Пролог

Ночь в лесах Страны Огня была не просто отсутствием солнца; это была живая, дышащая субстанция, густая и тягучая, как деготь. Воздух, еще хранящий дневную влажную жару, был напоен ароматами влажной земли, гниющих листьев и цветущей ночной фиалки. Свет луны, холодный и отстраненный, лишь скупо пробивался сквозь переплетение вековых крон, рассыпая по мшистой почве призрачные серебристые блики, больше похожие на разлитую ртуть. Тишина стояла не абсолютная — её нарушали шелест ползущей по стволу многоножки, далекий уханье совы, треск ломаемой ветки под чьей-то невидимой лапой. Но это была тишина ожидания. Лес затаился, чувствуя приближение грозы, что была куда опаснее любой природной стихии. Первым появился он — человек с глазами, хранящими бездну прошлого, взгляд которого мог заморозить кровь. Итачи Учиха ступил на поляну бесшумно, словно его ноги не касались земли. Его черный плащ с красными облаками, символом организации «Акацуки», почти сливался с темнотой, и лишь бледное лицо, неподвижное, как маска, отражало лунный свет. Он не оглядывался, не изучал местность привычным взглядом опытного шиноби. Он просто стоял, погруженный в свои мысли, в тот вечный внутренний диалог, партнером в котором была лишь тяжесть совершённого выбора и призрак младшего брата. Его руки, спрятанные в широких рукавах, были расслаблены, но каждый мускул в его теле был готов к мгновенному движению. Он был тишиной, облеченной в плоть, и предвестником бури. Вслед за ним из-за гигантского валуна, окутанного папоротниками, возникла массивная фигура Кисаме Хошигаки. Его шаги, в отличие от шагов Итачи, были тяжелыми, уверенными, слышным в ночи топотом. Он нес на плече свою монструозную ширайкен, Сэмэхада, завёрнутую в бинты. Чудовищный меч слегка шевелился, издавая тихое, похожее на храп, урчание, чувствуя чужеродный чакру в округе. — Слишком тихо сегодня, Итачи-сан, — голос Кисаме, хриплый и грубый, разорвал тишину, но не нарушил её, а скорее вписался в неё, как ещё один низкий звук ночи. — Рыбы не клюют. Надеюсь, собрание будет не таким скучным. Итачи не ответил, лишь слегка повернул голову, и Кисаме, усмехнувшись, замолчал, привыкший к молчаливости напарника. Одним за другим они материализовались из теней, эти живые катастрофы, носители хаоса. Лидер, Пейн, вернее, его тело под именем Яхико, с холодными, лишенными эмоций глазами риннегана. Его присутствие давило на пространство, наполняя поляну ощущением неоспоримого авторитета и безжалостной цели. Рядом, почти неотделимо от него, возникла Конан. Её светло-голубые волосы, цвета утреннего льда, казались неестественно ярким пятном в море черного и багрового. Она не говорила ни слова, её бумажные цветы, спрятанные в складках плаща, были неподвижны. В её взгляде, устремленном куда-то вдаль, читалась не столько отстраненность, сколько глубокая, хроническая усталость, печать пути, пройденного бок о бок с болью и потерей. С противоположной стороны, с легким шелестом шелков, появился Сасори, скрытый в своем вечном марионеточном теле — оболочке «Хируко». Движения его были механически точны, лишены малейшего изъяна или живой неуклюжести. Глаза-линзы смотрели на мир без интереса, лишь оценивая окружающих как потенциальный материал. Вслед за ним, с громким вздохом и недовольной гримасой, приземлился Дейдара. — Лес, хм, — проворчал он, отряхивая несуществующую пыль с плаща. — Слишком много зелени и никакого вдохновения. Настоящее искусство должно быть зрелищным, оно требует простора, хм! — Твое искусство — всего лишь мимолетный взрыв, — сухо, без интонации, парировал Сасори. — Истинная красота вечна. Как кукла. Последними пришли Хидан, громко ругаясь, спотыкаясь о корни, и одетый в полую марионетку из трёх тел Какузу, молча терпевший своего болтливого напарника. — Чёртовы деревья! Чёртова Страна Огня! Идиотское собрание в идиотское время! Дзацу, когда это уже кончится? Я должен вознести молитву Джашину! — Заткнись, — буркнул Какузу, его зеленые глаза-щелки метались по поляне, бегло оценивая стоимость голов каждого присутствующего. — Или я сдам твое тело за вознаграждение, чтобы возместить ущерб от твоей болтовни. Они собрались, семь столпов надвигающегося бедствия. Их