шёлк и цепи

Солнце ещё не взошло, и небо за окном было густо-синим, когда в дверь постучали. Люмин вздрогнула, выныривая из зыбкого сна, в котором она снова сидела у старого фонтана. Она чувствовала прохладу каменных ступеней видела, как тонкие пальцы перебирают струны, извлекая ту самую, щемяще-прекрасную мелодию. Золотистые искры в зелёных глазах согревали лучше любого пламени. Реальность ворвалась вместе с бодрым голосом горничной, разрушив видение, как удар молота разбивает тонкое стекло: — Ваше Высочество, пора вставать. Сегодня очень важный день! Люмин села на кровати, чувствуя, как тяжёлая голова пульсирует тупой болью в висках. Она так и уснула, не раздеваясь, в том самом простом платье, в котором вчера сбежала в город. Наскоро, путаясь в одеревеневших от усталости пальцах, она стянула платье через голову и, не глядя, зашвырнула его глубоко под кровать, словно пытаясь спрятать само воспоминание о вчерашнем вечере. Волосы, ещё вчера уложенные в изящную причёску, превратились в спутанный колтун, а подушка всё ещё хранила влажные следы вчерашнего отчаяния. — Войдите, — разрешила она, натягивая тяжёлое шёлковое одеяло до самого подбородка, прячась от мира в этой хрупкой баррикаде. Дверь распахнулась, и в комнату впорхнули три служанки. Воздух мгновенно наполнился ароматами розового масла и лаванды, запахом нагретой воды и шорохом тканей. Они несли медные тазы с парящей водой, пузатые флаконы и целые охапки кружевного белья и тяжёлых юбок. Главная горничная, мадам Сильва, женщина с идеальной осанкой и лицом, не терпящим ни малейших возражений, замерла на пороге. Её острый взгляд, казалось, видел всё сразу: припухшие веки принцессы, её бледность, эту жалкую попытку спрятаться под одеялом. Она всплеснула руками — жест, который у любой другой выглядел бы театрально, но у мадам Сильвы был сродни боевому кличу. — Ваше Высочество! Мое сердце разрывается! Вы совершенно не спали? — она уже была рядом, ловкими, но властными руками откидывая одеяло. — Глаза припухли, цвет лица ужасен, а волосы... Боже, что случилось с вашими волосами? — Она обернулась к младшим служанкам, и те, будто по команде, засуетились, расставляя тазы и раскладывая принадлежности. — Сегодня к обеду прибудет сам герцог Альберих, вы должны сиять, как утренняя звезда! Люмин позволила усадить себя в кресло у туалетного столика. Позволила умыть лицо водой с лепестками роз, позволила втереть в кожу пахнущие травами крема, которые должны были снять отёки. Она сидела неподвижно, глядя прямо перед собой, но не видя ничего. Только в груди неприятно щемило. — Герцог очень влиятельный человек, — щебетала тем временем одна из младших служанок, ловко орудуя гребнем. Ей явно нравилась эта тема. — Говорят, он так молод, ему нет и тридцати! И невероятно красив. Вам невероятно повезло, Ваше Высочество! Люмин кивнула, глядя на своё отражение в тройном зеркале столика. Оттуда на неё смотрела чужая девушка. Бледная, с мраморной кожей и волосами, что в свете лампады отливали золотом. Искусные руки служанок укладывали волосы в замысловатую причёску, вплетая в них серебряные нити и жемчуг. Тонкие кисточки и нежные румяна возвращали лицу свежесть, стирая следы плохого сна. Постепенно из-под их рук появлялась принцесса — идеальная, отстранённая, холодно-красивая. Мысли же Люмин были бесконечно далеко от этой комнаты. Они снова сидели на ступенях фонтана, где вода не била ключом, а лишь тихонько сочилась из трещин в камне. Она слышала его голос, который рассказывал старую балладу о луне и рыбаке, и чувствовала на себе взгляд зелёных глаз, в которых плясали золотые искры, отражая свет одинокого фонаря. Она ловила эти искры и синие, как полночное небо, отсветы на его тёмных, растрёпанных волосах. — Ваше Высочество, вам не нравится причёска? — голос мадам Сильвы ворвался в её грёзы, заставив вздрогнуть. Люмин моргнула, фокусируя взгляд на своём отражении. Причёска была