Часть 1

Он вернулся к сцене так, как возвращаются к жизни безнадежно больные после долгой борьбы — с энтузиазмом, жаждой и рвением, но в тоже время и с осторожностью. Давая себе привыкнуть к своему новому миру. Его команда проделала огромную работу. Его собирали заново — слой за слоем, как сложную декорацию перед премьерой. Он сильно похудел. Настолько , что иногда, под определенными ракурсами, это выглядело пугающе. Изнурительные, максимально ненавистные ему тренировки, пробежки, правильное питание и частые консультации с нутрициологами. Этого казалось не достаточно. Не команде и не специалистам.., а отражению в зеркале, ненависть к которому не хотела уходить. Оно побудило прибегнуть к методам, которые общество не одобряло публично, но тихо пользовалось в стороне. Нездоровым, беспощадным, вызывающим бесконечное количество побочных эффектов. В ход пошли таблетки. Они ускоряли метаболизм, давали ясность и лёгкость, одновременно с дрожью в пальцах. Сердце билось чаще, а сон, с каждым днём становившийся всё более поверхностным, нарушался приступами тревоги. Следующими на очереди стали инъекции, подавляющие аппетит. Раньше — до очищенной от наркотиков крови, превышение суточной нормы калорий не казалось чем то удивительным. Это вошло в привычку, от которой стало трудно отвязаться. Теперь же.. еда стала обязанностью, а не желанием. Иногда он ловил себя на том, что за весь день съел один лишь протеиновый батончик, или немного фруктов. Лишний вес, отёки, следы бессонных ночей и неправильных решений — всё это осталось в прошлом. Пластические хирурги работали тщательно и долго: подтяжка лица, шеи, коррекция овала, шлифовка кожи. Лицо стало почти безупречно гладким — слишком идеальным, почти безжизненно пластиковым, как у дорогой коллекционной куклы. Но идеальность имела цену, настолько высокую, что порой задаёшься вопросом — стоит ли оно того? Прошло всего около трёх недель с последней операции. Первые дни после лифтинга он почти не узнавал себя. Отёк был сильным, тяжёлым, как маска, превращающая лицо в гротескное месиво. Кожа тянула — особенно по линии швов. Спать приходилось ровно, только на спине, чтобы не создавать проблем при заживлении. Любое неосторожное движение отзывалось тупой ноющей болью, оставляя за собой ощущение, будто отдельные части кожи перетянуты плотными нитями. В первые сутки говорить почти не разрешалось — мимика должна была быть минимальной. Ни смеха, ни широкой улыбки. Даже зевать приходилось осторожно. На коже — компрессионная повязка, плотная, фиксирующая, напоминающая о каждом миллиметре вмешательства. Под ней — швы, тонкие, аккуратные, только начавшие заживать. На третий день начали появляться синяки — тёмные пятна, уходящие в фиолетовый и жёлтый. Они спускались по шее, прятались под воротником футболки. Он смотрел на себя в зеркало и видел не глянцевую обложку, а хрупкость, повреждённость, вместо былого устрашающего образа. Лицо казалось чужим. И это пугало больше боли. Реабилитация стала новой дисциплиной. Полный отказ от алкоголя — окончательный. Ни капли. Никаких стимуляторов, никаких срывов. Его организм и так пережил слишком многое… Детокс, терапия, работа с психологом, ежедневные встречи с куратором реабилитационного центра. Он научился проживать тревогу без привычных ему способов. Не пытался отчаянно заглушить голос собственного разума. Учился снова чувствовать — трезво, полноценно. Физиотерапия началась на второй неделе: мягкий лимфодренаж, аппаратные процедуры для ускорения заживления, холодные компрессы. Косметолог следила за состоянием швов, назначала специальные кремы и маски с регенерирующим эффектом. Ему запретили солнце, спорт, перелёты, долгие разговоры, стресс и активную работу мимики. Отёк постепенно сходил, но лицо всё ещё оставалось немного припухшим. Синяки начинали светлеть, но до полного восстановления оставалось месяцев пять — не меньше. Шрамы ещё были розоватыми, едва заметными под линией волос и за ушами, но он знал о них. Чувствовал их, когда проводил пальцами по коже. Чувствительность возвращалась постепенно. Не на всех участках лица можно было ощутить собственное касание. Это вызывало диссонанс и лёгкое волнение. Не чувствовать собственной кожи… Порой это выбивало из реальности. Он почти никуда не выходил. Дом стал его убежищем и одновременно клеткой. Показываться в таком виде не стоило — публика жестока к несовершенству, особенно когда ждёт триумфального возвращения или провала. Лучше дождаться полного заживления. Увидеть собственными глазами, как меняется его облик, формируя новое, не имеющее недостатков лицо. Это было испытанием ни менее чем для десятка людей. Для тех, кто не сдался, для тех, кто до последнего верил и приложил руку к модернизированному проекту, носившему имя «Мэрилин Мэнсон». Вивьен бросила все свои дела сразу же, ни пропустив ни единой мысли о том, чтобы отказаться. Она пришла к нему — без лишних слов и громких заявлений. Чтобы поддержать. Чтобы не заставлять проходить весь этот тернистый, адский путь в одиночку. Между ними никогда не было романтической драмы, скорее — крепкая, проверенная дружба. Вив постоянно шутила над ним, вставляла свои фирменные подколы в фразы, скрашивая болезненные дни. Но при всём своём чувстве юмора строго следила за тем, чтобы он вовремя принимал лекарства и делал все процедуры. Она вошла в гостиную, держа телефон в руках. Высокая, худощавая девушка, с синими, походившими на морские волны, заколотыми маленьким крабом волосами. Одетая в длинную, широкую черную футболку с логотипом какой-то метал группы, которая полностью скрывала силуэт её тела. Джинсы на ней были такого же безразмерного фасона и цвета. Брайан сидел на диване, в мягком худи с капюшоном, скрывающем линию швов у висков. Свет из окна подчёркивал появившуюся четкую линию скулы, которая стала ещё заметнее, после почти полного исчезновения отеков. — Звонили ребятки из лейбла. Тебе нашли стилиста. Даже несколько, как я поняла. Надеюсь, они не подерутся, — усмехнулась Вивьен, бросив на него внимательный взгляд. Он невзначай провёл рукой по щеке —словно проверяя, насколько быстро возвращается чувствительность. Мэнсон кивнул, не позволяя себе широкой улыбки или ответного смешка. — Я перезвоню немного позже. Голос ещё звучал тише, чем раньше. Бережно. Но в нём с каждым днём всё чаще появлялась твёрдость — та самая, с которой обычно выходят на сцену. Он ещё не был готов показаться миру. Но он был ближе к этому, чем когда-либо за последние годы, проведенные в дали от публики. Прервав раздумья, и сменив эмоцию с сосредоточенно-меланхлличной на нечто более сентиментальное, Брайан поднялся и медленно подошёл к Вивьен. — Спасибо, что ты здесь, — произнёс он тихо, почти хрипло. Наверное подсознательно осознавая, что не может вспомнить никого, кто сделал бы так же. Оставил бы все свои дела чтобы пол года года наблюдать за восстановлением другого человека, ничего не получая за это в замен.. Брайан обнял её — бережно, чтобы не доставить дискомфорта ни себе, ни ей. Движение было аккуратным, словно он боялся повредить не только заживающую кожу, но и сам момент. Вив не любила тактильность. Она обычно уклонялась от лишних объятий, отшучивалась, предпочитая иронию вместо сантиментов. Но сейчас не отстранилась. Обняла в ответ и дружески похлопала по спине. — Ну само собой я тут, — фыркнула она. — Иначе за полгода сидения дома ты бы тут один с ума сошёл. Да и тем более ты только месяц назад лежал в больнице весь в швах и три дня практически не шевелился. А сейчас всё окей. Уже намного лучше. Хотяяя… — Вивьен замолчала на полуслове, и сделала задумчивую гримасу, подняв брови и закатив глаза. — Учитывая то, как быстро садится твоя социальная батарейка, может ты и нашёл в этом своеобразный кайф. Он усмехнулся, но улыбка была кроткой — слишком активные эмоции всё ещё отзывались тянущим чувством вдоль линии швов. — Ну и если я не буду следить, — продолжала она, — я уверена, что ты проебёшься и забудешь нанести какой-нибудь заживляющий крем и ещё гору всего, что тебе прописали. Тем более, кто же ещё, как ни я, будет прикалываться над тем, что тебе сейчас можно спать только в самом неудобном положении в мире, и над тем, что ты питаешься практически одними смузи. Как Кайли Дженнер, ей богу. Она засмеялась. — И пока шрамы не зажили, можно косплеить Фредди Крюгера. Правда, чутка опухшего. Он тяжело вздохнул и сжал губы в улыбке— осторожно, чтобы не спровоцировать натяжение кожи. — Очень