимал: одним разговором такую промывку мозгов не вылечить. Ей нужны долгие беседы, психолог, поддержка. Но кто в мафии этим занимается? Кто сможет вытащить её из этой ямы? Я? — спросил он себя. — У меня своя жизнь. Свои отношения, которые только начинаются. Свои проблемы с Каркассой. Свои тараканы. Смогу ли я помочь ей, если сам еле держусь на плаву? Ответа не было. Только горькое осознание собственной ограниченности. Скалл вздохнул и провёл рукой по лицу. Он сделал что мог. Сказал правду. Заставил её задуматься. Остальное — за ней. Как бы эгоистично это ни звучало, он не хотел, чтобы в его зарождающихся отношениях с Реборном было это «неучтённое звено». Не хотел оглядываться на Бьянки, боясь, что она снова сорвётся. Не хотел, чтобы его счастье строилось на её несчастье. Но и бросить её сейчас, в таком состоянии, тоже не мог. Чёртов характер, — подумал он беззлобно. — Вечно лезу туда, куда не просят. Он достал бумажник, положил на стол ещё несколько купюр — чаевые официантке, компенсация за испорченную посуду и, возможно, за моральный ущерб персоналу. Потом наклонился к Бьянки и тихо сказал: — Посиди здесь. Приди в себя. Если захочешь поговорить ещё — ты знаешь, где меня найти. Не для того, чтобы спорить о Реборне. Просто… поговорить. Она не ответила. Только кивнула куда-то в пустоту. Скалл вышел на улицу, вдохнул прохладный воздух и почувствовал, как плечо противно липнет к мокрой рубашке. Бьянки плакала, касаясь его, и теперь ткань намокла от слёз. Надеюсь, она справится, — подумал он, глядя на серое небо. — Очень надеюсь. Только сделав шаг за пределы кафе, Скалл позволил себе выдохнуть. По-настоящему, глубоко, словно всё это время сидел под водой. Воздух показался невероятно чистым — или это просто контраст с той духотой, что царила внутри? Она справится, — подумал Скалл, глядя на серое небо. — Должна справиться. Она сильная. Просто забыла об этом. Он поймал себя на странном чувстве: Бьянки, которую он всегда воспринимал как врага, как помеху, как одержимую женщину, вдруг стала… живой. Настоящей. Со своей болью, со своей историей. Она ему даже нравилась — своей яркостью, своей уверенностью, которая, как оказалось, была лишь маской. И сейчас, когда маска треснула, под ней оказался просто человек. Список тех, кого я ненавижу, сегодня пополнился, — подумал Скалл с неожиданной злостью. — Её родители. Чтоб им в аду гореть. Он тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли. Хватит на сегодня драм. И тут же замер. На другой стороне улицы, привалившись к фонарному столбу, стоял Дино и с самым невинным видом что-то строчил в телефоне. Вот только Скалл слишком хорошо знал это выражение лица — Каваллоне всегда так выглядел, когда пытался делать вид, что он здесь случайно. Ну конечно, — усмехнулся про себя Скалл. — Реборн его прислал. Или он сам припёрся. Скорее всего, и то и другое. Дино, видимо, почувствовав взгляд, поднял голову и тут же нервно улыбнулся. Скалл не стал отвечать на звонок, который тут же раздался в кармане. Вместо этого просто помахал рукой и направился к своей машине. — Долго же ты, — раздалось из темноты салона, едва он открыл дверь. — Твою мать! — кулак метнулся в сторону голоса раньше, чем мозг успел опознать говорящего. Удар перехватили. Большая, горячая ладонь обхватила его кулак почти полностью, и Скалл замер, глядя в багровые глаза, светящиеся в полумраке. — Джентиле?! — выдохнул он, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Ты что здесь делаешь?! Я чуть душу Богу не отдал! Джентиле ухмыльнулся, но в ухмылке этой не было привычного безумия. Только тепло и лёгкое смущение. — Прости, — буркнул Скалл, вдруг осознав, кого только что собирался ударить. — Я… просто не ожидал. Первый. Это мой Первый. Даже если теперь я знаю, что он — Смертник, он всё равно мой Первый. — Мы, — поправил Джентиле, меняя захват на приветственное рукопожатие. — Мы? — Скалл моргнул, глядя на него. Джентиле мотнул головой назад. Скалл глубоко вдохнул и медленно, очень медленно повернулся. Две пары глаз смотрели на него с заднего сиденья. Абигейл — элегантная, даже в такой ситуации сохраняющая королевское спокойствие. И Занзас — мрачный, с каменным лицом, но кончики ушей предательски розовели. — Здравствуйте, Донна Морена, — выдавил Скалл. — Привет, Занзас. Как… дела? Тут в окно постучали. Скалл даже не удивился, когда дверь открылась и на заднее сиденье втиснулся Дино с виноватой улыбкой человека, которого вот-вот казнят: — Ха… привет? — произнёс он жалобно. — Надеюсь, фотография получилась красивой, — голос Скалла сочился сарказмом. Дино съёжился: — Скалл-сама, ну вы же понимаете… я не могу ему отказать… — залепетал он. — У меня не было выбора! — Успокойся, — Скалл неожиданно для себя улыбнулся. — Я не сержусь. И правда. После разговора с Бьянки всё это казалось такой мелочью. Он завёл мотор и повернулся к пассажирам: — Но я всё ещё не слышу ответа. Почему вы в моей машине? Во-первых, она была закрыта. Во-вторых, что вы вообще здесь делаете? Абигейл оторвалась от телефона ровно настолько, чтобы бросить: — Я прогуливалась. Потом меня выловил синьор Джентиле и запихнул в машину. Буквально. Скалл перевёл взгляд на Джентиле. Тот делал вид, что очень занят переключением радиостанций. — А ты? — спросил он у Занзаса. Молчание. Занзас демонстративно смотрел в окно. — Понятно, — вздохнул Скалл. — Дино тут по указке Реборна, это ясно. А вы двое по инерции Джентиле. — Донна Морено, — начал было он, обращаясь к женщине. — Абигейл, — перебила она мягко. — А? — Зови меня просто Абигейл. Мы в одной семье или где? Скалл почувствовал, как щёки заливает краской. Она улыбнулась — той самой материнской улыбкой, от которой становилось тепло, и снова уткнулась в телефон. Очень занятая дама. Которую, между прочим, только что запихнули в машину насильно. И которая, кажется, чуть не пристрелила Джентиле за это. — Абигейл, — повторил Скалл, смакуя имя. — Спасибо за единственный нормальный ответ. Джентиле обиженно засопел, но промолчал. Скалл посмотрел на него, и внутри снова шевельнулось знакомое чувство — попытка совместить два образа. Вот этот человек, который сейчас сидит рядом с ним, с лёгкой улыбкой переключая радио — это тот самый Первый, с которым они гоняли ночами. И он же — Смертник, убивающий за косой взгляд. И от этого осознания никуда не деться. Но он здесь. Со мной. Потому что волнуется. Логика подсказывала: Джентиле не оказался здесь случайно. Он явно что-то замышлял. Может, следил за ним. Может, хотел вмешаться, если Бьянки сделает что-то не то. Но потом увидел, что Скалл выходит сам, и передумал: — Ты здесь из-за Бьянки? — спросил Скалл прямо, чувствуя, как внутри завязывается тугой узел. Джентиле дёрнулся, словно его ужалили. Помолчал. Потом откинулся на пассажирское кресло и протянул с ленцой: — Вот почему именно в таких вопросах ты столь догадливый, а? — он усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то опасное. — Да, я приехал, чтобы убить её. — Зачем?! — Скалл рванул с места, даже не глядя на дорогу. Кафе надо было покинуть немедленно, пока Джентиле не передумал и не решил вернуться. Машина вильнула, кто-то сзади выругался, но Скаллу было плевать. — Ты совсем с ума сошёл?! — Она была груба вчера! — рявкнул Джентиле, и в голосе его прозвучала такая искренняя обида, будто речь шла о личном оскорблении. — При всех! Назвала тебя… — Я слышал, — перебил Скалл, чувствуя, как щёки снова заливает краской. — Но это не повод убивать! Сзади раздражённо подняла взгляд от телефона Донна Морено. Абигейл. Теперь он должен был называть её просто Абигейл: — Ты не можешь убивать всех, кто был хоть немного груб, — произнесла она тоном уставшей матери, который разнимает детей в песочнице. Судя по тяжёлому вздоху Занзаса и нервной улыбке Дино, эту фразу им приходилось повторять часто. — Немного?! — Джентиле развернулся всем корпусом к задним сиденьям, и даже сквозь полумрак салона было видно, как вспыхнули его багровые глаза. Шрамы на лице сделали его похожим на разъярённого демона. — Она назвала Скалла бесхребетным плаксой, единственная работа которого — раздвигать ноги! Скалл поперхнулся воздухом. Руль на секунду дрогнул в руках. В зеркале заднего вида он увидел, как все пассажиры дружно отвели взгляды. Никто не смотрел на него. И от этого почему-то стало ещё обиднее. Бесхребетный плакса, — эхом отозвалось в голове. — Единственная работа — раздвигать ноги. Он знал, что Бьянки сказала это не со зла — вернее, со зла, но это зло было направлено не на него, а на саму себя, на свою боль. Но слова всё равно жгли. И ещё больше жгло осознание, что в мафии действительно находились люди, которые смотрели на него именно так. Парочка даже подходила с предложениями, от которых у нормального человека волосы встали бы дыбом. Интересно, где они сейчас? — мелькнула мысль, и Скалл покосился на Джентиле. Тот всё ещё сверлил взглядом задних пассажиров. Он не стал додумывать эту мысль. Не захотел. Они просто переехали. В другой город. В другую страну. Наверное. — Так, — Скалл прочистил горло и постарался придать голосу твёрдость. — Где вас высадить? — Что значит «высадить»?! — Джентиле моментально забыл про спор и уставился на него с таким искренним возмущением, будто Скалл предложил выкинуть его на трассе. — Мы едем веселиться! — У меня дела, — Скалл стиснул руль. — Важные. — Знаем мы твои дела, — фыркнули сзади. Кажется, это был Занзас. И фыркнул он так, что Скалл невольно покраснел до корней волос. Следом раздалось два смешка — Дино и, кажется, даже Абигейл не удержалась. Они знают. Все знают. И Реборн знает. И, кажется, даже Верде в курсе. Джентиле нахмурился, переводя взгляд с насмешливых пассажиров на Скалла. Потом до него дошло. Лицо вытянулось, а потом исказилось такой неподдельной, почти детской обидой, что у Скалла защемило сердце: — Ты не можешь променять нас на этого высокомерного муда… — Первый! — рявкнул Скалл громче, чем следовало. Джентиле заткнулся. Отвернулся к окну, демонстративно сложил руки на груди и засопел. Обиженно, громко, с таким видом, будто его только что предали: — Ты не можешь так поступить, — буркнул он в стекло. Скалл вздохнул. Тяжело, устало, с ноткой вины: — Джентиле, я пообещал Реборну, что сегодня мы обязательно поговорим. Ты же знаешь, сколько лет мы… — Скалл запнулся, подбирая слова. — В общем, это важно. Джентиле засопел громче. Обиженно, демонстративно, с таким видом, будто его только что предали. В багровых глазах читалось всё: презрение к Реборну, непонимание Скаллова выбора и глубокая, почти детская обида.

Ей-богу, — думал Джентиле, — именно я выслушивал его жалобы на этого киллера все эти годы. Именно я вытирал его слёзы, когда Реборн очередной раз его задевал. А теперь он говорит, что влюбился? В этого высокомерного мудака?