аура, смесь убийственного хладнокровия, мании величия, религиозного фанатизма и холодной расчетливости, изменила саму атмосферу места. Воздух стал гуще, тяжелее дышать. Даже ночные звуки стихли, будто все живые существа в ужасе прижались к земле. Пейн начал говорить. Его голос был ровным, металлическим, лишенным тепла. Он говорил о планах, о хвостатых зверях, о стычках с шиноби Листа и Песка, о необходимости усилить давление, чтобы воды мировой политики закипели. Итачи слушал, внутренне оставаясь в стороне, его ум анализировал каждое слово, ища двойное дно, скрытые приказы. Кисаме зевнул, поскреб зубами рукоять Сэмэхады. Дейдара мямлил что-то о «супрематическом взрыве как высшей форме дипломатии», на что Сасори отвечал ледяными, отточенными фразами. Хидан ковырял в ухе серпом, явно скучая. И никто из них, абсолютно никто, не заметил Наблюдателя. Он был частью леса. Частью этой ночи. Его чакра, подавленная до почти нулевого уровня, сливалась с ритмом жизни гигантского дерева, на чьей могучей ветке, на головокружительной высоте, он замер в абсолютной неподвижности. Его одежда — потертый, выцветший от времени и непогоды комплект шиноби серо-зеленых оттенков — делала его неотличимым от коры и мха. Лицо, юное, но состаренное не годами, а чем-то иным, было скрыто тенью капюшона и полоской ткани, повязанной ниже глаз. Лишь узкая щель для взгляда. И в этом взгляде горел холодный, немеркнущий огонь. Не ярость, не азарт охотника. Это была тихая, всепоглощающая решимость. Адская, ледяная убеждённость. Он смотрел на них, на этих монстров в человеческом облике, и в его груди, под грудной клеткой, там, где должно биться сердце, лишь ныла та самая, старая, душевная рана. Она никогда не заживала. Она была его двигателем, его топливом, его единственной истиной. И лес вокруг — эти деревья, эти тропы, этот воздух — был не просто территорией. Это был его дом. Единственное, что у него осталось после Того Дня. А они пришли сюда, осквернили его своим присутствием, своим грязным заговором. Как и тогда. Как они тогда. Его план был прост и изощрен, как лезвие. Он не был самоуверенным глупцом, чтобы бросаться на всех сразу. Он был иглой. Тихой, невидимой, смертоносной иглой, которая должна была медленно, неотвратимо выкачивать из них чувство безопасности, вселять червяка сомнения и страха в их железные сердца. Он работал над этой ловушкой несколько дней. Взрывные печати, искусно вплетенные в узоры корней, спрятанные под слоем опавшей листвы, замаскированные под древесные наросты. Каждая — произведение искусства сапёрного дела, срабатывающая не на давление, а на специфический всплеск чужеродной чакры, который он вот-вот спровоцирует. Их взрывная мощь была рассчитана не на уничтожение — уничтожить таких существ сразу было утопией. Она была рассчитана на хаос, на ослепляющую вспышку, на клубы едкого, удушливого дыма, в котором растворяются формы и притупляются чувства. На мгновение дезориентации. На одно единственное, нужное ему мгновение. Его пальцы, обтянутые тонкой, не стесняющей движений кожей, скользнули к скрытому механизму на левом запястье. Изобретение его собственных долгих, одиноких тренировок. Наручный клинок. Пружинный механизм бесшумен, лезвие из особого сплава, матовое, не дающее бликов, длиной в ладонь. Оно выдвигалось и задвигалось обратно одним движением мизинца. Оружие последнего аргумента. Оружие тишины. Внизу разговор приближался к концу. Пейн отдавал последние распоряжения. Итачи повернулся, готовясь уйти. Конан сделала шаг назад, её голубые волосы колыхнулись. Это был момент. Он нажал скрытую печать на ветке, активировав детонатор. Мир вспыхнул. Не грохот, а скорее оглушительный, сдавленный хлопок, разорвавший тишину, за которым последовала ослепительная белизна. Одна за другой, с микросекундными интервалами, сработали шесть печатей по периметру поляны. Не огненный шар, а сфокусированные столбы адского пламени, рвущиеся в небо, и волны горячего, спрессованного воздуха, сбивающие с ног. Земля содрогнулась. Взметнулся лесной мусор, смешанный с клубами густого, серо-белого дыма, химически обработанного, чтобы жечь глаза и горло, глушащего обоняние и звук. Внизу начался мгновенный, вышколенный