смешно, — пробормотал Брайан, но в глазах мелькнула благодарность. Он посмотрел на Вивьен. — Я правда рад твоему присутствию, — повторил он уже спокойнее. Она закатила глаза. — Да знаю я. Не начинай опять сентиментальную часть. Я не привыкла что тебя тянет на обнимашки Он сделал шаг назад, и повернулся к окну. Свет подчёркивал его резкие черты — новые, более чёткие. В нём снова читался тот самый холодный сценический образ, только сейчас без грима и костюма. — Ещё пару месяцев, — тихо сказал он. — И можно будет выходить. — Ещё пару месяцев — и ты перестанешь выглядеть как Франкенштейн, — парировала она. Мэнсон усмехнулся. Он посмотрел на неё иначе — без привычной иронии. — Серьёзно… я не не знаю как тебя благодарить, Вив. Ты сделала столько, что я даже не могу описать словами… Голос был тихим и хриплым, искренним до неловкости. — Я знаю, что большую часть времени я чертовски неуправляемый, но… — он замолчал, подбирая слова. Изливать душу доводилось не часто, поэтому хотелось сделать правильно. — Я не знаю, что бы я делал без тебя сейчас, Вив... Ты единственная, кто понимает, через что я прохожу и не испытывает показательной жалости из вежливости. Кто не воспринимает меня как «проект» и не хочет поиметь с меня денег. Кто понимает меня так, как никто другой… Он на секунду отвёл взгляд, будто подобная откровенность давалась ему тяжелее, чем операция. — Мне повезло, что ты есть в моей жизни. Никогда не забывай об этом. Как бы я ни ныл и ни жаловался, я чертовски признателен тебе. Всегда. Вивьен улыбнулась — по-настоящему, тепло. Редкий момент, когда она позволяла себе не прятаться за сарказмом. — Нет проблем, Брайан. Всегда пожалуйста. Ты молодец, что держишься. Столько пройти за пару лет — это сильно. Он едва заметно поморщился. Воспоминания вспыхнули быстро: больничные стены, реабилитационный центр, пустые бутылки, разбросанные по комнате, которые когда-то были нормой, хейт в комментариях, фотографии папарацци, где он выглядел сломленным. — Кошмар… хорошо, что это уже позади, — усмехнулся он, мотнув головой. — Ага, — подхватила она. — Но то, что теперь тебе можно есть только салаты, ебаный сельдерей и ещё всякие полезные штуки — это, конечно, по-лузерски. Она рассмеялась, довольная собственным каламбуром. Он закатил глаза, но на губах появилась тень улыбки. — Я ненавижу сельдерей. — Я знаю. Ты ненавидишь вообще всё, что полезно. — Я ненавижу спорт, — поправил он сухо. — И беговые дорожки. И людей, которые говорят "кардио — это удовольствие". — Кардио - это определенно пытка. — подтвердила Вив, на мгновение замолчав. Но все же результаты оно принесло. Ты же не хочешь сказать, что скучаешь по своему прежнему образу жизни? — прищурилась она, сделав взгляд по лисьему хитрым. Брайан покачал головой. — Нет. По этому — нет. — Отрезал он чётко. Тренировки для него всегда были вынужденной мерой. Мэнсон в принципе никогда не был фанатом зала. Металл, зеркала, запах резины и пота — всё это казалось чужим и даже мерзким. Он занимался не потому, что любил движение, а потому что так требовали обстоятельства, к которым он пришёл при помощи цепочки собственных решений. Хейт аудитории был громче любого тренера. Комментарии о «спившемся», «расплывшемся», «потерявшем форму» наркомане, впивались в голову сильнее, чем боль в мышцах после растяжки. И где-то между злобой и стыдом родилось упрямство. Брайан не мог смириться с тем, что человек, живший по принципу «испугай мир первым, прежде чем он испугает тебя», теперь прогибался и чувствовал себя с каждым днём все более неуверенным. Терял точёный сценический образ Мэрилина Мэнсона, давая слабости, и отсутствию силы воли вырваться наружу. Тренировался, потому что должен был. Потому что здоровье больше не позволяло игнорировать сигналы. Потому что сцена требовала выносливости. Настоящих шоу, а не пьяных криков отчаявшегося человека. И потому что в зеркале он хотел видеть контроль, а не хаос. Видеть себя, а не то, что от себя осталось. — Зато, теперь из всех существующих наркотиков, ты теперь можешь употреблять только кофе — невинно, но с подколом утвердила Вив. Он скривился. — Ты же знаешь, я не пью кофе. — Естественно. Ты же у нас эстет. Тебе подавай чёрную воду без кофеина и без радости. — Травяной чай, — сухо уточнил он. — О, простите. Его величество травяной чай. — Девушка вновь засмеялась, и ответила с улыбкой, и демоническими огоньками в глазах. — Ну ладно, чай мне тоже нравится Вивьен прошла в ванную и вернулась с маленькой баночкой крема. — Давай, садись. Будем наносить "фэшн-люксовую" уходовую косметику на твоё новое, дорогое личико. — она обвела глазами потолок и закусила краешек губы, будто пытаясь передразнить собеседника. Мэнсон послушно опустился на диван, даже не пытаясь противостоять тому, что возможно бы без труда мог выполнить самостоятельно. В этом тоже было что-то новое — раньше он редко кому позволял так за собой ухаживать. Девушка села рядом. Она аккуратно убрала волосы с его виска, легким движением заправив их за ухо. Он едва заметно напрягся, когда её пальцы коснулись линии шва. — Всё ещё тянет? — спросила Вив уже без шуток. — Утром было сильнее. Я просто стараюсь пока не трогать лишний раз... — Это нормально. Нервы потихоньку восстанавливаются. Было бы куда хуже, если бы ты совсем ничего не ощущал. Она осторожно наносила тонкий слой заживляющего крема, нежно дотрагиваясь пальцами лица. Кожа блестела в свете лампы. Мэнсон смотрел в сторону, чтобы не видеть отражения в тёмном экране телевизора. А Вив… Вив смотрела на него. Но не в глаза, глаз избегала. Она будто бы и выполняла работу и занималась чем то своим одновременно. Витала в мыслях, но от мира не отключалась, активно участвуя в диалоге. Вивьен наносила крем дольше, чем могла бы. Намеренно или нет, знать ей одной. — Странное чувство, — тихо произнёс он задумчиво. — Я столько лет носил косметику, грим, линзы. А сейчас… будто лицо впервые по-настоящему моё. И я боюсь его испортить. Вив усмехнулась мягче, чем обычно. — Поверь, испортить его сложнее, чем ты думаешь. Даже не знаю какой бы макияж тебе не пошёл. Он вдохнул глубже. Отёк почти сошёл, но лёгкая плотность под скулами всё ещё напоминала о вмешательстве. Иногда лицо казалось слишком гладким, слишком новым — как фарфор до первого скола. — Ещё чуть-чуть , и я снова начну чувствовать себя полноценно… — Ещё чуть-чуть — и ты сможешь есть что-то кроме "здорового рациона страданий". — Я не просил быть фитнес-иконой, — пробормотал он. — Ну... до фитнес иконы ещё далеко, да тебе и не надо. — Вив улыбнулась. — Зато аудитория будет довольна. И твоя печень, — подмигнула она. Он тихо рассмеялся — осторожно, но уже без боли. В комнате повисло спокойствие. Не драматичное, не напряжённое — просто тёплое. Он прошёл через боль, через реабилитацию, через ненависть к собственному отражению и вынужденные тренировки, которые казались наказанием. Но сейчас, сидя на диване с перемазанным цветочным кремом лицом и подколами Вивьен со всех сторон, он впервые за долгое время чувствовал не давление, а устойчивость. Уверенность, вместо постоянной тревоги. И, возможно, именно это было настоящим камбэком. Брайан обнял Вив без объяснений, снова. Просто потому что захотелось. Потому что так решила душа, и эмоции, которые на это подталкивали. Вив казалась ему такой надёжной… с ней страх и волнение всегда пропадало. Она будто бы знала и умела всё, хотя возможно тоже делала это впервые. — Эй эй, аккуратнее! Смотри не смажь там ничего — проворчала девушка, театрально изображая, что противостоит объятию. Вив прикрыла глаза. На мгновение. Он пах хлопком и цветочной сладостью, которой также пахли и её ладони, напоминая что то свежее и солнечное. Она вдохнула, рвано. Будто легкие отказывались принимать кислород. Невзначай, практически не касаясь, провела рукой по спине, чувствуя подушечками пальцев тепло. Сердце пропустило удар. Лёгкая дрожь прошлась по телу. Вивьен почувствовала его подбородок на своем плече и встрепенувшись отстранилась. — Ну всё, всё, сколько можно Брайан? Я не плюшевая игрушка для сна. — ответила девушка со смешком и саркастичной улыбкой, выставив ладони перед собой, будто сдается сопернику. — Лучше выбери фильм. И умоляю, только не артхаус… — Вив состроила страдальческую мину, но тут же её глаза заискрились, когда она продолжила — А потом нас ждёт ещё один раунд монополии. Хочу обставить тебя снова. Мне нравится что ты не можешь изображать гримасу злости, пока все мышцы не восстановились.