— Я влюбился в него, — Скалл отвёл взгляд. Фраза прозвучала как оправдание, и он это чувствовал. — Просто… влюбился. Джентиле закатил глаза к потолку, будто призывая вселенную в свидетели этой несправедливости: — Зря ты так себя не бережёшь, — буркнул он, но в голосе проскользнула неожиданная мягкость. — Он же тебя снова ранит. Они все ранят. — Честно, я тоже не в восторге от… этого, — подала голос Абигейл, мельком отрываясь от телефона. — Но кто я такая, чтобы лезть в чужие отношения? — и тут же снова уткнулась в экран — клиенты не ждали, даже когда её фактически похитили. — Мхн, — Занзас кивнул. Коротко, но выразительно. В этом звуке смешалось всё: согласие, нежелание обсуждать и намёк на то, что он вообще здесь случайно. Дино неловко заёрзал на сиденье, бросая быстрые взгляды то на Скалла, то в окно, где, казалось, вот-вот должна была материализоваться знакомая фигура в шляпе: — А я, пожалуй, воздержусь от комментариев, — пробормотал он. — Если Реборн узнает, что я тут обсуждаю его личную жизнь, меня ждут очень долгие и очень болезненные тренировки. — По понятным причинам, — усмехнулся Скалл, включая поворотники. Он уже приметил впереди торговый центр — идеальное место, чтобы высадить эту разношёрстную компанию и наконец-то добраться до особняка. До Реборна. До разговора, который откладывать больше нельзя. И тут он вжал педаль тормоза в пол так, что все пассажиры дружно клюнули носами вперёд: — Стоп! — Скалл уставился в окно, потом на приборную панель, потом снова в окно. — Я же… я же на мотоцикле приехал! Джентиле расхохотался. Заливисто, искренне, совершенно не по-смертнически — так, что даже шрамы на лице разгладились: — Я уже думал, ты никогда не заметишь! Скалл смерил его подозрительным взглядом, полным немого укора. Но промолчал. Спорить с Джентиле, когда тот в таком настроении, было себе дороже. И вообще, он только что пережил разговор с Бьянки, у него просто не осталось сил на выяснение отношений с соулмейтом. — Я тут заметила, — вдруг начала Абигейл, и голос её звучал задумчиво, почти по-научному, — что тебя легко завлекает фиолетовый цвет. — Кстати, да! — оживился Дино, явно радуясь возможности сменить тему и отвлечься от мыслей о грядущей каре от учителя. — Твой мотоцикл стоял прямо рядом с машиной. Чёрный, весь в хроме, красивый до невозможности. А ты даже не взглянул на него. Всё твоё внимание было приковано к фиолетовому градиенту кузова. — Кажется, будь у тебя выбор между мотоциклом и фиолетовым велосипедом, ты бы без задней мысли сел на последний, — вставил Занзас, и в его голосе впервые за вечер проскользнуло что-то, похожее на юмор. Скалл хотел возмутиться. Хотел оскорбиться. Хотел привести тысячу аргументов, почему они неправы. Но не мог. Потому что они были правы. Абсолютно. Выходя из кафе, он видел только свою машину. Фиолетовый градиент заслонил для него весь мир, включая любимый мотоцикл, стоящий в двух шагах. — Удивительно, — протянул Джентиле, доставая из кармана небольшой складной ножик и начиная задумчиво вертеть его в пальцах, — как легко и непринуждённо ты приватизировал себе этот цвет. — Все в машине напряглись, но виду не подали. Смертник с ножом — это Смертник с ножом, даже если он сейчас улыбается: — В мафии с твоего появления никто больше его не использует. Ну, по крайней мере, не часто и не на виду. — Джентиле крутанул нож, поймал за лезвие и убрал обратно в карман. — Боятся, наверное. — Не преувеличивайте, — буркнул Скалл, чувствуя, как щёки заливает краской. В ответ на него уставились четыре пары глаз. Четыре пары скептических, насмешливых, но при этом бесконечно тёплых глаз. — Так, ладно, — сдался он. — Выходите. — Нет, — отрезал Занзас. — Не выйдем, — поддержал Джентиле, складывая руки на груди. Когда они успели так спеться? — подумал Скалл с лёгким отчаянием. — И почему это меня одновременно бесит и умиляет? — Тогда выхожу я, — решительно заявил он и, не дожидаясь возражений, выскользнул из машины. Хлопнула дверца. Скалл наклонился к открытому окну и строго посмотрел на пассажиров: — Машину потом загоните в гараж. И чтобы ни единой царапинки! — он поднял палец. — С лупой проверять буду. Я не шучу! Четыре взгляда проводили его до тротуара. Смотрели, как он достаёт телефон и заказывает такси. Как ждёт, поглядывая на часы и нервно покусывая губу. Как наконец садится в подъехавшую машину и уезжает. — Что ж, синьоры, мне пора, — Донна Морено выразительно посмотрела на Занзаса, всем своим видом намекая, что неплохо бы выйти и дать ей тоже освободить салон. Глава Варии уже положил руку на дверную ручку, когда Джентиле молниеносно перебрался на водительское сиденье и вдавил педаль газа в пол. Машина рванула с места так, что трое пассажиров на заднем сиденье дружно вжались в спинки кресел. — Джентиле, ты чего творишь?! — Абигейл влетела в Дино на крутом повороте, а блондин, не удержавшись, приложился виском о стекло. — Хочу кое с кем переговорить, — лаконично ответил Джентиле, и на его лице застыла та самая жёсткая улыбка, от которой у нормальных людей поджилки тряслись. Глаза горели мрачным предвкушением. — В конце концов, я должен заботиться о своём соулмейте. Особенно в такой ситуации. Вы вообще видели Реборна? Мы же все о нём знаем! Занзас возвёл глаза к потолку, набирая в грудь воздух, чтобы высказать всё, что он думает об этой авантюре. Но слова застряли где-то в горле, потому что на потолке машины он заметил маленькие нарисованные звёздочки. Светящиеся в темноте.

Они всегда тут были? — подумал он отстранённо. — Или это Скалл разрисовал?

Дино приложил ладонь к ушибленному лбу и помотал головой, прогоняя разноцветные пятна из глаз. До него потребовалось непозволительно много времени, чтобы осознать смысл сказанного Джентиле. Когда осознал — глаза его медленно расширились, а рука сама собой метнулась к телефону. Сети не было. Абсолютно. Ноль делений. Джентиле, заметив панику Каваллоне в зеркале заднего вида, с усмешкой убрал палец с маленькой кнопочки на панели — глушилка: — Дино, спокойно, — мурлыкнул он, расслабленно вращая руль одной рукой. — Мы же не на убийство едем. Просто поговорить. — Он покосился на отчаянные взгляды пассажиров и добавил: — Конечно, я не отрицаю, что всё может пойти немножко по-другому. — Короткий хмык в ответ на рассерженный взгляд Каваллоне. — Но тут всё зависит от нашего скорого собеседника. — Джентиле, — Абигейл предприняла последнюю попытку вразумить этого безумца. — Давай оставим это Скаллу. Он уже давно не маленький мальчик. Сам разберётся со своими отношениями. — Я хочу провести разговор с лопатой, — отрезал Джентиле тоном, не терпящим возражений. — В конце концов, кто, если не мы? Занзас, до этого молча наблюдавший за пейзажем за окном, вдруг встрепенулся и пробормотал себе под нос: — Так вот зачем она лежит в багажнике… Абигейл и Дино синхронно округлили глаза. — Ты серьёзно взял лопату? — женщина перегнулась через сиденье, заглядывая в багажник сквозь тонированное стекло. Там, пристёгнутая ремнями безопасности (Джентиле был педантичен даже в безумии), одиноко лежала лопата. Небольшая, но увесистая, железная, с заточенным краем: — Ты ведь понимаешь, что «разговор с лопатой» — это, вообще-то, образное выражение? — голос Абигейл звучал с нотками отчаяния. — И потом, ты ему не отец. Он старше тебя. Джентиле хмыкнул, проигнорировав замечание про возраст Скалла: — Конечно понимаю. Но факт остаётся фактом: закапывать труп руками очень неудобно. — Да кто же спорит?.. — выдохнул Дино и обречённо уставился в окно.

И как я во всё это вляпался? — думал он, наблюдая, как городской пейзаж сменяется лесом. — Хотел ведь как лучше. Отвлечь Джентиле от Скалла, отправить Реборну пару предупредительных сообщений… А теперь? Еду к взбешённому учителю. С психом с лопатой. И компанией, которая дружно делает вид, что это не их проблемы.

— Нам всем конец, — озвучил он свой вердикт. Занзас, словно в зеркале, повторил его жест — откинулся на спинку и уставился в окно, меланхолично наблюдая, как мимо проносятся деревья. Абигейл металось между желанием выхватить лопату и обезвредить Джентиле и страхом, что резкое движение отправит их всех в ближайшее дерево на полной скорости. А потом она подумала:

А чего, собственно, я боюсь? Реборн мужик неглупый. Он поймёт, кто инициатор, а кто — невольные заложники. На меня даже не посмотрят.

Успокоившись этой мыслью, женщина достала телефон и углубилась в работу. Офлайн-режим ничуть не мешал — документы можно и почитать. Так они и ехали дальше в условной тишине, нарушаемой лишь странными, почти счастливыми напевами Смертника за рулём. В багажнике мерно покачивалась пристёгнутая лопата. А в особняке Аркобалено не подозревли, что́ к ним приближается.

***

Ни одного сообщения. Реборн в раздражении сунул телефон в карман, но через секунду снова вытащил и отправил очередное сообщение Дино. Паршивец игнорировал его с утра — это уже переходило все границы. Последнее, что он получил от Каваллоне, была фотография. Скалл, обнимающий рыдающую Бьянки. И честно — Реборн не знал, что и думать. Мысли метались, как загнанные звери.

Что она ему наговорила? Что придумала? Какую ложь скормила, чтобы отвадить его?

Бьянки умела искажать реальность — это был её талант, отточенный годами попыток удержать то, что никогда ей не принадлежало. А Скалл… Скалл был слишком доверчивым. Слишком добрым. Слишком готовым видеть в людях лучшее.

Он даже Каркассу создал, не зная ни одного лица, — подумал Реборн с горькой усмешкой. — Просто нонсенс.

Впервые за долгое время он прибегнул к помощи успокоительных. Фонг заварил ему целый чайник какой-то горькой травяной бурды, уверяя, что это поможет. Реборн выпил. Помогло ли? Определённо нет. То ли травы были слабоваты, то ли его тревога уже переросла ту стадию, где травы могли бы помочь. Он ходил по гостиной собственной тенью, пока стены не начали давить. Тогда вышел на улицу. К лимонному дереву. К тому месту, где Скалл обычно сидел, где оставил записку, где всё должно было решиться. Реборн прислонился спиной к шершавому стволу и прикрыл глаза. Птицы пели где-то в кронах, ветер шелестел листвой, и на мгновение показалось, что мир всё ещё может быть нормальным. Хруст веток. Реборн не открыл глаз. Не подал виду. Но внутри всё подобралось — он узнал эти шаги. Дино — нервная, чуть сбивающаяся походка. Занзас — тяжёлая, уверенная, с характерным шелестом перьев. И третий — женщина. Высокие каблуки, плавная походка.

Донна Морено, — определил он, прежде чем они вышли из подлеска.