безупречна — тяжёлый узел, открывающий изящную шею. — Нет, мадам Сильва. Всё хорошо. Причёска чудесна. Горничная с явным сомнением поджала губы, но спорить не стала и жестом велела подавать платье. Час спустя Люмин стояла посреди комнаты, чувствуя себя пленницей в роскошных оковах. Белой голубкой в золотой клетке. На ней было платье небесно-голубого шёлка, такого тонкого, что он струился, как вода. Серебряная вышивка сложным узором покрывала лиф и широкие, ниспадающие до самого пола рукава. Корсет был зашнурован так туго, что талия стала осиной, а дышать приходилось часто и поверхностно. Тяжёлые юбки шелестели при каждом, даже самом осторожном движении. На шее холодным грузом лежало фамильное сапфировое колье, в ушах покачивались серьги в тон, оттягивая мочки. Высокая причёска открывала шею, делая её беззащитной и уязвимой. Мадам Сильва обошла её кругом, критически осматривая каждую складочку, каждый локон. Наконец, она удовлетворённо выдохнула: — Идеально, Ваше Высочество, вы само совершенство. Герцог, непременно будет очарован. Люмин перевела взгляд на своё отражение в высоком напольном зеркале. Она была красива. Богата, знатна, безупречна. И совершенно, абсолютно чужая самой себе. — Мадам Сильва, — голос Люмин прозвучал тихо, но твёрдо. — Могу я остаться одна до завтрака? Служанки переглянулись. Мадам Сильва на мгновение заколебалась, но этикет требовал уважать желания принцессынакануне столь важной встречи. Она поклонилась, жестом приказывая остальным последовать её примеру. — Конечно, Ваше Высочество. Мы будем за дверью, если понадобимся. Как только тяжёлая дубовая дверь закрылась за ними, Люмин глубоко вздохнула — насколько позволял корсет — и подошла к окну. Отсюда, из восточного крыла замка, не было видно старой площади. Внизу расстилался сад: подстриженные кусты образовывали замысловатые лабиринты, мраморные дорожки вились между клумб с поздними цветами, а в центре, на парадной аллее, бил высокий фонтан, сверкая на солнце струями. Всё было правильно, всё было прекрасно — и всё было ненастоящим. Люмин прислонилась лбом к прохладному стеклу. Оно неприятно холодило кожу, возвращая в реальность, от которой так хотелось сбежать. — Венти, — одними губами прошептала она имя, которое он назвал вчера на прощание, пробуя на вкус. Странное имя, нездешнее, лёгкое, как ветерок. Как и он сам. В груди кольнуло острой, сладкой болью. Зачем она думает о нём? Случайный встречный, уличный музыкант, бродяга. Они больше никогда не увидятся. Слишком разные миры. Сегодня она встретит своего жениха, герцога Альбериха. Будет мило улыбаться, говорить правильные слова, делать правильные реверансы. А через месяц — или даже раньше, если северяне будут настаивать — станет герцогиней и уедет в холодные северные провинции, навсегда покинув этот замок. Эта мысль ещё вчера разрывала её сердце на части, вызывая приступы отчаяния и паники. Но сегодня, после вчерашнего вечера, внутри поселилось что-то тёплое, что мягко светилось и не давало тьме окончательно её поглотить. Мелодия лиры всё ещё звучала где-то глубоко в душе, тихо и успокаивающе, согревая изнутри сильнее любого камина. Завтрак в малой столовой был пыткой. Отец сидел во главе стола с довольным видом кота, дорвавшегося до сметаны, и обсуждал с советниками детали приёма. Итэр сидел напротив и старательно избегал смотреть на сестру. Он ковырял вилкой тарелку, хотя обычно ел за двоих. Люмин аккуратно отрезала крошечный кусочек омлета, положила в рот, прожевала. Есть не хотелось совсем. Взгляд её был устремлён куда-то сквозь отца, сквозь столовую, сквозь реальность. Она смотрела в окно на проплывающие облака и думала о том, как они, наверное, похожи на барашков. Или нет, скорее на пуховые платки, которые вяжут в северных деревнях. Интересно, а на севере, откуда этот герцог, тоже есть облака? Глупый вопрос, конечно есть, облака везде есть. Даже вчера на площади были облака. Венти