***

Их совместная жизнь складывалась из мелочей — тихих, забавных, почти незаметных со стороны. Вив практически всегда просыпалась раньше. Девушке нравилось вставать с рассветом, даже если легла она поздно. Ловить первые солнечные лучи, пробивающиеся сквозь плотные шторы и смотреть как мир просыпается вместе с ней. Она передвигалась по дому тихо. Не только потому что старалась не разбудить друга, ей просто хотелось насладиться моментом. Вивьен заваривала себе кофе, как выражался Брайан: «самый крепкий на свете», отламливала себе несколько долек темного шоколада, что-то готовила, и тихо напевала под нос какие-то попсовые песни. Мэнсон же предпочитал проспать завтрак. Он лежал запутавшись в одеяле практически до полудня, и появлялся на кухне только тогда, когда небесное светило почти достигало высшей точки — растрёпанный и сонный, в чёрной футболке, которую Вив периодически заимствовала, и уже считала своей. — Доброе утро, принц тьмы, — говорила она, не оборачиваясь, сквозя сарказмом. — Ваше величество изволило проснуться? — Я работал ночью, — тянул он хрипло. — Ты смотрел трёхчасовой чёрно-белый фильм о чьих то там страданиях… Он невозмутимо наливал себе воду и отвечал, с принятием того, что этот жанр не для Вивьен. — Это исследование человеческой природы и сознания. — Это пытка. Она тяжело вздыхала каждый раз, когда он выбирал что-то «о высоком искусстве». Садилась рядом на диван, заворачивалась в плед и терпела. Минут через сорок начинала тихо комментировать происходящее: — Он уже пять минут молчит и смотрит в стену. — Это экзистенциальная пауза. — А мне кажется сценаристу было просто впадлу писать диалог. Брайан делал вид, что не слышит, но уголки губ всё равно предательски подрагивали. На кухне у них была своя война. Вив не любила готовить. Её раздражал сам процесс — резать, мыть, смешивать. Но смузи для него она делала почти каждый день. Фрукты, ягоды, зелень. Она ворчала на блендер, как будто он лично её оскорбил. — Если эта штука опять застрянет, я выкину её в сад, — заявляла она. Он прислонялся к дверному косяку и с любопытством наблюдал. — Ты же могла бы не делать это. Она пожимала плечами. — Могла бы. И больше ничего не объясняла. У неё были свои заморочки по этому поводу… Иногда, нарезая сельдерей, она внезапно замирала, поднимала палочку, как шпагу, и торжественно объявляла: — Защищайся! И прежде чем он успевал ответить, уже шла на него, размахивая «оружием». Он хватал вторую палочку и принимал вызов. Они бегали по кухне, осторожно огибая стол, смеялись, сталкивались плечами и задевая посуду. Вив могла вдруг начать жонглировать яблоками, нарочито серьёзно, будто выступает на арене. — Аплодисменты, пожалуйста, — требовала она. — Это самое странное цирковое шоу, которое я видел, — отвечал он. — Ты просто завидуешь моему таланту, так и скажи. В итоге смузи всё равно оказывался в стакане. Она ставила его перед ним с деланным безразличием, хотя до этого с максимальной внимательностью вырезала звездочки из фруктов, чтобы повесить на край стакана. — Пей свою зелёную жижу. Он пил. Без споров. Вечерами они играли в настольные игры. Вив почти всегда выигрывала. Она запоминала ходы, просчитывала варианты, делала вид, что действует хаотично, а потом внезапно переворачивала всю партию. — Ты жульничаешь, — обвинял он. — Я просто гений, — парировала она. — Это почти одно и то же… — Брайан смотрел на кучку чёрных фигур рядом с доской, которые пару минут назад находились на его части поля. — Ха-ха, просто смирись что шахматы не твое и признай поражение. — произнесла Вивьен с гордым, победным выражением лица. Она часто таскала его футболки, худи, рубашки. Вещи выглядели на ней слегка большими, но Вив это ни грамма не смущало. В них она ходила по дому, закатывая рукава, подвязывая и подгибая одежду как ей хотелось. — Это моя, — замечал он. — Была, — поправляла она спокойно, улыбнувшись и подняв бровь. Иногда они просто выходили в сад. в основном вечером. Без разговоров. Садились на ступеньки, смотрели на траву, на облака. На закрывающиеся бутоны цветов, летящих над двором птиц и медленно проявляющиеся звезды. Это походило на творческий армагеддон — красивый, хаотичный, живущей своей жизнью. Дом то и дело превращался в мастерскую, студию, типографию и склад одновременно. На столах лежали кисти, провода, блокноты, открытые тюбики краски, распечатки макетов, книги об искусстве, рассыпанные мармеладки и леденцы Вивьен. В воздухе перемешивались запахи бумаги, акрила и свежесваренного чая. Вив работала постоянно. Её профессия включала только удаленную работу, и как человек редко выходящий в общество, она это безумно ценила. Девушка была иллюстратором, графическим дизайнером, фоторедактором и мастерским художником. Иногда она сидела рядом с ним на диване, в наушниках, уткнувшись в планшет, быстро скользя стилусом по экрану. Иногда до темноты щёлкала клавишами ноутбука у себя в комнате, сосредоточенная, со скрюченной до состояния креветки спиной, выверяя в своих творениях мельчайшие, незаметные нюансы, не дававшие покоя её перфекционизму, будто от этого зависел мир. Брайан наблюдал за ней украдкой. Бывало, она вдруг откладывала технику и доставала свой скетчбук. Она постоянно носила его с собой. На протяжении многих лет их знакомства, Вив всегда имела тетрадь или записную книжку — потёртую, с закладками из случайных бумажек. Тогда она почти не поднимала глаз. Рука двигалась уверенно, быстро, будто знала форму и мельчайшие детали заранее. Он предполагал, что она рисует по памяти. Или из головы. Но уверен быть не мог. Вив никогда не показывала рисунки из личного блокнота. — Что там? — однажды спросил он. Она закрыла страницу ладонью. — Ничего. И этого было достаточно. Она могла работать чем угодно. Масло, акварель, акрил, пастель — всё подчинялось её руке. Но больше всего она любила простой угольный или грифельный карандаш. Чёрный след на белой бумаге. Минимум цвета, максимум формы. Её штрих был мягким, учитывал каждый блик и тень. Брайан предпочитал акварель. Полупрозрачные пятна, растекающиеся границы. Он тянулся к сюрреализму, к деформированным фигурам, к символам и странным композициям, вдохновляясь искусством Сальвадора Дали. Его рисунки были более интуитивными, метафорическими, иногда нарочито неровными, как будто он позволял воде и кисти решать за него. В доме была мастерская. Уютная светлая комната, с большим окном, полками, заставленными различными материалами, и всем, что только необходимо. Так то это было рабочее пространство Брайана, но чаще его занимала Вив. Она работала там часами, не замечая времени. Пол устилали капли краски, тюбики и баночки, карандаши, стаканчики с цветной водой. Он никогда не возражал. Иногда просто проходил мимо двери и видел её хрупкий, но уверенный силуэт перед мольбертом, сконцентрированную, с собранными в хвост волосами. Вив немного пританцовывала песне в наушниках, и притопывала ногой в ритм. Руки — по локоть в акриле. Пальцы в пятнах цвета. Она выходила оттуда уставшая, чумазая, но довольная. — Не смотри так, — говорила она, замечая его взгляд. — Как? — Как будто я только что нарисовала Мону Лизу. —Уверен, твоя картина ни капли не уступает, — спокойно отвечал он. Они не всегда проводили всё время вместе. И в этом тоже была гармония. Брайан мог сидеть за столом с блокнотом, писать тексты для будущих песен, рифмовать слова, вычёркивать, и снова писать. Иногда идеи приходили внезапно — фраза, образ, строчка. Он записывал их на всём, что попадалось под руку: на обрывках листочков, в блокноте, на салфетках, на полях старых распечаток. В карманах его курток всегда находились смятые бумажки с набросками и разными записями. С названиями уличных вывесок, цитатами со стен исторических зданий, игры слов… Иногда они работали в одной комнате — молча. Она за планшетом, он с ручкой и бумагой. Тишина не была тяжёлой. В ней слышалось только царапанье карандаша, лёгкий стук клавиш и его тихое бормотание, когда он проверял ритм строки вслух. Брайан поднимал взгляд — и видел её руки, постоянно испачканные краской и практически не отмывающиеся из-за частого использования. Она могла, не глядя, потянуться за чашкой, оставить цветной отпечаток пальца на керамике, и даже не заметить. И в этих параллельных занятиях было что-то почти интимное. Не обязательство быть рядом каждую минуту, а возможность делить пространство, не нарушая границ. Иногда он подходил к мольберту, рассматривал её работу со стороны. Иногда она заглядывала в его блокнот и молча читала строки, ничего не комментируя. Только кивала — или слегка хмурилась. Дом жил их ритмом: периодами сосредоточенной тишины, вспышками вдохновения, случайными спорами о композиции и смысле. Творчество заполняло комнаты, ложилось на пол, оседало на подоконниках вместе с пылью, глупыми комедиями и бессмысленными мультиками, душевными разговорами, страницами любимых книг. Ни смотря на сложность, это время было уникальным. Никто из них за всю жизнь не чувствовал себя свободнее, чем сейчас, даже учитывая то, что все происходило в белых стенах двухэтажного домика в Глендейле.