— Дино… и Занзас, — Реборн наконец открыл глаза и изобразил на лице вежливое удивление. — Что Вы здесь делаете? О, и Донна Морено. Чем обязан? Троица переглянулась. Дино шагнул вперёд, тяжело вздохнул и выдал: — Реборн, чтобы дальше ни произошло… мы тут ни при чём. Нас, по сути, похитили. Занзас демонстративно отвернулся, разглядывая особняк. Будучи членом Каркассы и близким человеком для Скалла, он знал, где находится убежище Аркобалено. Но видеть его своими глазами… интересно, сколько ещё членов Каркассы побывали здесь и ушли живыми? Донна Морено молчала, но в её глазах читалось: «Я здесь случайно, и вообще это не моя идея». Реборн перевёл взгляд с одного на другого и медленно выдохнул. Что-то подсказывало ему, что спокойный день только что закончился: — Ну что ж, — сказал он, отклеиваясь от дерева. — Рассказывайте. И, желательно, быстро. Пока я не начал стрелять. Дино сглотнул. Занзас хмыкнул. А Донна Морено закатила глаза — кажется, она уже знала, чем это кончится. Из-за деревьев донёсся звук мотора. Приближающийся. Быстрый. Очень быстрый. — О нет, — выдохнул Дино. — О да! — услышали они голос Джентиле, и машина Скалла вылетела на поляну, едва не сбив пару несчастных кустов. Реборн посмотрел на приближающийся автомобиль, на сияющую физиономию Смертника за рулём и понял с абсолютной ясностью: этот день войдёт в историю. Как минимум — в историю его нервных срывов. Донна Морено лишь кивнула с выражением лица, которое невозможно было однозначно трактовать. Реборн открыл рот, чтобы хоть что-то спросить, но вдруг послышался отчетливый звук рассекаемого воздуха. Реакция сработала быстрее мысли. Солнце пригнулся и ушел перекатом в сторону. Буквально в то место, где он только что стоял, с глухим звуком вонзилась— — Лопата?! — Реборн уставился на садовый инвентарь, вошедший в землю по самый черенок. — Какого чёрта?! — Не ожидал, сука?! — из машины выпрыгнул Джентиле, с лёгкостью выдернул лопату и закинул её на плечо. Самодовольнее физиономии Реборн не видел давно. — Пришёл момент поговорить с лопатой! — Поговорить о лопате, — автоматически поправил Реборн и тут же пожалел об этом — лопата просвистела в сантиметре от его головы. — Ты вообще нормальны-. А, точно, — Реборн не сдержал нервного смешка. — Прости, сглупил. Где нормальность, а где Джентиле. — Нах пошёл, — Джентиле сбросил маску веселья, и лицо его стало тем, чем обычно пугали детей в мафиозных кругах. Пламя вырвалось наружу — тёмно-багровое, с вкраплениями индиго, окутывая фигуру смертоносным туманом. Реборн мгновенно оценил противника. Джентиле не был тем, кого стоило сбрасывать со счетов. За свою долгую жизнь в мафии киллер видел много «бриллиантов», но этот был особенным. Тот, кому с детства пророчили смерть от собственного Пламени, тот, кто должен был сгореть в безумии, как сотни других — а он выжил. Поднялся. Стал тем, кем стал. Феномен. — Не понимаю, как тебе совести хватило после всего, что было, подбивать клинья к Скаллу! — рявкнул Джентиле, нанося удар лопатой. Реборн уклонился, пропустил ногу над головой, принял скользящий удар кулаком по ребрам. Достал пистолет — Леон отдыхал в комнате, пришлось обходиться обычным оружием. Пули просвистели мимо, потому что в такого противника нужно целиться серьёзно, а серьёзно убивать его было нельзя: — Не говори так, словно знаешь, — выдохнул Реборн, уходя от очередной атаки. — Ооо, я всяко знаю побольше твоего! — Джентиле усмехнулся, целясь остриём в шею. Реборн сделал показательное сальто назад, оттолкнувшись от древка лопаты. Краем глаза отметил, что троица зрителей даже не шелохнулась. Занзас прислонился к дереву с видом человека, которому глубоко плевать, хотя на самом деле ему было очень интересно. — Как думаешь, — Джентиле нанёс удар черенком по ногам, от которого Реборн не успел уйти, — Кто выслушивал его в самые сложные моменты? А кто был самой частой причиной его слёз? Слова попали точно в цель. Больнее удара. Сколько раз Скалл плакал из-за него? Сколько раз глотал обиду, когда Реборн, обезумевший от собственного бессилия, сливал на него всю свою злость? Тогда казалось — ну отводит душу, с кем не бывает. Сейчас, оглядываясь назад, киллер видел только собственную гниль.

Я извинился, — подумал он, блокируя очередной выпад. — Я прощён. Но это не отменяет того, что было.

— Мы со Скаллом уже решили этот вопрос, — голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Я принёс извинения. — И ты думаешь, это всё перечеркнёт? — Джентиле увернулся от пули, целившейся в бедро. — Извинился и, типа, перевернул страницу? — Нет, не считаю, — Реборн посмотрел прямо в багровые глаза. — Я буду помнить о том, как отвратительно себя вёл. Извинения не стирают вины. Это неизменно. Но, — он позволил себе слабую улыбку, — Скалл простил меня. Джентиле фыркнул: — Так себе достижение. Спорить было сложно. Скалл прощал всех. Казалось, любых: — Это огромное достижение для меня, — Реборн рванул вперёд, выбивая лопату. Джентиле не смутился — пошли в ход кулаки. Удары сыпались градом, каждый метил в самую болезненную точку. Не все доходили, но парочка синяков обеспечена обоим. — Я не считал себя достойным прощения. — И правильно делал, — Джентиле вдруг убрал ухмылку. Впервые за весь разговор заговорил серьёзно, без привычной издёвки. — Но почему ты это признаёшь сам? — Да потому что я люблю его, — выдохнул Реборн, и в этом признании не было ни капли бравады. Только правда. — И прекрасно знаю все свои тёмные стороны. Будь я менее эгоистичен, ни за что не позволил бы этой связи развиться до такого уровня. Он знал, что Скалл достоин лучшего. Человека, который не издевался бы над ним годами. Который умел бы любить без примеси жестокости. И если бы Реборн любил его по-настоящему — по-настоящему, а не так, как умел сам, — он бы отступил. Позволил бы такому человеку найтись. Но он был эгоистом. Реборн знал это — и принимал. Не в том пошлом смысле, когда плюют на чувства другого ради своей выгоды. Нет. Скорее, это был эгоизм отчаяния. Эгоизм человека, который всю жизнь считал себя недостойным любви, а получив шанс — вцепился в него мёртвой хваткой. Скалл был его шансом. Единственным. И отпустить его, даже если так было бы правильнее, даже если Скалл заслуживал кого-то лучшего — на это Реборн был не способен.

Пусть я буду последним мудаком, — подумал он, глядя в багровые глаза напротив. — Но я не отпущу.

Джентиле замер. Его кулак остановился в миллиметре от переносицы киллера — там, где у обычных людей начинается паника, а у Реборна был только холодный расчёт: — Верю, — тихо сказал Смертник. Он медленно опустил руку, разжал кулак и сложил пальцы на груди в привычном защитном жесте. В его глазах, только что полыхавших безумной яростью, сейчас плескалось что-то другое. Усталость? Принятие? Или та самая человеческая тоска, которую он так тщательно скрывал за шрамами и ухмылками? — Тебе повезло, — продолжил Джентиле, и в голосе его не осталось ни капли прежней агрессии. Только констатация факта. — Что ты, вопреки логике, Вселенной и здравому смыслу, нравишься Скаллу. Он развернулся и подошёл к излишне бледному Занзасу, который всё это время стоял статуей, даже не пытаясь вмешаться. Лопата торчала из ствола в опасной близости от шеи главы Варии — ещё сантиметр, и пришлось бы вызывать скорую. Джентиле с усилием выдернул её, даже не взглянув на потенциальную жертву. — Ещё раз он прибежит ко мне в слезах — буду уже использовать Пламя, — предупредил он, и в доказательство серьёзности своих слов позволил бордовому огню на мгновение окутать фигуру. Реборн кивнул. Серьёзно, без тени насмешки. Мог бы, конечно, съязвить, что даже с Пламенем Джентиле его не возьмёт — но в мафии никто не застрахован. А Смертник был именно тем, от кого не застрахован никто. Джентиле вдруг театрально приложил руку ко лбу, изображая трагедию: — Влюбиться в такого, как ты… — он покачал головой с неподдельным сожалением. — Это нужно быть полным дураком. — Однако, здравствуйте, — раздался голос, от которого у всех присутствующих дружно дёрнулись нервы. Занзас, которому сегодня везло меньше всех — сначала похищение, потом лопата у горла, а теперь ещё и внезапное появление из-за спины, — отодвинулся в сторону быстрее, чем можно было ожидать от человека его комплекции. Открывая обзору недовольно хмурящегося Скалла. — Что здесь происходит? — спросил Облако тоном, не предвещавшим ничего хорошего. Повисла пауза. Тяжёлая, густая, как патока. Все присутствующие дружно отвели взгляды. Занзас уставился на крону дерева с видом человека, которому вдруг стало невероятно интересно, как растут листья. Дино изучал узоры на собственных ботинках. Донна Морено с неожиданным интересом рассматривала ландшафтный дизайн. Джентиле нервно улыбнулся и попытался задвинуть лопату за спину. Судя по тому, как сталь предательски торчала из-за плеча, попытка провалилась с треском. — Джентиле, — голос Скалла мог бы заморозить ад. — Ключи. Смертник, который пять минут назад собирался закопать лучшего киллера мира, вдруг превратился в побитого щенка. Он подошёл к Скаллу мелкими шажками, осторожно вложил ключи от машины в протянутую ладонь и замер в ожидании приговора. — Просить прощения не стану, — буркнул он, но в багровых глазах плескалась такая отчаянная надежда на снисхождение, что у Скалла дрогнуло сердце. — Знаю, — выдохнул Облако. Он кинул ключи Донне, которая поймала их с грацией профессионального игрока в бейсбол, и махнул рукой в сторону машины. Четверо ретировались с разной скоростью — Джентиле медленнее всех, то и дело оглядываясь и с надеждой заглядывая в глаза Скаллу. На прощание он показал Реборну язык — совсем по-детски, словно нашкодивший мальчишка. — Зачем приходил? Что хотел? — бормотал Дино, забираясь на заднее сиденье. — Будь мы в книге, данный сюжет можно было бы легко вырезать и история ничего бы от этого не потеряла. Два часа в одну сторону, потом минут двадцать боевки в качестве зрителей, и вновь два часа на дорогу. Офигеть покатались. — Не ной, — бросил Занзас, но в его голосе не было обычной жёсткости. Кажется, даже он устал от этого цирка. Машина скрылась за поворотом, и Скалл проводил её взглядом, машинально помахав рукой. Потом повернулся к Реборну: — Прости за его поведение, — начал он, нервно теребя край рубашки. — Он… Тебя недолюбливает. Не скажу, что здесь нет моей вины, я много жаловался на тебя в первые годы, и— — Твоей вины здесь правда нет, — перебил Реборн, отряхивая пиджак от налипшей травы и земли. Движения его были нарочито спокойными, почти ленивыми, но Скалл слишком хорошо его знал, чтобы не заметить дрожи в пальцах. — Я действительно вёл себя отвратительно. И я рад, что у тебя есть человек, готовый заступиться. Он помолчал, криво усмехнувшись: — Не скажу, что сильно рад тому, что этим человеком оказался Джентиле. Но… у него, оказывается, есть хорошие стороны. Где-то глубоко. Очень глубоко. Под слоем безумия, шрамов и этой его дурацкой лопаты. Скалл хмыкнул, но не рассмеялся. Взгляд его блуждал где-то в стороне, руки не находили места: — Прошло чуть меньше суток, — сказал он тихо, — а я вроде как уже начал приспосабливаться. Как только узнал, кто они все… у меня словно пазл сложился. Столько намёков было, оказывается. Ха-ха. Смех вышел нервным, неуверенным. И снова повисла тишина. Они стояли друг напротив друга, и каждый ждал, что другой начнёт первым. Реборн боялся спугнуть — вдруг Скалл передумал, вдруг Бьянки что-то сказала, вдруг все эти объятия и «всё взаимно» были просто усталой вежливостью? Скалл боялся навязываться — вдруг Реборн уже пожалел о своих словах, вдруг он ждал, что Скалл сам сделает шаг, а теперь раздумал? Ветер шевелил листву. Где-то вдалеке крикнула птица. А они всё стояли. Двое людей неспособные сделать последний шаг навстречу друг другу. — Может, чаю? — в конце концов не выдержал Скалл. Голос прозвучал слишком громко в этой тягучей, неловкой тишине. Он и сам это почувствовал — и тут же захотел провалиться сквозь землю. Чай? Серьёзно? Мы тут стоим, решаем судьбу, а я предлагаю чай? — Ну, или кофе, — добавил он поспешно, будто это могло исправить ситуацию. Реборн смотрел на него. Долго. Слишком долго для простого ответа на простой вопрос. В серых глазах мелькало что-то — надежда? Страх? Скалл не умел читать его так хорошо, как хотелось бы: — Давай, — наконец сказал Реборн. И это «давай» значило гораздо больше, чем просто согласие на напиток. Это было согласие остаться. Говорить. Ждать. Надеяться. Скалл выдохнул — кажется, впервые за последние полминуты. И направился к дому, на ходу прикидывая, есть ли в особняке нормальный кофе или придётся довольствоваться тем травяным сбором, который Вайпер зачем-то закупил оптом. Реборн двинулся следом. Молча. Наблюдая, как Скалл идёт впереди — напряжённый, взъерошенный, такой живой и настоящий, что у киллера перехватывало дыхание. Солнце не любил чай. Никогда не любил. Кофе — другое дело, но кофе он сегодня выпил столько, что организм уже подавал сигналы SOS. Но если Скалл предлагает чай — Реборн выпьет чай. Даже если это будет тот самый травяной ужас, которым Фонг лечил ему нервы. Главное — не напиток. Главное — с ним.

***

Реборн неловко кашлянул, наблюдая за тем, как Скалл мечется по кухне, создавая видимость бурной деятельности. На самом деле он просто не знал, куда деть руки и на чём остановить взгляд, лишь бы не смотреть на Реборна слишком пристально. Слишком откровенно. Нужно было поговорить. Серьёзно. По-взрослому. — Ну… — киллер обвёл взглядом кухню, останавливаясь на всём подряд, кроме Скалла. На чашках, на заварнике, на пятне на стене, которое давно пора было затереть. — Как тебе Каркасса?

