1. Одинокая душа и пьянство полевых цветов

Мы избавляемся от тех, кого не можем вынести.

Но навсегда остаёмся с теми, кого не властны забыть.

      Тишина ошибочно считается отсутствием звука, но она имеет свой голос. В ней зарождается симфония мысли, поддерживаемая ритмичными ударами пульса и редким щёлком суставов, напоминающими, что мысль не так уж и свободна. Всё это вместе и есть разум. В свою очередь, он — страшнейшее проклятие и дар, способный менять не только восприятие, но и суть абсолютно всего, что может вместить.              Тишина Мукена же пауз не имела. Его темнота была без глубины и предела. А мытарства узника были лишены даже привкуса одиночества. Пространство, из которого исключены параметры, стимулы, время. Бесконечный вакуум, где любой проблеск сознания рано или поздно неизбежно померкнет.              Заточение тут не просто попытка укротить силу и её обладателя. Это место куда коварнее. Ведь его главная цель — сломать разум. День за днём распутывать клубок мысли, разматывать до нитки, пока она не истончится в ничто.       Осуждённый знал, на чём построена эта система, почему именно она для него избрана. Не пытки, не наказания ради искупления, не поиски возможностей казни. Лишь тихое бесславное забвение. Чтобы однажды он оступился, взглянув внутрь себя, и утонул в воспоминаниях, сожалениях, нереализованных амбициях и вопросах, которые некому задавать.       Очень изящная конструкция. Он даже мог бы восхититься. Если бы… его способности снова не умалили, а восхищение не было столь пустым чувством.       Участь не казалась заслуженной или несправедливой — она просто была. Раскаяние — отсутствовало; в месте, где предполагалось сердце, — не наблюдалось никаких проявлений мук. Начало терпимое, даже достойное.       Однако стоило признать, что прагматизм до невозможности хрупок. Прогнозировать подобную стабильность на ближайшие двадцать тысяч лет — опрометчиво, самонадеянно и глупо. И хотя пройдёт не столь много времени, прежде чем положение изменится… Первоочерёдной задачей было не угодить в клетке ещё в одну.       Подавлять чувства не так трудно, как кажется. А вот чтобы избавить живой ум от скуки, необходима стратегия. Дожидаться хаотичной атаки фрагментов прошлой жизни — наихудший возможный вариант. Поэтому он всё же разрешил себе дозированные воспоминания, не позволяя Мукену взять контроль над памятью.       Допустимы только обезличенные пейзажи, цвета, текстуры, звуки.       Например, температура клубящегося пара над чашкой чая. Все оттенки туши и мерный звук скользящего ворса кисти по рисовой бумаге. Лежащая в ладони рукоять катаны и её вес. Прохлада ночей в мире людей. Что-то из кидо, шелест страниц и свои исследования.       Со временем он даже позволил себе думать о вкусах: о терпкости вяжущей хурмы, нежном тофу и сладости первых мандаринов.       Ощущения и картинки без лишнего. Безопасные воспоминания, отфильтрованные от какого-либо смысла. В них не было ни ошибок, ни просчётов, как и заинтересованности. Отчего едва ли их можно было счесть удовлетворительными или полезными.       Существовали и запахи — но их он избегал сознательно. Те были слишком честны, прямолинейны и способны найти лазейку в логике. Они могли достроить ассоциативный ряд до неуместных сейчас масштабов, воссоздать то, что должно быть стёрто.       Темница не подталкивала, но, замерев, явно ожидала, когда выверенная дисциплина узника даст первую трещину. Наблюдая сотни успешных попыток, она должна была впервые стать свидетелем чего-то неприглядного. И стала.       В медленно тянущемся времени совершенно внезапно пространство чуть исказилось. Не из-за звуков, движения или давления рэйацу. Нечто неуловимое и редкое, похожее на короткий миг озарения, когда понимаешь, что забыл нечто важное, но ещё не знаешь что именно.       Подобные фантомы были побочным эффектом заточения и быстро исчезали, если не придавать им значения. Но в этот раз они оказались настойчивее. Тоньше любого ощущения, что можно было бы таковым назвать, подкрадывались точнее и ближе.       Запах — неуловимый, как выцветший сон.       Он не сразу понял его природу и понимать не хотел. В Мукене не существовали запахи. Значит, он пришёл из головы. Ошибка или, что хуже, рефлекс.       Глубокий вдох для опровержения был бесполезен. Ведь опровергать было нечего. А дух тем временем незначительно усилился, становясь навязчивей, не оставляя возможности не разобрать себя на ноты.       Горячий воздух…       Пыльца…       Почти выжженная солнцем трава и увядающие полевые цветы…       И… что-то дурное, наивное, совсем неуместное.       Можно было бы назвать это совпадением. Какой-то случайной деталью, выпавшей из огромной мозаики сознания. Правда предавала, но не ошиблась. Он знал этот запах. Лучше, чем хотел.       Тот уже стал острее, свободнее, заполняя собой всё вокруг. Если бы оковы позволяли, он бы отвернулся. Закрыл бы глаза, если бы они и без того не были закрыты. Но всё это ничего бы не изменило.       У нарушителя порядка было имя, но его не хотелось называть даже мысленно.       Одна за другой складывались картинки. Память более не просила позволения. Поэтому не осталось ничего, кроме как дождаться конца этого приступа бреда.       Жаркий день в безлюдном холмистом поле, залитом солнцем. Жухлая солома и вялые, умирающие цветы. Лучи, играющие на прядях, взметающихся выше от редких дуновений ветра. И горько-сладкий след авамори на губах.       Казалось, что в этот момент вся величественность Мукена склонилась над ним, сдерживая ехидную усмешку, наслаждаясь тем, что наконец получила ожидаемое.