***

Пять совместных месяцев. Сегодня Вивьен легла спать раньше обычного. Этот день её утомил. За стеной ещё слышались редкие шаги, приглушённый звук закрывающейся двери, но в её комнате было темно. Тишина в персональных стенах Вивьен была неподвижная, звенящая. Девушка выключила свет, не оставив ни ночника, ни экрана — только тонкую полоску лунного света, пробивавшуюся сквозь щель между шторами. Днём она была прежней — собранной, спокойной, с лёгкой насмешкой в голосе. Та, что шутит, выигрывает партии, спорит о кино, рисует, заботится, Выполняет свои рабочие заказы. Та, у которой всё под контролем. Ночью контроль ослабевал. Оголял трещины её сильной личности. Вив лежала на белых простынях просторной кровати, обняв подушку всеми конечностями, будто это единственное, что удерживает её от падения. Тело напряжено, пальцы вцепились в ткань. Синие волосы рассыпались в разные стороны, лицо скрыто в тени. Слёзы текли тихо. Без всхлипов, без звука. Она научилась плакать так, чтобы никто не услышал. Выдавало лишь сбившиеся дыхание… Сердце ныло — не резко, не трагично, а глухо и постоянно. Как будто внутри что-то медленно затягивалось туже с каждым днём. Как колючая проволока, которая своими шипами стала до крови царапать кожу. Мысли ходили по кругу, цеплялись одна за другую и собирались в большую рваную паутину. Она не позволяла себе произносить их вслух. Даже в собственном сознании старалась формулировать аккуратно, будто слова могли стать слишком реальными. Её привязанность росла незаметно — годами, наслаиваясь и образуя тяжелый пласт эмоций. Сейчас она ощущалась физически: давящей, тёплой, болезненной. Не требующей ничего взамен, но от этого не менее всеобъемлющей. Она даже не рассчитывала. Не строила ожиданий. Не ревновала. Не намекала. В этом не было смысла. Вивьен просто была рядом. И в горе и в радости. Шла бок о бок и на вершину и на дно. И именно это «рядом» иногда резало сильнее всего. Вив никогда не показывала слабость. Её улыбка была естественной, спокойствие — выученным и доведённым до автоматизма. Люди видели в ней устойчивость, даже холодность. Никто не видел этой темноты, в которой она лежала сейчас. Не знал о сколах на её доспехах. У неё действительно не было никого. Ни семьи, ни родственников. Детский дом научил её главному — не думать, что кто-то придёт и останется. Быть всегда начеку, чтобы нож не вставили в спину. Рассчитывать только на себя, потому что людям глубоко плевать на других, и не стоит ожидать от кого-то помощи. Она вырастила себя сама. Построила карьеру, характер, привычки. Свыклась с тем, что положиться она может лишь на собственные способности. И всё же, лежа в темноте, она чувствовала это одиночество почти материально. Оно не кричало. Оно просто было — пустая холодная материя внутри грудной клетки. Лунный свет мягко касался её скулы, оставляя серебристый отблеск на ресницах. Слёзы высыхали сами. Дыхание постепенно выравнивалось. Она сильнее прижала к себе подушку, свернулась в позе эмбриона, как будто возвращаясь туда, где можно быть маленькой и ранимой. И так, в полной тишине, в компании мрачных мыслей, Вивьен наконец позволила себе уснуть.