на них смотрел? Наверное, смотрел. У него такие глаза, будто он всё время смотрит на что-то, чего другие не видят, будто знает всё на свете. — Люмин, ты должна произвести впечатление, — донеслось откуда-то издалека, заставляя сконцентрироваться на реальности. Люмин моргнула, понимая, что взгляд расфокусирован. Отец говорил, не поднимая глаз от документов. Его губы шевелились, издавая звуки, которые складывались в слова. — Герцог Альберих — наша последняя надежда укрепить союз с северными провинциями. Если ты ему понравишься... — Если я ему понравлюсь, то стану идеальной женой, которая принесёт новые земли. Я понимаю, — голос прозвучал ровно и отстранённо, будто это говорил кто-то другой. Отец поднял голову, удивлённо вскинув бровь. Люмин смотрела на него и думала, что у него смешные усы. Они шевелятся, когда он говорит, как две гусеницы, которые ссорятся. Интересно, а Венти побрил бы такие усы или оставил? Наверное, оставил. У него вообще вид такой, будто он никого не слушает и делает что хочет. И усы бы носил, если бы захотел, даже если все будут говорить, что это некрасиво. А она, Люмин, никогда ничего не делала, что хотела. Только то, что надо. Интересно, каково это — просыпаться утром и делать только то, что хочется? — Дорогая, я понимаю, что для тебя это неожиданно, но... — Папа, — перебила Люмин, аккуратно откладывая вилку, — вчера вечером я была готова умереть от отчаяния, а сегодня утром я просто устала. Давай не будем делать вид, что ты заботишься о моём счастье. Ты заботишься о королевстве. Тишина повисла над столом такая густая, что можно было резать ножом. Советники уткнулись в свои тарелки. Итэр замер с вилкой на полпути ко рту. Люмин поймала себя на мысли, что ей интересно, сколько мух можно поймать за день, если поставить в столовую мухоловку с приманкой. Наверное, много. Особенно летом. Сейчас, правда, не лето, но мухи всё равно есть. Одна как раз ползёт по хлебнице. Король отложил документы и внимательно посмотрел на дочь. — Ты права, — неожиданно сказал он. — Я забочусь о королевстве. И ты часть этого королевства. Твой долг... — Я знаю свой долг, — Люмин поднялась из-за стола, поправила юбку, — и исполню его. Но не проси меня радоваться, своего мнения я не изменю. Прошу прощения. Она вышла, не дожидаясь разрешения, и в коридоре остановилась на секунду, глядя на длинный ряд окон. Солнечные лучи падали на пол прямоугольниками. Если встать в каждый по очереди, можно представить, что переходишь реку по камням, но туфли такие неудобные, что лучше не надо. Из столовой донеслись торопливые шаги. — Люмин, подожди! Она остановилась, но не обернулась. Услышала дыхание, шаги. Итэр встал напротив, загораживая путь. Лицо виноватое, как у побитого щенка. У щенков, кстати, носы всегда мокрые. Интересно, у него нос мокрый? Нет, у людей не бывает. Только у собак, у кошек. У Венти, наверное, сухой, хотя зачем ему кошачий нос? — Люми, я... — Итэр запнулся. — Я должен объяснить. Она смотрела на брата, но видела не его, а облака за окном. Одно облако похоже на лебедя, второе — на обезьяну. Слоны смешные, у них большие уши. Интересно, а на севере есть обезьяны? Точно нет, там холодно. Герцог, наверное, никогда не видел обезьяну, а она видела, на картинке в книге. — Отец сказал мне неделю назад, — выпалил Итэр, — перед моей свадьбой. Сказал, что если я скажу тебе, то всё сорвётся, что союз с севером важен, что Альберих поставил условие — никаких переговоров с тобой до официального объявления. Я пытался спорить, но... — он сжал кулаки, — я трус. Я должен был сказать. Должен был предупредить, чтобы ты была готова. А я промолчал. Прости меня. Люмин перевела взгляд с облака на брата. Какой он всё-таки смешной, когда переживает. Брови хмурит, губы кривит. Прямо как в детстве, когда разбил её любимую чашку и боялся признаться. Люмин тогда не рассердилась. И сейчас не сердится. Почему люди всегда ждут, что она будет