***

      Он вышел после полудня, когда жара уже постепенно спадала, а солнце свисало ниже, цепляясь лучами за холмы.       Первые дни в Готэе оказались именно такими, как он и предполагал: череда бесполезных ритуалов, формальностей. Они были наполнены бессмысленными представлениями и лицами, говорящими слишком много, чтобы скрыть то, как мало они знают. Скука. Необходимость улыбаться вызывала ломоту в скулах. Приходилось опускать глаза, когда положено, и делать вид, что местные правила имеют значение.              Поле поодаль от казарм было пустым. Он шёл по нему без цели, просто чтобы слабый ветер хоть немного выдул из головы накопившуюся нудность.       А потом увидел это.       В высокой, почти по пояс траве кто-то лежал. Задрав руки вверх абсолютно неграциозно, перебирая ими, как утопленник, и сжимая ремешок фляги, раскачивающейся в такт дёрганым движениям.       Первая мысль — пьяный. Вторая — странно, что пьяный. Потому что капитанская форма даже так была узнаваема.       Он бесшумно подошёл ближе. Остановился в паре шагов, глядя на распластавшееся тело. К длинным светлым волосам прилипали сухие травинки, а лицо заливалось румянцем от солнца или алкоголя.       — Вы живы? — Чуть громче обычного.       Без особого интереса, скорее для проформы.       Тело вздрогнуло. Резво приподнялось на локтях. И над травой показались глаза. Они характерно прищурились, глядя снизу вверх.       — О, — прозвучал голос, в котором плескалось чрезмерно много веселья. — А вот и компаньон. Я думал, сегодня уже никого не будет.       Капитан Хирако был узнан мгновенно. Что ж, представления о нём были иные. Сейчас в траве валялся тот, кому, кажется, было глубоко плевать на всё, включая собственную репутацию.       — Прошу прощения. Я не хотел мешать.       — Стоять!              Команда была резкой и одновременно ленивой. Шинджи сел, похлопав по траве рядом с собой.       — Садись. Ты же сюда не просто так шёл. Шёл — значит, надо. А раз надо — садись и рассказывай.       Несостоявшийся собутыльник помедлил секунду. Потом, вопреки всякой субординации, опустился, но на почтительном расстоянии.       — Новенький, да?       — Как вы поняли? — спросил он, глядя прямо перед собой.              — Чутьё хорошее. — Шинджи хмыкнул и потянулся к фляге. — Нравится?       — Что именно?       — Всё. Готэй. Правила.       Повернув голову, он взглянул на капитана. Тот смотрел в небо, жмурясь от ярких лучей. Профиль резкий, чёткий. И в этой расслабленности, дурацкой позе и ситуации сквозило что-то… живое, не выдрессированное системой.       — Пока не с чем сравнивать, но быть тут — уже честь для меня.       Шинджи громко и заливисто расхохотался, запрокидывая голову.       — Хороший ответ! У нас на днях ведь распределение… Что, в какой отряд собрался?       — У меня нет особых предпочтений.       — Оу… Вот это зануда. На, держи. — Шинджи протянул флягу. — Это авамори.       Не успел он её передать, как добавил:       — Пей. Это обряд посвящения. Все великие синигами начинали с авамори в поле.       Звучало как абсолютная чушь, но произнесено было с полной уверенностью.       — Сомневаюсь, что хоть один учебник истории Общества душ подтвердит вашу теорию.       — К чёрту твои учебники! Пей давай.       Он недолго покрутил полупустой сосуд меж пальцев. Пришлось всё же сделать обжигающий глоток.       — Ну как? — Лицо рядом буквально светилось от восторга.       — На вкус как первая ошибка новичка, которую не стоит совершать впредь.       — Это вкус свободы, бестолочь!       — Свободы потерять сознание от теплового удара? Вы правы. В этом… что-то определённо есть.       Шинджи замер. Потом медленно повернул голову и посмотрел на него. Взгляд был цепкий, совсем не пьяный. Но длилось это всего пару секунд — и снова расплылась широкая улыбка, обнажающая зубы.       — Дерзкий, но вежливый. Забавно, — заключил Шинджи.       