***

Мэнсон закончил работать далеко за полночь. Последняя строчка легла на бумагу неровно, с нажимом. Он перечитал её вслух — тихо, проверяя насколько она вписывается в контекст. Слова отозвались правильно. В комнате пахло чернилами и старой бумагой, за окном — густая ночь. Спать не хотелось. В голове роилось слишком много мыслей. О будущем. О возвращении. О том, что через месяц всё закончится — их странное, временное существование под одной крышей. Мысль об этом неприятно царапала. Брайан старался не представлять её слишком чётко, отгонять, но она упорно возвращалась. Они никогда в жизни не проводили так много времени вместе. И с ней было спокойно. Спокойствие не означало тишину — они могли спорить, смеяться, перебрасываться колкостями. Но рядом с Вив навязчивые тёмные размышления словно отступали на шаг. Те самые, что обычно шептали ночью, давили, разрастались. С Вивьен хотелось работать. Хотелось бесконечно творить — писать, рисовать, придумывать. Идеи приходили легче, будто воздух в доме был, насыщеннее и абстрактнее. Он встал из-за стола, прошёл по коридору. Пол под ногами слегка поскрипывал. Дом спал. Остановился у её комнаты. Глубокая ночь. Дверь закрыта. Мэнсон икогда не нарушал её личного пространства. Это было негласным правилом. У каждого — своя территория, свои стены. Он уважал это. Но сегодня что-то дрогнуло. Рука легла на ручку. Он медленно повернул её, стараясь не издать ни звука. Дверь открылась мягко. Комната была погружена в темноту, только полоска неяркого света от окна падала на кровать. Брайан сделал несколько шагов вперёд, почти неслышно. Она спала. Лежала на боку, сжав подушку обеими руками, будто защищая что-то хрупкое. Ресницы едва заметно подрагивали. Лицо расслабленное — без привычной иронии, без контроля. Он вдруг понял, что не видел её такой. Даже дома она всегда оставалась собранной. В леггинсах или джинсах. Летом — в шортах поверх плотных колготок. Платья и юбки отсутствовали как класс. Закрытые топы с длинными рукавами, пиджаки, кожаные куртки, костюмы. Слои ткани, словно невидимая броня. Сейчас на ней были штаны и футболка — своя, не его. И всё равно она не позволяла себе большего. Даже ночью. Мысль скользнула неожиданно: ему ни разу не довелось видеть её полностью. Не в буквальном смысле — а без этих слоёв. Без защиты. Что-то внутри не позволило отвести взгляд. Не желание. Не любопытство. А странное, тихое чувство, похожее на осознание расстояния, которое существовало между ними всегда — даже когда они сидели плечом к плечу. Брайан подошёл ближе и осторожно накрыл её одеялом. Движение было медленным, почти благоговейным. Он боялся разбудить её, нарушить этот хрупкий покой. Вив не пошевелилась. Только дыхание стало глубже. Он ещё секунду стоял, вглядываясь в её фигуру в полумраке, будто пытался запомнить этот момент. Потом тихо развернулся и вышел, прикрыв дверь так же осторожно, как открыл. Коридор встретил его прохладой и тишиной. Мэнсон вернулся в свою комнату медленно, будто боялся расплескать то состояние, в котором только что побывал. Дверь тихо закрылась за спиной. В доме снова воцарилась ночь — плотная, почти вязкая. Он сел на край кровати, провёл рукой по своим черным волосам, порядком отросшим за это время, задержал дыхание. Перед глазами всё ещё стояла её фигура в свете луны, погружённая в царство Морфея. Подушка. Сжатые плечи. Эта привычка спать в одежде. Почему? Мысль не давала покоя. Он всегда уважал её границы. Никогда не задавал лишних вопросов. Вив не любила говорить о прошлом — и он не настаивал. Но сейчас, стоя в полутьме собственной комнаты, Брайан вдруг остро почувствовал, сколько в ней недосказанного. Сколько слоёв и граней. Вивьен казалась сильной — и была сильной. Спокойной, уравновешенной, рациональной. Но там, под этой устойчивостью, явно что-то пряталось. Он видел это в мелочах: в том, как она никогда не засыпала первой, если в доме были гости. В том, как всегда закрывала за собой дверь, даже если в этом не было нужды, но отчаянное желание защиты этого требовало. В том, как редко позволяла прикосновениям задерживаться дольше секунды. И сегодня — в том, как крепко она держала подушку. Ему стало тесно в груди. Брайан лёг на спину и уставился в потолок. Через месяц она уедет. Дом снова станет слишком большим. Слишком тихим. Без её шагов по утрам. Без её тихого напевания под нос, длинных сериалов с огромным сюжетом, которые она включала после его фильмов «для элитарного общества», и с упоением смотрела. Без шуршания страниц её скетчбука, футболок, пахнущих черничными духами и морозной свежестью, передразниваний и пародий, попыток спеть его песни и повторить движения, которые Мэнсон делал на сцене. Без её заботливых напоминаний выпить таблетки или сделать перерыв от работы, когда он слишком долго сидел за блокнотом… Брайан представил утро без неё — и внутри всё неприятно сжалось. С Вив было спокойно. Это было почти пугающе — насколько спокойно. С ней не нужно было играть роль, держать образ, быть громче или острее. Он мог молчать — и это не становилось неловкостью. И вдруг он поймал себя на мысли, от которой стало сложно дышать: он привыкает. Привыкает к её присутствию. К её голосу в соседней комнате. К ощущению, что кто-то есть — не из-за обязательств, не из-за сцены, не из-за выгоды. Просто есть. Мэнсон перевернулся на бок, закрыл глаза. Что будет через месяц? Всё вернётся к прежнему ритму? Отдалённые встречи, редкие звонки, общие проекты на расстоянии? Он снова будет видеть её эпизодами, как раньше? Почему эта перспектива казалась почти потерей? Брайан вспомнил, как она пожимала плечами, когда он спрашивал, зачем делает для него смузи. Как молча читала его тексты, не хваля и не критикуя, а просто оставаясь рядом. Как делала себе макияж, вырисовывая фигурные стрелки с мелкими деталями. Находила в шкафах элементы его сценических костюмов и обязательно примеряла. И как жить не могла без сладкого, из-за чего на столах всегда были яркие блестящие упаковки всякого сахарного нечто. Вспомнил, как только что видел её спящую — свернувшуюся, будто защищающуюся от чего-то невидимого. В голове мелькнуло тихое, осторожное предложение о том, что возможно ей тоже не так просто… Он не привык думать о себе через призму кого-то другого. Не привык зависеть. Не привык хотеть, чтобы кто-то остался. Но сейчас, в этой ночной тишине, Брайан впервые позволил себе признать — он не хочет, чтобы это заканчивалось. Не так. Дыхание постепенно выровнялось. Мысли стали тише. Он всё ещё не знал, что с ними делать — с этим новым, непривычным ощущением привязанности, которое не было ни страстью, ни одержимостью. Оно было спокойным. Тёплым. Почти домашним. Он закрыл глаза окончательно и погрузился в сон.