Гениально, Реборн, — мысленно выругался он. — Лучший киллер мира, гроза мафии, а начинаешь разговор как школьник на первом свидании.

Скалл хмыкнул — то ли над вопросом, то ли над собственной нервозностью: — Я всё ещё в шоке, — признался он, зачем-то переставляя чашки с места на место. — Но… они хорошие ребята. Не то чтобы я сомневался. Я же давно с ними знаком, мы столько времени провели вместе. Даже несмотря на то, что я не знал их лиц. — Он запнулся, усмехнулся чему-то своему: — Забавно, наверное. Десять лет принимать в семью людей, не зная даже их имён. А они всё это время знали, кто я. Знали и молчали. — Я всё ещё не могу понять, как это вообще произошло, — Реборн покачал головой, и в этом жесте было искреннее недоумение. — Они что, просто приходили и оставались? Без проверок, без гарантий? — Ну… по факту, да, — Скалл неловко запустил руку в волосы — и тут же отдёрнул. — Приходили к нам с Первым… то есть с Джентиле. Замаскированные. И оставались. — Джентиле, — Реборн хмыкнул, пробуя это имя на вкус. — Удивительно. Я бы даже сказал — невозможно. Если бы не видел своими глазами. Скалл кивнул, ставя две чашки. С какао. Почему именно оно? Реборн взял вторую, даже не поморщившись: — Даже не верится, что моим соулмейтом оказался именно он, — сказал Скалл задумчиво, и в голосе его не было сожаления. Только лёгкое удивление. — Соулмейтом? — переспросил Реборн, и в этом вопросе не было ревности. Только искреннее любопытство. Скалл смущённо почесал щеку: — Ну, родственная душа. Я знаю его с первого года проклятия. Он был единственным, кто поддерживал меня всё это время. Всегда рядом. Выслушивал мои истерики, — Скалл замялся, подбирая слова. — Много всего было. Но он никогда не уходил. Даже когда я его обижал. Даже когда был зол на весь мир. — Он помолчал, глядя куда-то в сторону: — Меня называют Бессмертным каскадёром. А он… он вечно на грани. Даже когда для меня был просто Первым, это чувствовалось. Безбашенный. Дерзкий. Не воспринимающий опасность. Такой похожий на меня. Нежная улыбка тронула его губы. Реборн смотрел и чувствовал, как внутри поднимается что-то… нет, не ревность. Скорее, тихая зависть к той лёгкости, с которой Скалл говорил об этой связи. К той чистоте, что была в их отношениях, свободных от романтической подоплёки.

Я не имею права ревновать, — напомнил он себе, глубоко вдыхая. — У меня нет на это прав. Пока нет.

— А что с остальными? — спросил он, отвлекаясь от собственных мыслей. — Ну, я в шоке от Занзаса и Дино, — Скалл не стал скрывать. — Просто… ты действительно не знал? Реборн отвёл взгляд. Честно, утренний звонок Дино ничего не прояснил — только запутал ещё больше. Как его ученик, за которым он следил едва ли не больше, чем за своими целями, умудрился скрывать такое? Как он, лучший киллер мира, проморгал? Позор. Настоящий позор. А Занзас? Как? Ну вот как? Вопросов было больше, чем ответов. — Дино хороший мальчик, — вдруг сказал Скалл и сам же поморщился. — Парень. Дино хороший молодой мужчина. Вот. — Он кивнул сам себе, утверждая эту формулировку. — Капец, я старый. Реборн дёрнулся было возразить — и замер, вспомнив их реальный возраст. Сел обратно на стул, прилежно сложил руки на коленях, готовый слушать дальше. Слишком послушно для лучшего киллера — но сейчас это было неважно. Скалл хихикнул, уловив комизм ситуации: — Но у него чертовски забавная история вступления. Реборн усмехнулся. О да, история с покером была тем ещё цирком. Он будет вспоминать её Дино при каждой встрече. Каждый раз. До скончания веков. Особенно теперь, когда выяснилось, что парень так долго скрывал свою принадлежность к Каркассе. Хотя, если подумать, все те случайные факты о Скалле, которые Дино вбрасывал в разговорах… Можно было догадаться. Если бы Реборн не был так уверен, что его ученик не способен на конспирацию. — Да и в семье он хорошо адаптировался, — продолжал Скалл. — Даже активности возглавлял. Думаю, ему там нравилось. — С этим сложно спорить, — Реборн кивнул. Дино сам признался утром: Каркасса стала для него местом, где можно отдыхать душой. От обязанностей, от фамилии, от бесконечных интриг и лживых улыбок. — Ты создал хорошее место. Ну… семью. Скалл зарделся. Солнечные лучи, пробивающиеся в окно, высветили румянец на его щеках, сделав его почти прозрачным, почти неземным: — Это совместное… творчество, — пробормотал он, отворачиваясь к плите, где закипал чайник. — Но самым неожиданным был Занзас. Типа, я могу понять Джентиле, Дино, Абигейл, Рико, Монтеро, Зарину, Вик-… — он оборвал себя, понимая, что перечисление может затянуться. — В общем, почти всех могу. Но Занзас… Это реально неожиданно. Даже после его слов о поиске Облака. Не знаю, что и думать. Чашка звякнула, когда он поставил её на стол. — Я чувствую эту ниточку связи, — голос Скалла стал тише. — Она тёплая. Тоненькая. Одно неловкое движение — и порвётся. — Он застыл, глядя на разводы на столешнице. Тишина повисла в кухне, густая и тягучая: — Я не хочу её терять, — наконец выдохнул он. — Думаю, у нас с ним может выйти что-то большее. Я бы хотел. Но становиться частью Варии… нет. Это не для меня. Не то чтобы они плохие ребята. Просто… — он задумался, подбирая слова. — Вся эта политика меня убивает. А Вария — в эпицентре! — Каркасса теперь тоже, — ляпнул Реборн, не подумав. Слова упали, как камни в стоячую воду. — Ха-ха, — нервный смешок Скалла прозвучал почти истерично. — Ты прав. Чёрт… А что делать?! — Он резко развернулся, впиваясь взглядом в чуть вздрогнувшего киллера. — Я серьёзно! Что теперь делать?! Господи, я же глава Каркассы! Я ничего не смыслю в политике! Вообще ничего не умею! — Скалл, успокойся, — Реборн выпалил это раньше, чем успел подумать, и сам мысленно выругался. Отличная поддержка, Реборн. Гениальная просто. Он постарался взять себя в руки: — У тебя в семье достаточно людей, которые не позволят Каркассе ввязаться в политику. Джентиле с его лопатой, Абигейл с её связями, Занзас с его армией, Дино с его… ну, с его умением выкручиваться. Они не дадут тебя в обиду. Так что не переживай. Скалл смотрел на него с таким выражением, будто пытался понять, не шутит ли он. Потом медленно выдохнул, и напряжение чуть отпустило плечи: — Ты прав, — сказал он тихо. — Наверное. И улыбнулся. Робко, неуверенно, но искренне. Реборн поймал себя на том, что улыбается в ответ. Однако Скалл, было видно, всё ещё тонул в неуверенности. Она плескалась в глубине фиолетовых глаз, пряталась в том, как он нервно переставлял чашки, как кусал губу в паузах между словами. И Реборн понимал: это нормально. В один момент на человека сваливается такая ответственность — узнать, что твоя семья состоит из сильнейших людей мафии, что ты глава этого безумного клуба, что теперь на тебя смотрят по-другому. И всё из-за него. Из-за Реборна. Из-за его беспечности, из-за того, что он вовремя не пресёк эти дурацкие отношения с Бьянки, позволил им затянуться, позволил ей надеяться, позволил дойти до этого публичного позора.

Сам виноват, — подумал Реборн с привычной самокритичностью. — Не прервал на корню — получай последствия.

Но теперь, глядя на Скалла, который всё ещё здесь, который разговаривает с ним, который не сбежал после вчерашнего кошмара… Может, всё закончилось? Бьянки отступила? Эта мысль грела, но рядом с ней жила другая — стыдливая и липкая. Скаллу пришлось вмешиваться в его отношения с бывшей любовницей. Разбираться с тем, с чем сам Реборн не смог справиться годами. Позор. Какой же позор. — Ты прав, — голос Облака выдернул его из омута самобичевания. — Всё будет хорошо. К тому же, в любом случае, никто меня до документов и всей этой политики не допустит. Фух. Скалл облегчённо улыбнулся, и эта улыбка была такой искренней, такой детской, что у Реборна защемило сердце. Де Морт взял в руки чашку — свою, цветастую, с какими-то дурацкими цветочками — и Реборн наконец поднял свою собственную, черную в желтый горошек. Тёплая керамика грела ладони. — Тааак, давай теперь отойдём от разговоров о Каркассе, — Скалл отпил какао, и на верхней губе осталась белая полоска взбитых сливок. Он быстро слизал её, даже не замечая, с какой нежностью смотрит на него Реборн.

Господи, я пропал, — подумал киллер. — Окончательно и бесповоротно.

— В общем, как ты уже знаешь от Дино, ну и может, из моей записки, если ты её нашёл… — Нашёл. — Так вот, мы с Бьянки весьма… информативно поговорили, — Скалл сделал ещё глоток, и Реборн машинально повторил за ним. Какао было вкусным. Наверное. Скалл хорошо готовил этот напиток. Но Реборн не чувствовал вкуса — все рецепторы, казалось, были заняты только одним: присутствием Скалла рядом. — В общем, я надеюсь, мы пришли к какому-то завершению, — продолжал Облако. — И она сможет двигаться дальше. Что именно мы обсуждали, я рассказывать не стану. Там Бьянки поделилась очень личным. Реборна кольнуло. Естественно, кольнуло — он не любил, когда от него что-то скрывали, особенно касающееся его самого. Но он понимал. Скалл был таким — принципиальным до мозга костей в вопросах доверия. Если ему что-то сказали по секрету, он унесёт это в могилу. Даже если речь идёт о человеке, который его ненавидит.

За это я его и люблю, — подумал Реборн. — За эту дурацкую, нелогичную верность.

— Так что с этим закончили, — Скалл отставил чашку, уложил голову на ладони и уставился на него в упор. — И теперь можем перейти к… основному блюду. От своих вчерашних слов я не отказываюсь. Но может, тогда я неправильно распознал твои знаки? — Нет! — Реборн дёрнулся, едва не вскочив, но вовремя себя одёрнул. Опустился обратно на стул, прокашлялся, стараясь вернуть лицу привычное выражение невозмутимости. — Нет. Ты всё правильно понял. Я… Слова застряли. Перед глазами встало оно — холодное, равнодушное лицо матери. Тот день, когда пятилетний мальчик впервые сказал «я люблю тебя» и услышал в ответ: «А я никогда не хотела, чтобы ты родился». Реборн тряхнул головой, отгоняя видение. Не сейчас. Только не сейчас: — Как ты тогда и сказал, — выдавил он, и улыбка вышла натянутой, почти болезненной, — всё взаимно. Скалл либо не заметил заминки, либо был слишком вежлив, чтобы показать это: — Ох, — выдохнул он и расслабленно откинулся на спинку стула. На лице расцвела улыбка — такая яркая, такая настоящая, что у Реборна перехватило дыхание. — Я действительно рад. Если бы я ошибся… боюсь, мне пришлось бы уехать на родину и больше никогда не выходить из дома. Он рассмеялся — чуть напряжённо, но искренне. И Реборн понял: это не шутка. Скалл действительно был готов исчезнуть. Просто взять и раствориться, если бы его чувства не нашли отклика.

А что бы сделал я? — мысль пришла внезапно, холодная и липкая. — Если бы он отказал?

Он столько раз представлял этот момент — момент признания. Миллион вариантов, миллион сценариев. Но никогда, ни разу он не задумывался о том, что будет после отказа. Как жить дальше? Зачем? Он так долго собирал себя по кусочкам после слов матери. Так долго учился не нуждаться ни в чьей любви, не ждать, не надеяться. А потом появился Скалл — и все эти бронеплиты, все эти стены, все эти годы работы над собой пошли прахом. Реборн снова стал тем пятилетним мальчиком, который протягивал руки и ждал, что его обнимут. Если бы Скалл отказал… в первый раз было больно. Во второй — смертельно. Потому что после матери он поклялся себе никогда больше не открывать сердце. И открыл. Снова. Для него.

Куда падать, если мафия — уже дно? — подумал Реборн с горькой иронией. — В петлю? В пулю? В вечное одиночество, которое теперь будет в сто раз невыносимее?

