Глава 4. Эхо в пустых залах.

После разрыва Дони не замкнулся в комнате. Это было бы слишком просто. Нет, он сделал хуже — он превратился в собственную тень. Он приходил на Совет, стоял за плечом Денетора, но его шутки исчезли. Он отвечал односложно. Его алые волосы, которые раньше были вызовом всему миру, теперь были гладко зачесаны и стянуты в унылый хвост. Даже цвет их, казалось, потускнел. Город гудел. Версии разрыва множились, как грибы после дождя. «Она застала его с девкой из порта», — шептались на кухнях. «Он проиграл ее в карты князю Дол Амрота», — врали конюхи. «Она беременна от лорда Хурина», — шипели самые грязные языки. Правду знали трое: Акса, Фарамир и Боромир. Акса заперлась в архивах и не выходила. Говорили, она распродает свои украшения. Лахерон ходил с довольным видом, но старался не попадаться на глаза Наместнику. Фарамир... Фарамир страдал. Его сердце разрывалось между эгоистичной радостью: «Она его бросила! У меня есть шанс!» и жгучей ненавистью к себе за эту радость. Он видел, как гаснет Дони, и понимал, что никакой «шанс» не стоит этой агонии. Боромир действовал, как привык — прямо и грубо. На пятый день после разрыва он ворвался в казарму к Дони с двумя бутылками Дорвинионского. — Пей, — приказал он, усаживаясь на стул напротив лежащего на койке рыцаря. — Не хочу, — буркнул Дони, глядя в потолок. — Я не спрашивал. — Боромир зубами вытащил пробку и сунул бутылку Дони в руку. — Пей, или я позову Фарамира, и мы будем петь тебе колыбельные дуэтом. Дони скривился, но глотнул. Через час он был пьян. Не весел — пьяная тоска хуже трезвой. Он сидел на полу, прислонившись спиной к койке, и крутил в пальцах проклятое кольцо. — Она сказала, что я громкий, — бормотал он. — Я... я думал, это мой дар. Мой смех, мои крики. Я думал, я заставляю этот каменный мешок чувствовать хоть что-то. А оказывается, я просто... шум. Помеха. Боромир сидел рядом и молчал, давая ему выговориться. — Знаешь, что самое хреновое? — Дони поднял мутные глаза на друга. — Я ведь ее не виню. Она права. Я лезу на рожон. Я бешу Хурина. Я спорю с Денетором. Меня убьют, Боромир. Не орки, не враги Гондора. Меня убьют свои. За то, что я слишком... я. — И что? — спросил Боромир. — Ты перестанешь быть собой? Дони долго молчал, а потом покачал головой. — Нет. Потому что если я перестану, я умру еще раньше. От тоски. Но и быть таким... я больше никого не хочу калечить своей... яркостью. Боромир посмотрел на друга долгим взглядом. А потом сказал то, что Фарамир никогда бы не осмелился произнести вслух: — Ты не калечишь, Дони. Ты лечишь. Просто Аксе нужен был чай с травами, а ты — нож для метания. Ты разрезал ее уютный мирок, и она испугалась крови. Но есть те, кому нужен именно нож. Кто задыхается в своей правильности и мечтает, чтобы кто-то вспорол эту клетку и сказал: «Дыши, дурак». — Это кто же? — хмыкнул Дони, делая еще глоток. Боромир не ответил. Он лишь выразительно посмотрел на дверь, за которой только что промелькнула тень Фарамира, пришедшего проведать больного, но не решившегося войти.