***

Дни шли один за другим. В гостиной было тихо. Сквозь высокие окна лился теплый дневной свет, подсвечивая ряды книг в его небольшой личной библиотеке. Вив стояла у стеллажа, вытянувшись на носках. Пальцы почти касались корешка на самой верхней полке. — Чёрт… — тихо пробормотала она себе под нос. Ей не хватало буквально пары сантиметров. Она упрямо потянулась ещё выше, ладонью упираясь в полку пониже, пытаясь подцепить книгу ногтями. Корешок с тиснёными буквами упрямо оставался вне досягаемости — «Грозовой перевал». Она не услышала, как он подошёл. Брайан двигался почти бесшумно. Остановился позади, так близко, что их тени на полу слились в одну. Вив замерла раньше, чем он успел что-либо сказать. Почувствовала — не звук, а присутствие. Тепло за спиной. Он поднял руку над её плечом, почти касаясь её волос, и без усилия снял книгу с верхней полки. На секунду он не отступил. Стоял почти вплотную. Слишком близко для случайности. Его грудь едва касалась её спины, дыхание ощущалось у виска. — Вот, — произнёс он негромко. Она повернулась. И оказалась почти лицом к лицу с ним. В её светло-голубых глазах вспыхнуло удивление — чистое, неподготовленное. Будто её застали врасплох за каким то преступлением. Взгляд метнулся, но не вниз и не в сторону. Просто зафиксировался на нём. Случайно скользнул по глубокому, теплому взору его карих, обжигающих глаз. Девушка сглотнула. Ни один из них не сделал шаг назад. Комната вдруг стала слишком тихой. — Спасибо, — сказала Вив, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он протянул ей книгу, но не убрал руку сразу. Положил ладонь ей на плечо — легко, почти невесомо. И этого оказалось достаточно. Её глаза едва заметно забегали, дыхание сбилось. Сердце ударило быстрее — он не слышал этого, но видел, как напряглась линия её шеи. — Что же ты не попросила, если не достаёшь? — спросил он спокойно, почти мягко. Она моргнула. — Я… справилась бы, — коротко ответила Вивьен, с лёгкой хрипотцой, которую сама, вероятно, не заметила. Брайан чуть склонил голову, будто собирался что-то добавить. Но не стал. Она осторожно освободилась из-под его руки — не резко, не демонстративно. Просто сделала полшага в сторону, прижала книгу к груди. — Спасибо, — повторила она тише. И ушла. Села в кресло у окна, открыла первую страницу, будто ничего не произошло. Нога закинута на ногу, пальцы аккуратно держат край листа. Взгляд направлен в текст. Только страницы долго не переворачивались. Читала она теперь не книгу, а свои разбушевавшиеся размышления. А воздух между ними ещё некоторое время сохранял то напряжение, которое никто не решился назвать вслух. Он остался стоять у стеллажа, когда она ушла к окну. В руке всё ещё ощущался вес книги, хотя он уже отдал её. Пальцы помнили лёгкое касание её плеча — короткое, почти случайное. Но почему-то именно это прикосновение отозвалось внутри сильнее, чем он ожидал. Её тонкие, выпирающие косточки, гладкая кожа… Брайан смотрел ей вслед. Раньше он не замечал. Или не позволял себе замечать. Сегодня она показалась ему особенно красивой. Не в каком-то очевидном, броском смысле. Не так, как выглядят люди, когда стараются произвести впечатление. Всё было наоборот — в простоте, в сосредоточенности, в том, как она упрямо тянулась к верхней полке, не желая просить помощи. В её удивлении было что-то чистое. Без игры. Без сарказма. Он вспомнил выражение её лица, когда она обернулась. Светло-голубые глаза — обычно спокойные, даже холодноватые — в тот момент были открытыми, беззащитными, бездонными как море или безграничные небеса. И это воспоминание неожиданно отозвалось нежностью. Почему? Мэнсон опёрся плечом о стену, скрестил руки на груди. Раньше он видел в ней силу. Ум. Острый язык. Надёжность. Человека, который всегда справится. Но сегодня он заметил другое — едва уловимую хрупкость в паузе перед её ответом. «Я… справилась бы.» Она всегда справляется. Даже когда не обязана. Мысль почему-то зацепилась. Он перевёл взгляд на кресло у окна. Вивьен уже читала — по крайней мере, делала вид. Сидела, поджав одну ногу, сосредоточенная. И он вдруг вспомнил, как она всегда реагирует на интересные повороты сюжета. Поднимает брови, приоткрывает рот. Немного, едва заметно, но всегда одинаково. Потом губы сжимаются в тонкую линию — не от недовольства, а от концентрации. Иногда она чуть склоняет голову, как будто пытается рассмотреть мысль под другим углом. Он видел это десятки раз. И только сейчас понял, что запомнил. Почему он вообще запомнил такие детали? Он провёл рукой по подбородку, задумчиво. Её голос. Её привычка заправлять волосы за ухо, когда сосредоточена. То, как она морщит нос, если что-то кажется нелепым. Как щурится от яркого света. Как молчит — не неловко, а глубоко. Он поймал себя на том, что думает о ней не как о друге, не как о союзнике, не как о человеке, который просто временно живёт рядом. А как о… ком? Слово не находилось. Ему стало немного не по себе от собственной внимательности. Он привык анализировать музыку, тексты, сцены, людей, но не её…Тем более не её. Вивьен анализу никогда не поддавалась. Эту девушку нельзя прочесть просто так. Она как шедевры бедных художников. Под верхним слоем краски скрывала ещё несколько, доступных не всем. Почему сегодня всё ощущается иначе? Почему близость в несколько сантиметров выбила его из равновесия больше, чем любые откровенные разговоры? Брайан вспомнил, как она замерла, когда он подошёл сзади. Как дыхание стало чуть быстрее. Как её пальцы крепче сжали книгу. Это было не отстранение. Не раздражение. Это было… нечто живое. Он нахмурился, будто пытаясь решить сложную задачу. Может, это просто привычка. Слишком много времени вместе. Домашний уют притупляет границы. Или он просто переутомился. Или скучает по драме, и мозг пытается создать её там, где её нет. Да. Скорее всего. Просто скучает по драме… Мэнсон всегда умел рационализировать. И всё же, глядя на неё через комнату, он снова почувствовал ту же тёплую волну, которая накрыла его, когда она обернулась к нему у стеллажа. Вив перевернула страницу — и, как по сигналу, слегка подняла брови. Он невольно улыбнулся. Сам не понимая, что именно в этот момент изменилось.