Он сжал пальцы на чашке так, что костяшки побелели, и уткнулся в неё лицом, прячась от мира. Это было опасно — так сильно хотеть кого-то. Так сильно бояться потерять. Хорошо, что он не думал об этом раньше — иначе никогда не решился бы признаться. А сейчас уже поздно бояться. Хотя… что, если когда-нибудь в будущем Скалл его бросит? Что если однажды он проснётся и поймёт, что ошибся? Что Реборн не стоит его любви?

Заткнись, — приказал он своему мозгу, который решил именно сейчас устроить парад катастрофических сценариев. — Просто заткнись.

— Реборн? — голос Скалла прозвучал обеспокоенно. Реборн поднял голову и встретился с фиолетовыми глазами, полными тревоги. — Ты чего замолчал? — спросил Скалл тихо. — Всё хорошо? И Реборн вдруг понял, что да. Всё хорошо. Потому что этот человек здесь. С ним. Смотрит на него с беспокойством, а не с отвращением. Ждёт ответа, а не убегает. — Да, — выдохнул Реборн, позволяя себе улыбнуться — настоящей, пусть и смущённой улыбкой. — Просто… счастлив. Непривычно. Скалл моргнул, а потом засмеялся — легко, свободно, и этот смех разогнал остатки мрачных мыслей, поселившихся в голове Реборна: — Ну, привыкай, — сказал он, и в голосе его звенело что-то новое, светлое, почти дерзкое. — У нас всё только начинается. Но тут же улыбка сменилась задумчивостью. Скалл вздохнул, запустил руку в волосы — окончательно добивая остатки укладки — и спросил то, что висело в воздухе между ними с самого начала этого разговора: — Что дальше? — А? — Реборн наклонил голову, не сразу уловив смысл. А потом до него дошло. Дальше. После признания. После того, как слова сказаны и стены рухнули. Что делать дальше? — Ааа… — Очень информативно, — фыркнул Скалл, вставая и собирая пустые чашки. — Прямо исчерпывающий ответ. Он направился к раковине, и Реборн проводил его взглядом, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и одновременно паническое.

Что дальше? Отличный вопрос. Я понятия не имею.

— Какие-нибудь банальные фразы из романтических комедий, думаю, будут неуместны? — выдавил он, надеясь, что это звучит хотя бы отдалённо похоже на шутку. Скалл обернулся, плеснул воды в чашки и усмехнулся: — Ты в этом, как я понимаю, очень плох. Реборн отвёл взгляд. Сказанное задело — но не потому что было обидным, а потому что было правдой. Да, его личная история была богата на события. Красивые женщины, короткие встречи, ни к чему не обязывающие ночи. Но всё это было таким… обезличенным. Механическим. Интересные разговоры случались реже, чем удачные выстрелы. Отношений в привычном понимании у него действительно не было.

Скалл прав. И он не пытается уколоть — просто констатирует факт.

— И у меня никогда не было отношений с мужчинами, — голос Скалла прозвучал неожиданно твёрдо. Реборн поднял глаза. Облако стоял у раковины, выключил воду и медленно повернулся. В аметистовых глазах горел вызов — тот самый, с которым он бросался в самые безумные трюки. — Реборн, — сказал Скалл чеканя каждое слово, — я приглашаю тебя на свидание. Солнце поперхнулся воздухом. Закашлялся. Посмотрел на Скалла с таким выражением, будто у того только что выросла вторая голова: — Ты… — слово вышло хриплым, едва слышным. Реборн прокашлялся и повторил: — Ты приглашаешь меня? — Именно! — Скалл светился. Буквально. Казалось, ещё немного — и от него пойдут лучи, как от маленького солнца. Он даже приподнялся на носках от нетерпения, и Реборн поймал себя на мысли, что готов смотреть на это вечно. — Надо же с чего-то начинать! — Да, но… — Реборн запнулся. Что «но»? Он не знал. Просто это было… не так, как он представлял. В его сценариях, прокрученных тысячу раз за последние годы, именно он приглашал Скалла. Именно он брал инициативу. Именно он говорил нужные слова в нужный момент. А теперь всё пошло не по плану. И от этого почему-то становилось легче.

Отказываться нельзя. Причин нет. Абсолютно.

— Хорошо, — выдохнул Реборн, чувствуя, как где-то в груди отпускает последний узел напряжения. — Но место выбираю я. — Нет, нет, нет! — Скалл замахал руками, подлетел ближе и упёр руки в боки, принимая воинственную позу. — Я тебя пригласил! Значит, завтра в шесть вечера будь готов! Дресс-код… — он задумался на секунду, — для тебя как обычно. Чтоб я тебя узнал. И прежде чем Реборн успел хоть что-то ответить, Скалл чмокнул его в щёку — быстро, почти касательно — и выпорхнул из кухни. Через секунду хлопнула входная дверь. Реборн остался сидеть, глядя в пространство перед собой. Губы сами собой расползались в улыбке. Идиотской, счастливой, совершенно не соответствующей его репутации. С улицы донёсся счастливый визг — такой отчаянно-радостный, что сомнений не оставалось: Скалл добежал до сада и там давал волю эмоциям.

Что ж, — подумал Реборн, пряча лицо в ладонях. Щёки горели, сердце колотилось где-то в районе ключиц. — Всё пошло не по плану. Совсем не по плану.

Он хмыкнул. Потом хмыкнул ещё раз. А потом просто сидел и улыбался, как последний дурак, и ему было всё равно, кто это увидит.

Странно, — думал он. — Непривычно. Но… не плохо. Совсем не плохо.

Он кивнул сам себе. Потом ещё раз, утвердительно.

Никто ведь не мешает перехватить инициативу потом?

В конце концов, он — лучший киллер в мире. Если кто и умеет перехватывать инициативу, так это он. Улыбка стала шире.

Завтра будет интересно.

***

И о Святая Дева Мария, как же он ошибался! Но начнём по порядку. Во-первых, Скалл выглядел… Реборн потерял дар речи, когда увидел его у входа в особняк. Приталенный костюм сидел идеально — ни одной лишней складки, ни одного миллиметра погрешности. Скалл всегда был хорош собой, но обычно это скрывалось под слоем грима, под дурацкими комбинезонами, под вечной маской клоуна. Сейчас перед ним стоял просто он — с чистой кожей, с этими безумными фиолетовыми глазами, с лёгкой, чуть смущённой улыбкой. Реборн застыл. В прямом смысле — ноги приросли к земле, взгляд приклеился к объекту, мозг отключился.

Красивый, — билась в голове одна-единственная мысль. — Безумно красивый. Господи, как же он красив.

Слюноотделение чуть увеличилось. Кровь слегка отхлынула от головы к более приземлённым местам. Реборн совершил подвиг, не рухнув на колени прямо там, у входа. — Семпай? — Скалл помахал рукой перед его лицом. — Ты как? — А? — Реборн моргнул, возвращаясь в реальность. — Да. Нормально. Поехали.

Идиот, — мысленно выругался он. — Лучший киллер мира, а ведёшь себя как подросток.

Во-вторых, Скалл протянул ему цветы. Реборн замер. Посмотрел на букет. Потом на свою руку, в которой обнаружился точно такой же. Однако цветы другие. но все же. — О, — сказал Скалл. — О, — эхом отозвался Реборн. Они постояли, глядя друг на друга, потом на цветы, потом снова друг на друга. Где-то в кустах, кажется, кто-то засмеялся. Реборн не стал проверять — боялся, что не выдержит и начнёт стрелять. — Ладно, — Скалл первым пришёл в себя, забирая оба букета. — Положим в машину. Потом придумаем, что с ними делать. Потом придумаем, — эхом отозвалось в голове Реборна, и от этой простой бытовой фразы вдруг стало невероятно тепло. В-третьих, Скалл довёз его до ресторана. И это было отдельное испытание. Потому что Скалл за рулём — это Скалл за рулём. Городские улицы, пешеходы, светофоры — всё это существовало в какой-то параллельной реальности, где главным законом было «успеем». Реборн вежливо молчал и молился всем богам, которых знал. Но когда они припарковались, Скалл вышел первым. Обогнул машину, открыл дверцу со стороны пассажира и галантно подал руку. Реборн замер. — Ты чего? — спросил Скалл с таким невинным видом, будто это было в порядке вещей. — Я… — Реборн посмотрел на протянутую ладонь. — Ты серьёзно? — А что? — Скалл моргнул. — Так не принято?

Принято, — подумал Реборн. — Но обычно я открываю дверь. Я. Не мне.

Он взял протянутую руку, вышел из машины и поймал себя на том, что ему это… нравится. Странно, непривычно, до мурашек неловко — но нравится. В ресторане повторилось то же самое. Скалл отодвинул ему стул. Скалл помог сесть. Скалл сделал заказ на двоих, предварительно уточнив, что Реборн любит. — Ты чего? — спросил Реборн, когда официант удалился. — А что? — снова этот невинный взгляд. — Я тебя пригласил. Значит, я и ухаживаю. Всё логично. Реборн открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

Это… это что, теперь всегда так будет?

И где-то глубоко внутри, под слоем смущения и лёгкого шока, шевельнулось что-то очень тёплое. О нём заботились. По-настоящему. Не потому что он лучший киллер, не потому что от него что-то нужно, а просто так. Вечер был хорош. Правда. Еда, разговоры, взгляды — всё складывалось в идеальную картину. Если бы не одно но. В углу ресторана, за столиком, который Скалл не видел, сидели четверо. Джентиле сверкал глазами из-под тёмных очков. Временами он показывал в сторону их столика нелестные жесты, адресованные явно Реборну. Абигейл с королевским спокойствием поглощала ужин, даже не глядя в их сторону, хотя одета она была явно не для ресторана — какой-то домашний кардиган поверх пижамы, судя по всему. Занзас меланхолично смаковал виски, изредка поглядывая на Скалла с выражением, которое трудно было описать. А Дино ёрзал на стуле, старательно отводя взгляд от учителя, и, кажется, мысленно прощался с жизнью. Реборн готов был их убить. Прямо здесь, прямо сейчас, не дожидаясь десерта. Но Скалл ничего не замечал, а портить свидание не хотелось. Игнорируем, — приказал себе Реборн. — Просто игнорируем. Это было сложно. Особенно когда на телефон пришло сообщение с неизвестного номера. Он глянул мельком — и едва не поперхнулся вином. Фотография. Он сам, сидящий напротив Скалла, с таким глупым, таким влюблённым выражением лица, что стало стыдно. Подпись: «Только слюни не пускай, а то и так как дебил выглядишь». Реборн покраснел. Быстро придал лицу более осмысленное выражение. Краем глаза заметил, как Джентиле в углу довольно ухмыляется и прячет телефон.

Я тебя прибью, — пообещал мысленно Реборн. — Но не сейчас.

После ресторана они гуляли по парку. Держались за руки. Просто бродили по дорожкам, раздаривая цветы из дурацких букетов встречным девушкам. Те улыбались, принимали, желали счастья — и от этого почему-то становилось ещё теплее. — Видимо, — задумчиво протянул Скалл, — мне нужно немного скорректировать технику ухаживаний. Реборн кивнул: — В конце концов, ни ты, ни тем более я не являемся девушками. Скалл ткнул его локтем в бок. Реборн тихо хмыкнул, поймал его руку и снова переплёл пальцы. — Но мне понравилось, — добавил киллер тихо. — Считай, что это свидание у меня первое. Настоящее. Он хотел сказать ещё что-то — важное, тёплое, то самое, что крутилось на языке. Но сзади раздалось: — Скалл! Реборн мысленно выругался. Обернулся. Ну да, четвёрка — вот они, как штык. Джентиле шагал впереди, за ним, словно конвоиры, плелись остальные.

Неплохо спелись, — подумал Реборн с мрачной иронией.