хаос. — Засада! — рявкнул Кисаме, уже крутя Сэмэхаду перед собой. — Искусство, хм! — взвизгнул Дейдара, отпрыгивая. Хидан заорал что-то нечленораздельное, смешанное с молитвой. Пейн остался недвижим, его риннеган яростно вращался, пытаясь пронзить пелену дыма. Итачи моментально активировал шарингана, его глаза метнулись, анализируя угрозу, но дым был слишком плотен, даже для его всевидящего взора. Именно в этот миг, в эпицентре хаоса, когда все внимание было приковано к периметру, к возможной атаке извне, Тору Мицуя совершил невозможное. Он не прыгнул с дерева. Он просто исчез с ветки и материализовался внутри дымовой завесы, рядом с Конан, используя технику телепортации, столь отточенную, что она не оставляла и следа чакры. Он был тенью внутри тени. Конан, инстинктивно начавшая превращать свое тело в бумажные листы для защиты, на долю секунды запоздала. Её глаза, широко раскрытые от неожиданности, мелькнули перед ним. В них он увидел не страх, а скорее удивление, вспышку детской растерянности на усталом лице. Этого мгновения хватило. Его левая рука с молниеносной, отработанной до автоматизма точностью выполнила три движения. Первое: короткий, режущий взмах наручным клинком. Лезвие, холодное и острое, прошло по её шее, как по маслу, перерезав сонную артерию. Тёплая струя брызнула на его рукав, не издав ни звука. Второе: тот же клинок, не меняя траектории, описал короткую дугу и вонзился в её левый глаз, глухо хрустнув. Третье: правая рука, уже державшая кунай, который он извлёк из ножен в тот же миг, что и прыгнул, провела им по её лицу — один жесткий, глубокий, растягивающийся рез от одного уголка рта до другого, под самыми скулами. Улыбка Кутисакэ-онно. Печать абсолютного, презрительного издевательства. Всё заняло менее двух секунд. Без звука. Без слова. Без всплеска враждебной чакры. Только мягкий, почти не слышный шелест разрезаемой плоти и ткани. Затем он исчез. Растворился в клубящемся дыме так же бесшумно, как и появился, оставив после себя лишь свой страшный автограф. Дым под действием ветра начал медленно, неохотно рассеиваться. Пламя на печатях угасло так же быстро, как и вспыхнуло, оставив после себя лишь обгорелые круги на земле и смрад гари. Члены Акацуки, приведшие себя в боевую готовность, стояли спиной к спине, ожидая атаки. Но атаки не последовало. Была только тишина, вернувшаяся, но теперь отягощенная новым, леденящим смыслом. Первым тело увидел Какузу. Его меркантильный взгляд, искавший возможный ущерб, упал на фигуру, лежащую на коленях в центре поляны. — Хм, — произнес он без эмоций. — Кажется, нашлись расходы. Все обернулись. И ужас, настоящий, первобытный ужас, впервые за долгие годы сковал этих циников, этих вершителей судеб. Это был не ужас перед смертью — они слишком часто её сеяли. Это был ужас перед способом. Перед абсолютной, немыслимой наглостью и жестокостью этого способа. Конан лежала, точнее, полусидела, склонившись набок. Её светло-голубые волосы были забрызганы алым. Широкая, жуткая улыбка, вырезанная на её лице, казалась криком, застывшим в вечном молчании. Пустая, кровавая впадина на месте левого глаза смотрела в никуда. Пятно на шее быстро расползалось по ткани её плаща, окрашивая красные облака в ещё более тёмный, багровый цвет. Наступила мертвая тишина. Даже Хидан не произнес ни слова, его фанатичная уверенность дала трещину. Дейдара замер с открытым ртом, его представление об «искусстве» внезапно столкнулось с чем-то настолько отвратительным и личным, что не находило названия. Сасори смотрел на тело не как на человека, а как на испорченную, не подлежащую ремонту куклу, и в его механическом взгляде промелькнуло что-то, отдаленно напоминающее интерес. Кисаме сжал рукоять меча так, что костяшки побелели. Пейн продолжал смотреть, но в его обычно пустых глазах бушевала настоящая буря: ярость, холодное недоумение и, возможно, тень того самого страха. Итачи был единственным, кто внешне остался спокоен. Но его шаринган вращался с бешеной скоростью, записывая каждую деталь, каждый изгиб раны, каждый брызг, анализируя, ища логику, след, хоть что-то. Внутри же, глубоко внутри, где жила его истинная сущность, что-то сжалось в ледяной ком. Кто-то