***

Время утекало сквозь пальцы — как песок. Чем крепче сжимаешь, тем быстрее рассыпается. Швы на лице Брайана зажили аккуратно, без следа, словно их и не было. Ни тянущей боли, ни раздражения. Лицо — гладкое, спокойное, даже удивительно свежее. В сорок девять он выглядел лет на двадцать моложе, и это бесило Вив ровно настолько, насколько веселило. Она разглядывала его с показной придирчивостью — как эксперт в ломбарде, которому принесли подозрительно идеальный бриллиант. — Ммм… — протянула она, щурясь. — Подозрительно. Ни одного изъяна. Ты вообще живой? — Пока что, — сухо отозвался он. — Твою мать, — фыркнула Вив. — Ты теперь без проблем можешь затесаться в семействе Кардашьян, и никто даже не заметит подвоха. Она рассмеялась — легко, искренне, как будто сама удивлялась своим же шуткам. Брайан закатил глаза, но улыбнулся. — Отлично, я как раз мечтал стать чьей-нибудь сестрой. Он будет скучать по её подколам. По тому, как она умела разрядить любую серьёзность одной фразой. — Представляю, — пробормотал он. — Я в латексе, с идеальным контурингом и укладкой… — Стоп. Не продолжай. Мне нужно это… переварить, — Вив театрально приложила ладонь ко лбу. — Хотя, знаешь, ты бы там был самым нормальным. Брайан фыркнул. Тур приближался. Уже совсем скоро он снова станет Мэрилином Мэнсоном — с гримом, сценой с яркими софитами, огнями, тысячами лиц в темноте. Полгода дороги, перелётов, отелей, чужих городов. Он пригласил её. Конечно, пригласил. Сказал, что ждёт всегда. Что у неё пожизненный пропуск за кулисы. Предложил даже сходить вместе на пару мероприятий с красными дорожками. Хотя прекрасно знал — она вряд ли приедет. Вив терпеть не могла длинные перелёты и толпы напыщенных селебрити. — Ха-ха, ну уж нет, — она замотала головой. — Красные дорожки оставь себе. Я лучше буду смотреть с тобой тупые фильмы и решать закулисные вопросы. — Это самые скучные предложения, которые я когда-либо слышал, — заметил он. — Ну да, конечно. Мотаться по отелям и аэропортам шесть месяцев куда веселее. Вивьен в шутку ударила его по плечу. — Лузер. И подмигнула. Брайан поймал её взгляд и неожиданно подумал, что именно этого будет не хватать больше всего — простоты. Не сцены, не аплодисментов. А этих дурацких слов и лёгких ударов по плечу. — Так и быть, — продолжила Вив. — Схожу на парочку твоих концертов. Проверю, как ты там. У тебя ж теперь трезвый тур, да? Небось в гримёрке вместо чипсов будет нарезка овощей? — Очень смешно. — Морковка, сельдерей… — она мечтательно закатила глаза. — Да здравствует рок-н-ролл! — Ты невозможна, — он покачал головой, но уже смеялся. — Зато честно. — Вив вздохнула. — Ладно, ты молодец, я горжусь. Он на секунду стал серьёзнее. — Вив, без шуток,— сказал он тихо. — Я всегда буду рад видеть тебя на шоу. Всегда. Я не знаю как отблагодарить тебя за... за всё. Она замолчала. Улыбка стала мягче. — Простого спасибо будет достаточно. И это было правдой. Вивьен ничего не ждала. Время продолжало убегать. Тур приближался. Мир сужался до дат, маршрутов и списков дел. Дом опустел в тот же день, как она уехала. Не постепенно. Не «немного тише». А сразу — как будто выключили звук. Как если бы в Эдеме перестали петь птицы… Он всегда считал себя человеком, которому комфортно в одиночестве. Сцена — да, толпа — да. Но дом? Дом был убежищем. Местом, где можно снять маску — и в прямом, и в переносном смысле. Теперь это были просто стены. Пустые и ничего не значащие. Брайану предстояло жить одному всего неделю до вылета в первый город тура. Смешной срок. Семь дней — ничто. Он прожил почти пять десятков лет, пережил распады, гастроли, больницы, скандалы. Неделя — это даже не испытание. Но она тянулась словно вечность… вязкая, холодная субстанция… Он ловил себя на том, что оборачивается, чтобы что-то сказать. — Смотри, — начинал он вслух, а потом замирал. Смотреть было некому. Мэнсон проходил мимо своей мастерской, которую Вив оккупировала и по привычке заглядывал в щель двери. Раньше там был хаос — живой, творческий: кисти в стакане, пятна на полу и стенах, её вдохновленные черты… Теперь — одинокий мольберт. Тюбики краски, аккуратно сложенные по цветам, кисточки, разложенные по размеру. Баночка к баночке… после рисования Вивьен всегда всё оставляла в аккуратной, точной последовательности. Смотря на это, складывалось ощущение, будто она вот вот вернется. Просто ненадолго отошла, и сейчас возьмет холст, чтобы начать писать очередной шедевр. Брайан взял несколько ее картин, стоящих в углу, и расставил по всему дому. Он даже поймал себя на том, что включает музыку, которую терпеть не мог. Тейлор Свифт. Раньше Брайан иронизировал над этим. — Это что, гимн разбитым сердцам подростков? — фыркал он каждый раз, когда слышал её песни. А она подпевала, не обращая внимания, кружилась по кухне с чашкой своего отвратительного кофе и делала вид, что это величайшая поэзия века. Теперь он включал это сам. Не потому что внезапно полюбил поп. А потому что между строк слышал её голос. Идиотизм. Поймал себя на том, что стоит посреди комнаты и слушает припев, который знает наизусть против своей воли. — Прекрасно, Брайан, — пробормотал он. — Почти пятьдесят лет, а докатился до этого. Тишина в ответ была неумолимой. В шкафу он нашёл футболку, которую Вив носила в последний день перед отъездом. Не успела постирать — просто повесила на стул. Он взял её, не задумываясь. Ткань всё ещё хранила её запах — ягоды, что-то сладкое, почти конфетное. Лёгкое, но узнаваемое. Брайан сел на край кровати и надел её. Смешно. Футболка была немного перепачкана красной краской. И хоть она была его, ощущалась по-Вивьенски… Если бы кто-то сейчас увидел Мэрилина Мэнсона в поношенной грязной футболке его подруги, слушающего поп-песни, это разрушило бы пару легенд. И пусть. Он провёл ладонью по ткани, словно это могло заменить объятие. Хотелось просто прижать её к себе, даже зная о том, что Вив будет сопротивляться. Без слов. Без драматизма. Почувствовать тепло. Мэнсон переживал расставания. Знал, что такое потеря. Привык к дорогам и разлуке, к тому, что люди остаются в городах, а он летит дальше. Но это было другим. Это не было громким, разрушительным. Это было тихим. Пустым. Будто кто-то вырвал из него часть чего-то важного — не жизненно необходимого для дыхания, но критически нужного для тепла. Брайан стоял в гостиной и вдруг понял, что дом больше не кажется пристанищем. Он стал декорацией. Красивой, продуманной — но холодной. Через неделю Мэрилин снова выйдет на сцену. Свет ударит в глаза, толпа закричит, и всё станет привычным. Он снова будет тем, кем должен быть. Но сейчас, в этой тишине, он просто мужчина, который скучает… И это ощущение оказалось сильнее, чем можно было ожидать.

***

Новые города, новые сцены, люди, всё сменялось так быстро, будто съёмка на таймлапс. Шоу шли одно за другим — почти без пауз. И каждое было лучше предыдущего. Новые костюмы, более продуманные декорации, свет, который резал темноту идеально выверенными вспышками. Команда работала безупречно. Разношёрстная публика ликовала, как будто ждала именно этот вечер всю свою жизнь. И, черт возьми, это было потрясающе! Когда Мэнсон выходил в свет софитов, когда первые аккорды пробивали воздух,он чувствовал, как всё внутри встаёт на свои места. Сцена всегда была его естественной средой обитания. Там не нужно объяснять, кем ты являешься. Там ты просто есть, и поёшь людям о том, что считаешь важным. Признание — странная вещь. Для кого-то это пустота. Для него — топливо. Не наркотик, нет. Награда. Доказательство, что всё это имеет смысл, и проделанная работа не бесполезна. Что всё было не зря. Мэнсон видел, как люди в первых рядах поют каждое слово, скандируют его имя. Как кто-то плачет, тянет руки, будто если дотянется до него, получит небесное благословение. Вивьен звонила перед каждым концертом. Всегда. Иногда за двадцать минут до выхода. Иногда за час, когда он ещё сидел в гримёрке и смотрел в зеркало, нанося макияж. Телефон вибрировал, и Брайан уже знал — это она. — Ну что, звезда, — раздавался её воодушевленный голос. — Готов зажечь этот вечер? —Само собой, — отвечал он, глядя на своё отражение. — Не забудь дышать. Не торопись на первых песнях и самое главное… получай удовольствие, понял? Мэрилин усмехался. — Конечно Вив, обязательно. Она всегда говорила что-то мотивационное, но не пафосное. Без громких фраз. Просто коротко и по делу. — Помни, ты это умеешь лучше всех. Даже не думай переживать. И каждый раз перед тем, как повесить трубку: — Я в тебя верю. Сначала он ждал начала концерта из-за адреналина. Из-за толпы. Из-за того момента, когда занавес падает и зал взрывается криком. Теперь ловил себя на другом. Брайан ждал концерта, потому что знал — она позвонит. Эта мысль пришла неожиданно. Он сидел за кулисами в очередном городе, слушал, как публика с энтузиазмом кричит его имя, и вдруг понял, что последние двадцать минут думал не о сет-листе. Не о выходе. А о том, когда завибрирует телефон. Это было… опасно. Он скучал. И чем дальше шёл тур, тем яснее это становилось. С каждым днём сильнее. Это не было истеричным или разрушительным. Просто постоянное фоновое ощущение нехватки, неполноценности. Конечно Вивьен бы он в этом не признался. Брайану казалось, что она не воспримет эти слова в серьёз. Просто усмехнётся, как очередной шутке. Он почти слышал её голос. В дни перерывов между концертами становилось сложнее. Когда нет сцены, шума толпы, — остаётся только номер отеля и тишина. Он писал ей постоянно. Иногда что-то короткое: «Тут красивый вид из окна, думаю ты бы оценила». Иногда — фотографии странных интерьеров или нелепых рекламных вывесок, животных, которых он встречал на улице. Иногда просто: «Как ты?» Она отвечала практически сразу. Даже если была занята и выполняла заказы, быстро клацая клавишами ноутбука, — звук, который он теперь представлял слишком отчётливо. — «Не скучай там», — писала она. — и присылала какое нибудь смешное видео с котами. Брайан смотрел на экран и усмехался. «Конечно не скучаю», — печатал он в ответ. И удалял. Помнил, что Вив ложь не любила… Вместо этого отправлял: «Жду звонка перед шоу». И это было правдой. Сцена давала Мэнсону жизнь. Но её голос — давал ему опору. И чем дальше шёл тур, тем отчётливее он понимал: признание публики — величайшая награда, но есть вещи тише и важнее, которые не измеряются криком толпы.