Скалл, к его удивлению, не выглядел раздражённым. Скорее озадаченным. Но руку сжал чуть крепче. — Привет! — Облако радостно помахал свободной рукой. — Гуляете? И, не дожидаясь ответа, подошёл к каждому и обнял. Реборн почувствовал, как в руке стало холодно без его тепла, и нахмурился. — Мы следили за тобой! — с гордостью заявил Джентиле. Скалл замер. Его бровь поползла вверх, исчезая за чёлкой: — Что, прости? Абигейл, Занзас и Дино синхронно сделали шаг назад, отодвигаясь от Смертника подальше. Тот даже бровью не повёл. — Не смотри на нас так, — Донна Морено элегантно сложила руки под грудью. — Мы пытались его остановить. Безуспешно. Он выкрал меня из собственной постели! Занзас еле заметно кивнул, отводя взгляд. Дино виновато пошаркал ногой по асфальту: — Меня через окно десятого этажа утащили. Прямо со встречи. Скалл медленно обвёл их взглядом, потом перевёл его на Джентиле. Тот сиял. — Я даже боюсь представить, как ты это сделал, — голос Скалла звучал ровно, но Реборн чувствовал исходящие от него флюиды «сейчас будет разнос». — И вообще… как ты узнал, где мы? Ухмылка Джентиле стала ещё шире: — Ну, ещё в день знакомства я вживил тебе под кожу чип. И, предвещая твои возмущения — это не раз спасало тебе жизнь! Убирать не собираюсь. Единственное, что могу сделать — дать доступ Реборну. Скалл поперхнулся воздухом. Реборн почувствовал, как кулаки сами собой сжимаются. Чип. Под кожу. В день знакомства. С одной стороны — это действительно несколько раз спасло Скаллу жизнь. Реборн знал об этом. Знал, что Джентиле всегда был рядом, когда случалась беда. Знал и… молчал? Нет, не знал. Догадывался. А теперь подтвердилось. Но с другой стороны — это было жутко. Ненормально. За гранью. — Джентиле, — голос Скалла вдруг стал очень спокойным. Слишком спокойным. Он глубоко вдохнул, закрыл глаза, выдохнул. — Я в шаге от того, чтобы тебе врезать. И если ты не уберёшь из меня эту штуку — я это сделаю. Даже несмотря на то, что ты мой соулмейт. Казалось, эти слова сделали Джентиле счастливым: — Хорошо, — он улыбнулся, хитро сощурив глаза. — Но я соврал. Чип я не вживил. Просто приделал к твоему шлему. Хочешь отключить — нажми на него. Он под задней подкладкой. Скалл моргнул: — Зачем ты соврал? — Мне нравится знать, что ты меня не боишься, — Джентиле вдруг смутился. По-настоящему. На его щеках проступил трогательный румянец, совершенно не вяжущийся с угрожающей внешностью. — Что для тебя я, по-прежнему, в первую очередь друг, а не Смертник. Скалл смотрел на него. Долго. Потом кулаки разжались сами собой: — Уходите, — выдохнул он. — У меня сви-да-ни-е. — Ладно, — Джентиле надулся, но кивнул. — Напиши потом, как всё прошло. И если будет приставать — сразу бей между ног. Не жалей. — Когда закончишь, приходи к нам, — Джентиле приобнял парней за плечи, не обращая ни малейшего внимания на их скривившиеся физиономии. Дино выглядел так, будто его только что приговорили к казни, а Занзас — будто он сам готов кого-то казнить, но пока терпит. Абигейл лишь пожелала удачи и сообщила парням о том, что у нее дела. — Пожалуй, откажусь, — ответ прозвучал мгновенно, словно выстрел. Абигейл достала маленькое зеркальце, критически оглядела своё отражение. Выглядела она, конечно, неплохо — для женщины, которую час назад выкрали из собственной постели, замотали в одеяло и закинули в багажник. Но до образа «донны, готовой к деловой встрече» ей было далеко. Хорошо хоть Джентиле догадался выдать ей одежду, а не заставил мотаться по городу в ночной сорочке. Правда, и эта одежда — какие-то спортивные штаны и толстовка — явно не соответствовала её статусу. — Это потому что ты женщина? — в голосе Джентиле проскользнула такая невинность, что сразу становилось ясно: он издевается. — Простите, что? — Абигейл выгнула бровь, и в этом жесте было столько королевского величия, сколько другие не могли бы собрать за всю жизнь. — Ты не хочешь с нами тусить, потому что ты женщина? — Джентиле говорил намеренно громко, привлекая внимание редких прохожих. — Раньше тебя это не смущало. Скалл, наблюдавший за этой сценой, подавил смешок ладонью, замаскировав его под кашель. И правда, забавно — Джентиле вообще не делал различий по половому признаку. По лицу от него получали одинаково и мужчины, и женщины. Морено вспыхнула. Расправила плечи, гордо вздёрнула подбородок — и в этот момент в ней снова проступила та самая Донна, перед которой трепетала половина мафии: — Да как ты сме… — она запнулась, сверкнула глазами. — Всё. Ты и я. У того самого тира. Ровно через три часа. Я покажу тебе! — Заметано! — Джентиле рассмеялся ей вслед, когда она, не теряя величия, развернулась на тапочках и гордо удалилась в ночь. — Будет весело! Он ещё посмеивался, когда утащил молчаливых Дино и Занзаса в неизвестном направлении. Парни даже не сопротивлялись — видимо, смирились с участью. Реборн проводил взглядом это странное трио: — Я понять не могу, — протянул он задумчиво. — Зачем он их за собой таскает? Они же даже не говорят почти. Только стоят в сторонке. — Группа поддержки? — предположил Скалл, тоже глядя вслед. — Так они его ещё ни разу не поддержали. — Туше, — Скалл примирительно поднял руки. Легкий ветерок шевелил его волосы, и Реборн поймал себя на мысли, что готов смотреть на это вечно. — Как насчёт десерта? Реборн усмехнулся: — Мы ели всего час назад. — «Всего»?! — Скалл в притворном ужасе схватился за голову. — Мы ели ЦЕЛЫЙ час назад! Это целая вечность! И потом, я спросил про десерт, а на десерт место есть всегда! Это закон вселенной! — Я видел здесь неподалёку кафе, — Реборн взял его за руку, и пальцы сами собой переплелись. — Судя по отзывам, там делают замечательное мороженое. Скалл согласно замурлыкал что-то неразборчивое, счастливое, и этот тихий напев согревал сердце лучше любого десерта. Ночь только начиналась.

***

Могло ли свидание быть идеальным? Могло бы, если бы по пути домой на них не совершили покушение. А всё случилось до банального просто. Кто-то поковырялся в машине Де Морта — видимо, решил, что если вывести из строя тормоза, то два Аркобалено эффектно разобьются где-нибудь на трассе. Тормоза отказали, когда стрелка спидометра перевалила за девяносто. И продолжила ползти вверх. Паниковали ли они? Не особо. Скалл вообще, кажется, воспринял это как дополнительный аттракцион. Петляя по вечернему городу, он умудрялся не только не врезаться, но и рассказывать Реборну об интересных местах, которые они проезжали. И да — он решил провести экскурсию по родному городу киллера, где тот прожил всю жизнь. Смущало ли это Реборна? Ни капли. Наоборот, с каждой секундой он чувствовал, как влюбляется всё сильнее.

Он помнит, где я вырос, — думал Реборн, глядя на спокойный профиль. — Он специально выбрал этот маршрут. Для меня.

Когда спидометр показал сто двадцать, а сзади завыли полицейские сирены, Скалл решил, что хватит городских пейзажей. Пора в пригород, а оттуда — к особняку. Реборн смотрел, как мимо проносятся сначала дома, потом деревья, и задумчиво произнёс: — Зная тебя, я думал, будет быстрее. — Ну, на этой машине стоит ограничитель, — Скалл хмыкнул. — После того, как каждого из вас приходилось чуть ли не отдирать от кресел, я решил одну тачку сделать более пассажирской. Реборн поёжился. Перед глазами промелькнули воспоминания — полные боли, страха и того иррационального восторга, который появляется только рядом со Скаллом за рулём. Он открыл окно, и шляпу тут же сдуло на заднее сиденье. Ветер растрепал волосы, но было всё равно. Скорость росла. Где-то в желудке поселился холодок — тот самый, знакомый до оскомины. Реборн сглотнул и покосился на Скалла. Оранжевый свет фонарей скользил по его лицу, зажигал искры в волосах. Аметистовые глаза смотрели на дорогу с абсолютным спокойствием, а с губ срывался тихий, незамысловатый напев. Пальцы твердо держали руль, но указательные в такт мелодии постукивали по обивке. Реборн смотрел и не верил. Что вот так — просто сидеть рядом, смотреть, как ветер играет его волосами, слушать этот дурацкий напев. И знать, что можно коснуться, и это не будет странно. Не будет неправильно. Такое всеобъемлющее чувство легкости… — Скалл! Солнце вцепился в кресло, когда машина вдруг взлетела. Буквально — они перелетели через какой-то трамплин, который Скалл умудрился найти посреди трассы, и на секунду повисли в воздухе. — Где ты нашёл трамплин?! — выдохнул Реборн, когда они с грохотом приземлились. — А, было дело, — беззаботно отозвался Скалл, красиво, дрифтом входя в поворот. — Почему не сработали подушки безопасности?! — Я их удалил. Мешали. Реборн промолчал. Только сильнее вцепился в обивку.

Не поздно ещё стать верующим? — подумал он. — А ведь в прошлый раз я божился, что больше никогда не сяду в машину, где за рулём Скалл. И где эти слова о более «пассажирской» машине?

Он покосился на Облако. То по-прежнему напевало, расслабленное и счастливое.

И как люди в Каркассе умудряются получать от этого удовольствие? Явно сумасшедшие фанатики. Должен ли я волноваться, что у моего парня есть целый культ? Наверное, должен.

— О чём задумался? — голос Скалла вырвал его из размышлений. Пригород остался позади. Полицейские мигалки давно стихли. Остались только редкие фонари и темнота леса по сторонам. Реборн покачал головой и улыбнулся: — Очень насыщенные дни. Скалл согласно промычал что-то, а потом добавил задумчиво: — Спонтанно это всё как-то. И Реборна будто холодной водой окатили.

Спонтанно. Что он имеет в виду? Что мы слишком спешим? Что он жалеет? Что Бьянки всё-таки сказала ему что-то, что теперь всплыло и отворачивает его?

Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Настроение, ещё минуту назад такое лёгкое, рухнуло в пропасть. Реборн почувствовал, как привычный холодок страха снова поднимается изнутри.

Сейчас он скажет, что это была ошибка. Сейчас я услышу это «нет», которого боялся всё время.

В висках застучало так, что, казалось, ещё немного — и голова взорвётся. Пальцы, только что расслабленно лежавшие на коленях, сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Реборн даже не заметил, что перестал дышать. Он смотрел на Скалла — на его спокойный профиль, на расслабленные руки, держащие руль, — и не видел ничего. Перед глазами стояло другое лицо. Холодное. Равнодушное. Материнское. «Я никогда не хотела, чтобы ты родился». Фантомные прикосновения — грубые, отталкивающие — словно вернулись наяву. Пятилетний мальчик внутри него сжимался в комок, прятался от мира, который снова собирался его ударить.

Сейчас он скажет. Сейчас. Я снова услышу это «нет».

Мысли не было. Только страх — липкий, всепоглощающий, знакомый до боли. Перед ним Реборн был бессилен. Лучший киллер мира, гроза мафии — а перед страхом быть отвергнутым снова превращался в того самого мальчика, которого не захотела мать. — Навевает воспоминания, — донёсся словно издалека голос Скалла. — Я ведь и в каскадёрство попал тоже внезапно. И это стало делом моей жизни. Реборн моргнул, с трудом фокусируя взгляд. Скалл говорил. Спокойно, легко, словно не замечая его состояния: — Забавно, что большинство вещей, которые становятся для меня важны, случаются спонтанно, — продолжал Облако. — Каскадёрство. Аркобалено. Каркасса. А теперь и отношения с тобой. Он повернулся, чтобы улыбнуться — ярко, открыто, — и вдруг замер. Увидел. Понял. — Реборн?! — в голосе Скалла прорезалась тревога. — Что с тобой?! Реборн откинулся на спинку кресла, втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь болью в висках: — Я только что пережил личностный кризис, — выдавил он, пытаясь улыбнуться. — Не бери в голову, хорошо? Может, как-нибудь позже.

Как же я испугался, — думал он, чувствуя, как дрожь медленно отпускает тело. — Боги, как же я испугался.

Скалл смерил его долгим, изучающим взглядом. В фиолетовых глазах читалось беспокойство, вопросы, желание понять. Но он промолчал.

Правильно, — подумал Реборн с благодарностью. — Не сейчас. Потом. У нас ещё будет время.