нарушил правила их игры. Кто-то действовал не как шиноби, не как воин, даже не как убийца. А как призрак. Как воплощение личной мести, настолько сильной, что она перевешивала страх перед всей организацией «Акацуки». Это меняло всё. И в этот же самый момент, за полмили отсюда, на верхушке сосны, трое ниндзя в масках животных из отряда «Анбу» Скрытого Листа замерли в оцепенении, наблюдая в приборы ночного видения. Они видели вспышки, видели дым, и, когда дым рассеялся, они увидели это. Самый старший из них, с маской барсука, жестом приказал остальным не двигаться. Его рука слегка дрожала. Он увидел не просто убийство. Он увидел послание. И ему нужно было немедленно доложить об этом. Только Хокаге могла решить, что делать с информацией о том, что в мире появилась сила, способная так обращаться с членами «Акацуки». --- В кабинете Пятой Хокаге, Цунаде, царила тревожная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня в камине и нервным постукиванием её пальцев по дереву стола. Перед ней стояли Шизуне, держащая на плече свиток и свирепого вида свинку Тон-Тон, Какаши Хатаке с вечно-ленивой, но теперь напряженной позой, Майто Гай, чья обычная бодрость сменилась серьезностью, и Юхи Куренай, чей взгляд был полон тревоги. — «Белый призрак смерти», — медленно проговорила Цунаде, перечитывая донесение «Анбу». — Слухи ходили, но чтобы так… На их же территории. Одну из них. — Она откинулась на спинку кресла, закрыв глаза. Перед ней всплыло обезображенное лицо Конан с донесения. Даже ей, видевшей все ужасы войны, стало не по себе. — Уровень скрытности, жестокости и точности говорит о невероятно опасном противнике, — голос Какаши был ровным, но в нём слышалось напряжение. — Он не воюет с ними. Он их… казнит. И наслаждается этим. — Это вызов для всей нашей юности! Но вызов, исходящий от тьмы! — воскликнул Гай, но без привычного огня. — Проблема в том, — добавила Шизуне, — что мы не знаем его целей. Уничтожив «Акацуки», он может обратиться против деревень. Или у него свои счёты. Но его методы… Они посеют панику везде. — Нам нужна информация, — решительно сказала Цунаде, открыв глаза. Её взгляд стал твёрдым, как сталь. — И усиление обороны. Мы не можем позволить этому призраку бродить у наших границ или, что хуже, проникнуть в деревню. Мы поднимаем молодое поколение. Им нужен опыт, но нам нужны глаза и уши повсюду. Она быстро составила приказ. Команда Какаши: Наруто Узумаки, Сакура Харуно и Сай. Их сила, решимость и уникальные навыки слежки. Команда Гая: Рок Ли, Неджи Хьюга и Тен-Тен. Невероятная скорость, всевидящий взгляд хьюга и арсенал оружия. Команда Куренай: Кибa Инузука, Шино Абураме и Хината Хьюга. Следопыты, тактики и ещё одна пара бякугана для наблюдения. — Они будут работать на периметре, — объявила Цунаде. — Наблюдать, докладывать, избегая прямого контакта как с «Акацуки», так и с этим… призраком. Мы должны понять, кто он и чего хочет. Пока он охотится на них, он косвенно наш союзник. Но я не доверяю тени, которая режет так тихо. В ту же ночь отряды были подняты по тревоге. Наруто, всё ещё мечтавший о поимке Итачи, теперь столкнулся с новой, необъяснимой угрозой. Рок Ли клялся защитить всех от любой опасности. Неджи и Хината, активировав свои бякуганы, чувствовали далёкое, зловещее эхо того, что произошло в лесу. Лес, который был теперь не просто массивом деревьев, а ареной для таинственной, безмолвной войны, где главным действующим лицом был юноша-ассасин с ледяным сердцем и клинком, жаждущим отмщения за рану, которая никогда не переставала кровоточить. А далеко в том самом лесу, стоя на ветке и глядя в сторону, где остались потрясенные члены «Акацуки» и тело его первой громкой жертвы, Тору Мицуя наконец медленно задвинул свой наручной клинок обратно в скрытый паз. Кровь Конан уже засохла на его рукаве темным пятном. Он не чувствовал триумфа. Не чувствовал ничего, кроме глухого, знакомого холода внутри и тихого шепота той самой раны. Это был только первый шаг. Первый громкий удар колокола, возвещающего начало его личной войны. Войны одного против всех. Войны призрака, у которого не осталось ничего, кроме боли и леса, который он назвал домом. И он не собирался останавливаться.