***

Тишина гримёрки. Мэнсон сидел перед зеркалом. Свет ламп вокруг рамы был слишком ярким, заставляя щурится. Лицо в отражении — уставшее, с потёками размазанной косметики. Руки автоматически потянулись к ватным дискам. Смывать образ всегда было странным ритуалом. Слой за слоем Мэрилин Мэнсон исчезал, и в зеркале оставался просто Брайан Уорнер. Телефон лежал рядом. Экран вниз, но в поле зрения. Он перевернул его. Проверил время. В Калифорнии было уже слишком поздно. Палец завис над её именем в списке контактов. Как же сильно ему хотелось позвонить… Представление всплыло само собой: она берёт трубку, голос сонный, немного хриплый. — Ты вообще видел время? — бурчит она. — Нормальные люди спят. — Прости, — немного виноватым голосом отвечает он, сдерживая улыбку. — Если это не апокалипсис, то подожди до утра. И всё равно слушает. Всё равно остаётся на линии. От одной этой картинки сердце сжалось так резко, что пришлось сделать глубокий вдох. Брайан пустил телефон. Нет. Пусть спит. Руки вдруг начали подрагивать. Не от усталости. Не от адреналина — он уже схлынул. От мысли о ней. Это было нелепо. Он только что стоял перед сотнями, если не тысячами пищащих фанатов. Заставлял их прыгать в экстазе одним только своим видом. Но сейчас не знал куда себя деть в пустой комнате… Что-то внутри рвалось. Болело. Без громкой причины, без трагедии. Просто болезненная, острая нехватка. Мэрилин закрыл глаза, провёл ладонью по лицу — и почувствовал, как по щеке скатилась слеза, оставляя за собой едва заметный черный след от несмывшейся подводки. — Чёрт, — выдохнул он в пустоту. Стер её быстро, почти зло. Как будто кто-то мог это увидеть. Тишина в гримёрке была тяжелой, липкой. Слышно было только гул вентиляции и далёкие шаги коллег в коридоре. Снова посмотрел в зеркало. Без макияжа лицо казалось обнажённым, почти уязвимым. — Возьми себя в руки, — тихо сказал Брайан своему отражению. Но внутри всё вибрировало. Мелкий, противный озноб — будто тело не знало, куда деть напряжение. Как если бы ток не выключили полностью, а оставили фоновым разрядом под кожей. Он начал собираться механически. Сложить вещи. Застегнуть сумку. Проверить паспорт. Телефон — в карман. Нужно было ехать в аэропорт. Следующий город. Следующая сцена. А сейчас он стоял посреди гримёрки и чувствовал себя человеком, который просто хочет услышать знакомый голос. Снова взял телефон. Открыл чат. Напечатал: «Я бы сейчас всё отдал, чтобы обнять тебя». Застыл. Удалил. Это было слишком… Вместо этого отправил: «Шоу прошло отлично. Ты была бы довольна». Сообщение ушло. Экран погас. Мэнсон повесил сумку на плечо и вышел в коридор, где уже ждали остальные. Разговоры, смех, обсуждение перелёта. Он кивнул, включился в движение. Но все равно будто отсутствовал. Витал в своей голове. Эмоции выжали его до предела. Он даже не помнил, как пристегнулся. Как самолёт тронулся по взлётной полосе. Тело просто сдалось — стоило закрыть глаза, и он провалился в сон почти мгновенно, словно кто-то нажал выключатель. И вот что было обидно — собственный сон будто предал его. Хотя чему удивляться? Брайан и так больше ни о чём не думал. Она приснилась ему сразу. Вивьен стояла напротив, улыбалась — спокойно, чуть насмешливо. Синие, небрежно-лохматые волосы спадали на плечи. Бордовая помада, контур которой она всегда выводила с почти хирургической точностью. Он помнил, как она хмурилась, если линия получалась неровной. — Не отвлекай меня, — говорила она тогда. — губы всегда должны выглядеть идеально. Во сне всё было слишком реальным. Почти болезненно. Он видел, как она морщит нос, как поджимает губы, когда сдерживает смех. Слышал её голос — тихий, живой, рядом. Протянул к ней руку. Толчок. Самолёт дёрнулся в турбулентности. Глаза распахнулись. Сердце билось так быстро, что на секунду показалось — его слышат все вокруг. Он резко вдохнул, словно вынырнул из-под воды. Рядом никого. Только приглушённый свет салона. Ровный гул двигателей. Чужие пассажиры, спящие или уставившиеся в экраны. Никакой Вивьен… Мэнсон закрыл глаза снова. Почти отчаянно. Попытался поймать ускользающий образ — вернуть хотя бы её улыбку. Пусто. Сон рассеялся, как дым. Распался на кусочки, как карточный домик. И в тот момент что-то внутри окончательно оборвалось. Слёзы хлынули внезапно, без предупреждения. Один резкий всхлип вырвался сам по себе. Он мгновенно прикрыл рот рукой, широко раскрыв глаза, будто совершил что-то постыдное, непозволительное. Дышать. Глубже. Ещё. Но дыхание сбивалось. Грудная клетка будто сжалась, не давая воздуху пройти. Он отвернулся к иллюминатору. За стеклом — абсолютная темнота. Ни города, ни звёзд. Только отражение собственного лица — бледного, уставшего. Снова достал телефон. Связи всё равно не будет на такой высоте. Сообщение не отправится. Он это знал. И всё равно написал. «Спишь?)» Нелепо коротко. Почти по-детски. Сообщение повисло с маленьким значком ожидания. Брайан пролистал вверх — и случайно открыл её последнюю фотографию. Вивьен держала в руке какой-то аляпистый ярко-розовый коктейль, украшенный посыпкой и мармеладками. Слишком сладкий на вид. До скрипа зубов. Конечно, она бы именно такой и выбрала. На фото она щурилась от солнца, лучики бликовали в глаза, делая их ещё более голубыми. Внизу подпись, в её духе: что-то ироничное про «взрослую серьёзную жизнь» и сахарный удар. Он невольно усмехнулся сквозь остатки слёз. Приблизил изображение. Пальцем провёл по экрану — по её волосам, будто мог их пригладить. Глупо. Он сделал скриншот. Сам не знал зачем. Фото и так было в телефоне. Но этот жест казался важным — как будто он хотел сохранить именно этот момент. Это приближение. Это прикосновение через стекло. Самолёт снова слегка тряхнуло. Он сжал телефон крепче. Мэнсон — человек, который десятилетиями жил в дороге. Который спокойно переносил расстояния и разлуки. Который умел отключать чувства, когда нужно было работать. Но сейчас, в полутёмном салоне, среди незнакомых людей, он чувствовал себя уязвимым до предела. И больше всего пугало то, что это не слабость. Это было что-то глубже. Он снова посмотрел на неотправленное сообщение. «Спишь?)» Конечно, спит. И, может быть, впервые за долгое время ему хотелось оказаться не в следующем городе тура, не под светом софитов в лучах славы, а просто рядом. Без сцены. Без грима. Без ненастоящего имени, которое знают тысячи, но которым его никогда не звала Вивьен. Просто рядом с ней.