Они знали друг друга долго. По-настоящему узнавать начали только недавно. И сейчас, в этой машине, на бешеной скорости, между ними происходило что-то новое — переход на другой уровень доверия. Нельзя выпытать всё сразу. Нельзя заставить открыться. Можно только ждать. Скалл умел ждать: — Так, ладно, — Облако тряхнул головой, отбрасывая тревогу. — Сейчас главный вопрос! — он чуть неловко улыбнулся. — Нужно остановиться. Но как? Реборн выдохнул, прогоняя остатки паники. Голос Скалла действовал лучше любого успокоительного: — У тебя ведь уже есть идея, да? — спросил он с обречённостью человека, который знает ответ. — Нууууу, — протянул Скалл, и в этом «нууууу» слышалось всё: опыт, азарт и лёгкое безумие. — Будь я один, просто врезался бы куда-нибудь. У меня высокий индекс выживаемости, а машину заменить можно. Реборн напрягся. — Но сейчас ты здесь, — продолжил Скалл, и голос его стал мягче. — Так что этот вариант даже не рассматривается. Ты, конечно, тот ещё таракан, — он хмыкнул, — без обид, но твои жуки-шпионы до сих пор вводят меня в ужас. Так вот, ты благодаря Пламени тоже живучий, но рисковать не буду. Реборн посмотрел на него. Долго. Пристально.

Он думает обо мне. Даже сейчас. Даже когда речь идёт о его жизни, он думает обо мне.

Скалл не замечал, как его беспечность по отношению к собственной безопасности причиняет боль. Не понимал, что каждый раз, когда он бросается в очередной трюк, когда принимает удар на себя, когда говорит «ну подумаешь, голову пробили» — он оставляет шрамы на тех, кто его любит. Реборн вспомнил битву Представителей. Скалл, закрывающий собой Энму. Удар, от которого любой другой умер бы на месте. А потом — больничная палата, стерильная белизна, горы бинтов и пикающие приборы. И его слова: «Да всё нормально, заживёт». Не нормально. Совсем не нормально. Пламя Облака не заглушало боль, как Солнце — оно просто наращивало новые ткани на живую. Скалл чувствовал каждую секунду этой регенерации. И молчал. Как ты вообще ещё жив? — подумал Реборн, глядя на Скалла, который с абсолютно невозмутимым видом оценивал ситуацию. Вопрос повис в голове без ответа — как и тысячи других вопросов, которые Реборн задавал себе за годы знакомства с этим человеком. Скалл был таким. Таким родился, таким жил и, судя по всему, таким собирался умереть. Если вообще мог умереть.

И как мне заставить тебя хоть немного себя беречь?

Ответа не было. Скалл был таким. И вряд ли изменится. — Бензина много? — спросил Реборн, принимая реальность. — Полный бак, — Скалл задумался, прикидывая варианты. — В принципе, можно покопаться в приборной панели и капоте. Пару проводков пообрываю, — он кивнул сам себе, словно утверждая план, и открыл окно. Ветер ворвался в салон, взъерошивая волосы. — Реборн, держи руль. Солнце побледнел. Он водил посредственно — это был факт, с которым он давно смирился. Но держать руль на скорости сто двадцать километров в час? Когда от этого зависит жизнь? Его рука, протянутая к рулю, чуть заметно дрожала. И в этот момент Скалл расхохотался. Громко, заливисто, совершенно не к месту — и от этого заразно. — Ты бы себя видел, семпай! — выдохнул он, закрывая окно и снова пристёгиваясь. Смех всё ещё прорывался в голосе. — Не переживай. При отказе тормозов есть надёжный порядок действий. И тут наши недоброжелатели не сделали ничего, что нельзя купировать. Успокойся. Реборн чуть не задохнулся от возмущения, но Скалл уже переключил передачи. Плавно, уверенно, с той особенной грацией, которая появляется только у людей, родившихся за рулём. Двадцать минут. Именно столько потребовалось, чтобы стрелка спидометра сползла со ста двадцати до тридцати. Скалл делал это с таким видом, будто всю жизнь только тем и занимался, что экстренно тормозил неисправные машины. Когда скорость упала до безопасной отметки, он зажал стояночный тормоз. Шины взвизгнули. Машина вильнула, но послушно замерла ровно у подъездной дорожки к особняку. Лампочки на приборной панели погасли, словно выдохнули с облегчением. — Ну, вот мы и доехали, — Скалл отряхнул ладони, будто стряхивая несуществующую пыль. Голос его звучал легко, почти беззаботно. — Спасибо за вечер. Всё было чудесно! Реборн вышел молча. Хлопнул дверцей. Обогнул машину и остановился напротив Скалла, который уже выбрался наружу и теперь смотрел на него с лёгкой тревогой — улыбка начала сползать с лица, стоило увидеть выражение киллера. Сейчас будет ругаться, — читалось в фиолетовых глазах. — Сейчас начнёт говорить, какой я безответственный, как нельзя так рисковать, как… Реборн выдохнул. И притянул его к себе. Крепко, почти до хруста, прижимаясь губами к макушке. С силой — чтобы запомнил. Чтобы понял: так нельзя. Чтобы в следующий раз хоть на секунду задумался, прежде чем шутить о таких вещах. Скалл пискнул что-то придушенное, дёрнулся, но Реборн держал крепко. Только когда Облако совсем перестал сопротивляться, Солнце чуть ослабил хватку. — Пусти, — просипел Скалл. — Задушишь. — Полезно, — буркнул Реборн в его макушку. — Будешь знать, как меня пугать. — Я не пугал, я решал проблему! — Ты шутил, пока я чуть инфаркт не получил. — Ну… — Скалл замялся. — Ладно, может чуть-чуть переборщил. Реборн фыркнул и наконец отпустил. Скалл тут же отпрыгнул на шаг, абсолютно красный, с взлохмаченными волосами и таким смущённым выражением лица, что у киллера внутри всё растаяло: — Спасибо за вечер, — повторил Реборн, и на этот раз в голосе не было ни грамма напряжения. Только тепло. Только нежность. — Правда. Было… незабываемо. Скалл надулся было, но потом не выдержал и снова рассмеялся: — Ладно, — сказал он, всё ещё посмеиваясь. — Признаю. Местами было… экстремально. Но в целом — да. Хорошее свидание. Они стояли на подъездной дорожке, окружённые ночным лесом, и смотрели друг на друга. Между ними больше не было неловкости. Только это новое, хрупкое, но такое тёплое чувство. — Завтра увидимся? — спросил Скалл, и в голосе его впервые за весь вечер проскользнула неуверенность. — Завтра, — кивнул Реборн. — Обязательно. И, развернувшись, направился к особняку, чувствуя спиной взгляд фиолетовых глаз. На душе было легко. Впервые за долгое время — по-настоящему легко.

***

Реборн не строил иллюзий насчёт того, что в их отношениях всё будет идеально. В конце концов, он хоть и влюблённый, но не идиот. Он знал, что будут сложности, недопонимание, притирка. Знал, что Скалл — человек, который привык к свободе, к скорости, к ветру в лицо, и что запихнуть его в рамки обычных отношений не получится. Но главную проблему он не мог предсказать даже в самых мрачных сценариях. Камнем преткновения стала Каркасса. А точнее — её члены. И их совершенно неприличное желание приватизировать как можно больше внимания Скалла. Раньше, когда они ещё не были вместе, это лишь слегка раздражало. Ну подумаешь, Джентиле таскает Скалла на ночные гонки. Ну подумаешь, Абигейл зовёт его на деловые ужины (под предлогом «помощи в переговорах», хотя на самом деле просто хочет посидеть с ним в уютном ресторане). Ну подумаешь, Занзас периодически возникает из ниоткуда и молча стоит рядом, пока Скалл возится с мотоциклами. Тогда Реборн не имел права претендовать на большее. Скалл был просто другом. Важным, дорогим, но другом. Теперь всё изменилось. И ситуация начала раздражать. Сильно. По факту они проводили больше времени вместе — да. Но ненамного больше, чем до признания. Потому что стоило Реборну освободиться, как выяснялось, что Скалл уже «на пару часов с Каркассой, просто фильм посмотрим». А «пара часов» растягивалась на полдня. А потом на вечер. А потом Реборн ловил себя на том, что листает фотографии в телефоне и злится. Особенно бесил Джентиле. Он слал сообщения. Много. С фотографиями. И каждый снимок сопровождался комментарием, от которого у Реборна дёргался глаз. «Вот мы смотрим фильм. Без тебя». «Устроили пикник. Без тебя». «Разбираем почту Каркассы. Без тебя». «Скалл учит новых членов делать сальто. Ты где? А, точно, без тебя». Реборн сохранял эти фото. Конечно сохранял — на них Скалл был живой, настоящий, счастливый. Но сам факт того, что Джентиле подобным образом издевался, выводил из себя до зубовного скрежета.

Надо что-то менять, — решил он.

И начал с себя. В деньгах он не нуждался. За всю жизнь, если быть разумным, не потратить накопленного. Так зачем хвататься за каждое задание? Зачем тащить на себе репутацию «вечно занятого». Репутация у него железная, если пошатнётся — ну и что? Новое поколение — новые идеалы. Всем, кому надо, он уже всё доказал. А тем, кому не надо… доказывать им что-то — только время терять. Карьеру он построил. Пассивный доход имелся. Недвижимость всегда в цене — сдавать пару квартир, и даже если все накопления вдруг исчезнут, голодать не придётся. Так что теперь стоило сместить фокус. С материального — на личное. С заданий — на отношения. Пора сменить жизненные ориентиры. Для многих в мире мафии это стало сюрпризом. Лучший киллер вдруг начал отказываться от заказов, пропускать приёмы, исчезать с радаров. Догадки строились самые разные: от «заболел» до «готовит что-то грандиозное». Реборн не интересовался. Ему было плевать. Он хотел только одного — выровнять их со Скаллом отношения. Настолько, чтобы слово «Без тебя» перестало резать слух. И для этого пришлось сделать то, на что он, думал, никогда не пойдёт. Прийти в логово Каркассы. Особняк, где Скалл проводил большую часть свободного времени. Где его «миньоны» чувствовали себя как дома. Где сейчас, судя по последнему фото от Джентиле, шла какая-то совместная тренировка. Реборн стоял у входа, глубоко вздохнул и шагнул внутрь.

Ну, Каркасса, — подумал он. — Встречайте.

И первое, что его встретило по прибытию, была, судя по всему, совместная тренировка. Просторный зал, залитый светом из панорамных окон, был заполнен людьми. Половина — в шлемах, чёрных, с тонированными стёклами, отчего казались безликими тенями. Вторая половина — без, и все выглядели на удивление расслабленно для тех, кто только что, видимо, махал кулаками. В центре внимания оказался Скалл. Он стоял в кругу своих «миньонов», и какой-то высокий мужчина в форме Каркассы что-то увлечённо ему объяснял. Реборн присмотрелся: кудрявые волосы, стянутые резинкой, открытое лицо, энергичные жесты. Бонни? Кажется, из семьи Бовино. Достаточно сильный Ураган, насколько Реборн помнил. Солнце двинулся ближе, сразу же поймав на себе несколько взглядов. Ехидные, недоумевающие, полубезразличные — здесь умели смотреть по-разному. Он проигнорировал их, сосредоточившись на Скалле. Подойдя достаточно близко, он наконец расслышал разговор. — …если драка неизбежна, то надо бить первым, — вещал Бонни с видом человека, открывшего истину. — Это основа основ. Скалл медленно кивнул, обдумывая, но потом нахмурился: — А как понять, что драка неизбежна? Бонни расплылся в улыбке: — Очень просто. Если бить первым, то драка неизбежна. Лицо Скалла приняло то самое комичное выражение, которое Реборн любил больше всего на свете — смесь глубокого недоумения и полного принятия абсурда. — Ладно, — выдохнул Облако, и в этом «ладно» слышалось: «я ничего не понял, но раз ты так говоришь, значит, так и надо». Реборн выгнул бровь. Это что вообще за философия такая? И с чего она возникла? Видимо, не его одного заинтересовал этот диалог. Из толпы, откуда-то из-под шлема, раздался насмешливый голос: — Ты хоть сам понял, что сказал? — Кристально ясно! — парировал Бонни, ничуть не смутившись. Началась словесная перепалка, в которую включились сразу несколько человек. Скалл сначала попытался их утихомирить — взмахнул руками, что-то сказал, — но потом его взгляд упал на Реборна. Аметистовые глаза вспыхнули. Буквально. Казалось, в них зажглись все звёзды разом. — Семпай! — выдохнул Скалл и, забыв про всё на свете, кинулся к нему. Реборн едва успел раскрыть руки, как в них влетело тёплое, пахнущее потом и счастьем тело. Облако обнял его так крепко, будто они не виделись год, а не неделю. Со всех сторон послышалось одобрительное улюлюканье, кто-то засвистел. Солнце подавил смущение — это было непросто, учитывая, что на них смотрело несколько десятков пар глаз — и ответил на объятия. Чуть крепче, чем следовало. Чуть дольше, чем позволяли приличия. — Привет, — шепнул он, незаметно чмокнув парня в макушку. — А что ты тут делаешь? — Скалл отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо. Крики за спиной, кажется, до него не долетали — он смотрел только на Реборна, и в этом взгляде было столько света, что у киллера перехватило дыхание.