сердиться? Она рассмеялась. Итэр отшатнулся, глядя на неё с ужасом. Люмин улыбалась, прикрывая рот ладонью, потому что вспомнила, что так делают приличные девушки, но на самом деле ей было всё равно. — Итэр, ты идиот. Ты правда думал, что я буду тебя винить? Ты сделал то, что должен был. Как и я сделаю то, что должна, — она положила руку ему на плечо, всё ещё улыбаясь. Интересно, если закрыть глаза и представить, что она не здесь, а там, на площади, струны лиры будут звучать так же отчётливо? Наверное, нет. Венти играет по-особенному. — Я не виню тебя, братец. Честно. Вчера, может быть, и винила. Но сегодня я понимаю, что у каждого из нас своя клетка. Просто у некоторых прутья позолочены. И в некоторых клетках есть маленькие дверцы, а в некоторых, наверное, нет. У тебя есть дверца, Итэр? Ты пробовал открыть? Итэр смотрел на неё с таким выражением, будто впервые видел. Наверное, так и было. Она и сама себя впервые видела такой. Итэр хотел что-то сказать, удивиться еë словам или ещё что-нибудь, даже рот успел открыть, но Люмин жестом попросила помолчать. — Наверное, просто выспалась, — отмахнулась Люмин, но в глазах её мелькнуло что-то тёплое. Или это просто свет из окна так упал? — Всё, иди, у тебя свои дела. Мне ещё готовиться к встрече с женихом. Интересно, он любит музыку? Наверное, любит, все аристократы любят. Интересно, а Венти был аристократом? Вряд ли. Люмин развернулась и пошла по коридору, оставив брата стоять в растерянности. Платье шелестело, каблучки цокали по мрамору, но внутри, под корсетом и шёлком, всё ещё звучала мелодия. И облака за окнами плыли куда-то, где, наверное, тоже есть музыка и зелёные глаза с золотыми крапинками. До обеда оставалось три часа. Три часа, которые можно было провести, глядя в потолок и придумывая имена облакам, но служанки так не считали. — Ваше Высочество, причёска сбилась! — всплеснула руками Сильва, едва Люмин переступила порог своей комнаты. Главная горничная напоминала лань. — Она не сбилась, она просто думает о своём, — рассеянно ответила Люмин, садясь перед зеркалом, — ей, наверное, тоже хочется на улицу. Точнее, им, волосам. Они же живые, им душно в этой причёске. Служанки переглянулись, но промолчали. За три часа они успели поправить причёску три раза, сменить платье (потому что на первое попало пятнышко от чая, хотя Люмин была уверена, что чай она даже не пила), надушить запястья новыми духами и снова поправить причёску. — Ваше Высочество, герцог Альберих очень хорош собой, — щебетала молодая служанка, поправляя кружева на рукаве, — Такой статный, тёмноволосый. Глаза, говорят, синие, но яркие-яркие. — Синие? — переспросила Люмин, рассматривая своё отражение. У неё сегодня глаза золотистые. Наверное, потому что солнце светит. Или потому что внутри поселилась та мелодия. Синий ассоциируется с ночной гладью. В детстве у неё была ленточка синяя, но не яркая, а как василёк. Она её потеряла в саду. Интересно, та ленточка до сих пор лежит где-то под кустом? Наверное, сгнила уже. Всё когда-нибудь гниёт, кроме музыки. — Да-да! Как водная гладь. Говорят, на севере такие встречаются, это признак древней крови. Люмин кивнула, хотя не слышала ни слова. Она думала о том, что цвет глаз на самом деле неважен. Важно, что за этими глазами. У Венти за глазами был ветер, чуть-чуть грусти. И ещё что-то, чего она не могла назвать. Может быть, свобода? — Ваше Высочество, всё готово. Пора спускаться в большой зал. Люмин встала, расправила юбки. В зеркале отражалась красивая девушка в голубом платье. Люмин улыбнулась ей, красивая девушка улыбнулась в ответ. Интересно, о чём она думает? Наверное, о том же, о чём и Люмин. — Я готова, — сказала Люмин. И сделала шаг навстречу своей судьбе. Но в кармашке юбки, там, где никто не увидит, лежала маленькая засушенная травинка, которую она подобрала вчера на площади на память. Чтобы было к чему прикоснуться, когда мелодия в голове начнёт затихать.