Он действительно не замечает никого вокруг, когда видит меня, — подумал Реборн, краем глаза отмечая, что остальные члены Каркассы воспринимают это абсолютно нормально. Кто-то умилялся, кто-то откровенно подшучивал, но обиженных не было. — Интересно, это потому что он так ко всем относится? Или только ко мне?

Где-то на заднем плане продолжалась перепалка: — Да ты хоть знаешь, кто мой отец?! — Твоя мама тебе не рассказала? Реборн вздохнул. Здесь действительно было шумно. Очень шумно. И он вдруг понял, почему Скалл так легко переключается между раздражителями — если не фильтровать этот поток, можно сойти с ума. — Тебя хотел увидеть, — ответил он просто. Снова улюлюканье. — Ну и украсть. Мы неделю не виделись. — Ой, — Скалл прижал ладони к лицу, и даже сквозь пальцы было видно, как он покраснел. — Прости, пожалуйста! Я совсем потерялся во времени! Здесь столько всего… — Не страшно, — Реборн мягко убрал его руки от лица. — Идём? Скалл просиял. Кивнул. Схватил его за руку и потащил куда-то в сторону гаражей, даже не попрощавшись с окружающими. Впрочем, те, кажется, и не ждали — перепалка уже переключилась на новую тему, и присутствие босса никого особо не волновало. Реборн позволил себя увести. И уже почти расслабился, как вдруг краем глаза заметил в толпе женщину. Она стояла чуть поодаль, не участвуя в общем шуме, и смотрела прямо на него. Взгляд был спокойным, но внимательным — слишком внимательным для случайного зрителя. И Реборн узнал её. Сердце пропустило удар.

Только не сейчас, — подумал он, чувствуя, как напряжение возвращается.

***

Кармилла. Она стояла, скрестив руки на груди, и наблюдала за ним с тем особенным выражением, которое Реборн помнил до сих пор — смесь иронии и лёгкой горечи. Судя по той небрежности с которой она носила обмундирование и держала шлем в руках — в Каркассе она давно. Судя по взгляду на Облако — очень давно. Кармилла не из тех, кто будет молчать, если считает, что кто-то из её близких может пострадать. А Скалл… Скалл был для неё близким. — Реборн, — она подошла, остановилась в паре шагов, даже не взглянув на улюлюканье вокруг. — Поговорить надо. — О чём? — спросил мужчина, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Она усмехнулась. Коротко, без тепла: — Не прикидывайся дураком. Ты знаешь, о чём. Кармилла перевела взгляд на Скалла. Тот замер, чувствуя напряжение, но не вмешивался — только сжал руку Реборна чуть крепче. — Я в Каркассе давно, — сказала она негромко, но отчётливо. — Скалла знаю почти с самого начала. И он мне… дорог. По-своему. — Она помолчала. — Поэтому когда я узнала, что вы вместе, у меня были сомнения. Большие сомнения. Да и сейчас есть, чего скрывать? Реборн молчал. Спорить было бессмысленно — его история говорила сама за себя. — Я помню, как всё закончилось у нас, — продолжила Кармилла, и в голосе её мелькнула та самая горечь. — Ты был честен. Я это ценю. Но честность не отменяет того, что после тебя остаётся… пустота. Скалл рядом с ним вздрогнул. Чуть заметно, но Реборн почувствовал. — И я боялась, что Скалл получит то же самое, — Кармилла посмотрела прямо в глаза киллеру. — Что ты просто добавишь его в свою коллекцию, а потом выбросишь, когда надоест. Тишина повисла между ними. Даже шум вокруг, кажется, стих — или просто Реборн перестал его слышать. — Но потом я посмотрела на вас, — голос женщины дрогнул, смягчился. — На то, как ты на него смотришь. Как он на тебя смотрит. И… я не дура. Я вижу разницу. Она шагнула ближе. Один шаг. Второй: — Поэтому я скажу тебе только одно, Реборн, — её голос стал тише, но твёрже. — Хоть что-то в своей жизни ты наконец сделал правильно. Она усмехнулась — уже не холодно, а почти по-дружески: — Не облажайся. И, не дожидаясь ответа, Кармилла развернулась и направилась обратно в толпу. На ходу она поймала взгляд Скалла и подмигнула ему — коротко, ободряюще. Скалл выдохнул. Только сейчас Реборн понял, что Облако всё это время даже не дышал: — Ну и нервы у твоих бывших, — выдохнул Скалл, когда Кармилла скрылась в толпе. — Я чуть инфаркт не получил. — Я тоже, — признался Реборн неожиданно честно. Он ожидал чего-то похожего на методы Бьянки, что может разрушить абсолютно все. Однако… все прошло не слишком плохо. Скалл посмотрел на него. Долго. А потом улыбнулся — той самой улыбкой, ради которой Реборн готов был горы свернуть. Солнце ткнулся головой в чужую макушку, словно огромный кот: — Пошли уже. А то Джентиле опять начнёт слать фотки. — У него есть такая привычка? — Ты даже не представляешь. Они направились к гаражам, и Реборн поймал себя на мысли, что впервые за долгое время ему не хочется оглядываться. Прошлое осталось там. Впереди было только будущее. С Скаллом.

***

Гараж встретил их запахом масла, бензина и металла — тем особенным запахом, который для Скалла пах домом. Здесь, среди мотоциклов и запчастей, он чувствовал себя в своей стихии. Реборн же чувствовал себя… гостем. Но гостем желанным. Скалл опустился на корточки у одного из байков, проверяя что-то, и Реборн просто стоял рядом, наблюдая. В тишине, которая больше не была неловкой, слышалось только тихое позвякивание инструментов: — Знаешь, — вдруг сказал Скалл, не оборачиваясь, — я тут подумал… Мы столько лет были рядом, но по-настоящему узнавать друг друга начали только сейчас. И я всё время ловлю себя на мысли, что боюсь. Реборн напрягся: — Чего? Скалл выпрямился, повернулся к нему. В фиолетовых глазах плескалась такая уязвимость, что у киллера перехватило дыхание: — Всех этих женщин, — тихо сказал Скалл. — Бьянки, Кармиллу, других, о которых я даже не знаю. Ты был с ними. Ты был… близок. А я… я даже не знаю, как это — быть с мужчиной. Я вообще ни с кем не был так долго, что уже забыл, как это — когда тебя кто-то хочет. Реборн молчал, чувствуя, как внутри закипает знакомая боль. Не от обиды — от понимания: — Я… — голос киллера сел. Он прокашлялся. — Я не знаю, чего ждать. Я никогда не умел этого — просто быть с кем-то. Не как с партнёром по заданию, не как с любовницей на одну ночь. А просто… быть. Скалл смотрел на него с таким пониманием, что это было почти невыносимо: — Я тоже не умею, — тихо признался каскадер. — Я умею быть каскадёром, умею рисковать жизнью, умею принимать в семью всех подряд, не глядя на лица. А как быть с тем, кого любишь… — он замялся. — Я боюсь, Реборн. Боюсь, что для тебя я стану просто очередной галочкой. Что однажды ты проснёшься и поймёшь, что я тебе наскучил, как надоедали те женщины, с которыми ты даже не целовался. Что ты уйдёшь так же легко, как приходил к ним. Эти слова резанули сильнее, чем любой выпад Джентиле. Реборн перехватил руку Скалла, сжимая её так, словно боялся, что тот исчезнет: — Никогда, — выдохнул он. — Слышишь? Никогда. С ними… с ними было не так. Я не позволял им касаться меня по-настоящему. Я не позволял себе чувствовать. А с тобой… — он запнулся, подбирая слова, но потом просто сказал то, что было в сердце. — С тобой я даже свою мать впервые заставил замолчать. В своей голове. Скалл моргнул, не сразу поняв. А потом до него дошло: — Ах, да. Что именно она тебе сказала? Реборн не ответил. Просто стоял, сжимая его руку, и смотрел куда-то в сторону, на блестящие хромированные детали мотоциклов. Скалл видел, как дрогнули его ресницы, как напряглась челюсть. Лучший в мире киллер, человек, которого боялась вся мафия, сейчас выглядел как ребёнок, которого однажды недолюбили так сильно, что это сломало что-то внутри навсегда: — Она сказала, что не хотела меня, — голос Реборна звучал глухо, словно издалека. — Мне было пять. Я просто хотел, чтобы она меня обняла. А она посмотрела… так, будто я был ошибкой. Мусором, который нужно выкинуть. Скалл перехватил инициативу. Он шагнул вперёд и сам обнял Реборна, крепко, как мог только он — со всей своей облачной невесомостью и неожиданной силой: — Ты не ошибка, — прошептал он куда-то в грудь мужчины. — Слышишь? Ты — он замялся. — Может и не лучшее, что случалось со мной в этом чёртовом мире мафии, но несомненно важное. И если ты боишься, что однажды я передумаю, то знай: я не умею передумывать. Я умею только принимать. И я принял тебя. Всего. С твоей матерью в голове и с твоим Пламенем в сердце. Реборн замер. А потом, медленно, словно боясь спугнуть, обнял его в ответ. И простоял так долго, вдыхая запах машинного масла и чего-то тёплого, домашнего, что исходило от Скалла. Это было похоже на исцеление. Крошечное, хрупкое, но настоящее.

***

Они не заметили, как в гараже появились зрители. — Ну всё, сейчас расплачется, — громким шёпотом сообщил Джентиле, выглядывая из-за старого пикапа. — Я даже телефон достал. Для истории. — Джентиле, заткнись, — беззлобно огрызнулась Абигейл, стоящая рядом с ним. — Дай им минуту. — Я им дал уже пять минут, — возразил Смертник. — Между прочим, я тут главный по соулмейтству. Я имею право контролировать качество. — Ты главный по созданию проблем, — фыркнул Занзас, прислонившись к стене. Он старательно делал вид, что его вообще здесь нет, но периодически бросал быстрые взгляды на обнимающуюся пару. Дино прятался за спиной главы Варии, нервно улыбаясь и молясь, чтобы Реборн его не заметил. — Идите к чёрту, — донёсся голос Реборна, не размыкающего объятий. — Я занят. — Ооо, он даже не матерится, — восхитился Джентиле. — Скалл, он точно болен. Тащи его к Верде, пусть вскрытие покажет, подменили ли нашего киллера или это просто любовь так на мозги влияет. Скалл рассмеялся — звонко, счастливо, и этот смех разбил остатки напряжения в воздухе. Он отстранился от Реборна ровно настолько, чтобы взглянуть ему в глаза: — Знаешь, — сказал он тихо, только для них двоих. — у меня две семьи. И обе — полные психи. — Ты только что описал нашу жизнь, — усмехнулся Реборн, и в его глазах впервые за долгое время не было ни тени той старой боли. Там было тепло. Просто тепло. Позже, когда они сидели на крыльце особняка и пили уже остывший чай, глядя на закат, Скалл вдруг спросил: — А если у нас не получится? Если мы не справимся со всем этим? С мафией, с Каркассой, с твоими демонами и моими тараканами в голове? Реборн долго молчал, глядя на багровое небо: — Тогда мы разобьёмся, — наконец сказал он. — Но, каскадёр, ты же знаешь: главное в трюке — уметь падать. И вставать. И пробовать снова. Скалл улыбнулся и ткнулся носом ему в плечо: — Семпай, ты стал таким сентиментальным. Стареешь. — Я тебя сейчас сброшу с крыльца. — Попробуй. Я бессмертный. Их смех разнёсся над вечерним лесом, а где-то в кустах Джентиле снова щёлкал камерой, бормоча про «историческую ценность кадров» и прикидывая, сколько фотографий можно будет отправить Реборну с подписью «А вот тут вы милуетесь. Без меня». Внутри особняка Вайпер пересчитывал выручку от последнего задания, Верде чертил новые схемы, а Колонелло и Лар, наконец, просто сидели на кухне и пили чай, как старые друзья, которым больше не нужно ничего друг от друга, кроме этого тихого понимания. Мир мафии продолжал вращаться. Но в этом маленьком уголке леса, в компании самых опасных и самых дорогих людей, двое наконец-то перестали бояться. Хотя бы на эту ночь.