Они посмотрели друг на друга. Один — спокойно, изучающе, с лёгким интересом. Шинджи — с вызовом, игрой и с тенью того, что пока полностью не просчитывалось.       Ещё глоток. Горько, сладко, терпко. Он не поморщился, просто вернул флягу хозяину.       — То есть всё-таки понравилось ошибаться? — спросил Шинджи, принимая сосуд.       — Скорее желание понять вкус.       Шинджи снова легко засмеялся. Его смех — единственное, что не казалось скучным этим днём.       — А ты вообще кто? — спросил он, отпивая сам. — Имя есть?              — Соскэ Айзен.       — Из академии?       — Пожалуй… Можно сказать и так.       — И как оно? Страшно? Хочется сбежать обратно?       — Хочется, чтобы день наконец закончился. — Удивительно честный ответ.       Он почувствовал на себе пристальный взгляд. Солнце уже тронуло горизонт. Его лучи стали мягче, отливая золотом, они растягивали все тени, но по-прежнему заставляли блестеть волосы Шинджи.       — Слушай, Айзен Соскэ, — сказал он вдруг, — а ты вообще живой?              — В каком смысле?       Не дожидаясь ответа, Шинджи вдруг подался вперёд. Ближе, чем положено. Ближе, чем позволяла субординация и нормы приличий. Его лицо оказалось совсем рядом — румяное, с хитрой, но слишком осмысленной ухмылкой для того, кто должен быть пьян.       — Знаешь, что тебе нужно? — спросил он тихо.       И поцеловал.       Быстро, легко и небрежно. Словно всё действие было детской шуткой. А затем отстранился с глазами, полными удовлетворения шалостью.       Он ждал смущения и смятения. Ждал, что юнец покраснеет, отшатнётся, вскочит и убежит. Это было бы весело. И ему всё равно бы никто не поверил.       Шинджи моргнул. Туман в голове вдруг стал рассеиваться. Потому что взгляд этого новичка был… неправильным. Слишком спокойным и внимательным. Как у кота, уже решившего, что делать с мышью, но снисходительно дающего ей фору ради продления игры.       Айзен, казалось, и не думал отступать. Рассчитать движение чужой головы, перехватить его, почувствовать лёгкую горечь алкоголя вновь… Это было проще и информативнее, чем позволить себе смутиться.       — Капитан Хирако, — сказал он, — вы уверены, что приняли правильное решение?       Шинджи вдруг понял, что не знает точного ответа на этот вопрос.       А потом Айзен сам склонился к нему. Рука медленно легла на затылок Шинджи. И поцелуй был уже недетским, становясь глубже, горячее солнца над полем. Волосы в пальцах оказались мягче, чем на вид. Губы — тоньше, а челюсть — невыносимо упрямой. Капитан Хирако оказался неприятно… приятным в своих физических характеристиках.       Айзен не спешил и, в отличие от Шинджи, не шутил. Его вторая ладонь плотно легла на талию, притягивая того ближе, — и теперь пара рук делала то, чего никак не ожидаешь от недавнего студента.       Податливость тела сбивала настрой. Он наклонил капитана назад, только лишь чтобы проверить, насколько легко тот уступит. И он зачем-то уступил.       — Не старайся так… Это бесполезно, — выдохнул Шинджи ему в губы, пытаясь спрятать дрожь голоса за язвительностью.       Первый протест слегка задержался.       — Если бесполезно, капитан… вы бы не уступили.       Шинджи почувствовал, как краснеет. Впервые за… Он не помнил, когда в последний раз краснел. Щёки горели, и, когда пальцы сместились ниже, скользнув к шее, Шинджи дёрнулся.       Айзен отпустил его так же внезапно. Он отстранился и сел прямо, поправив очки. Ни следа смущения или растерянности. Ни тени совести. Только лёгкая, едва заметная усмешка в уголках губ.       А Шинджи сидел, не зная, куда смотреть. В траву? В небо? Куда угодно, только не на этого…       Айзен протянул руку к земле. Он сорвал одинокий цветок — синий, почти фиолетовый, с пятью тонкими лепестками. Шинджи наблюдал, как длинные пальцы вертят его на свету как ни в чём не бывало.       — Кикё, — сказал Айзен задумчиво. — Знаете, что он символизирует, капитан Хирако?       Шинджи не ответил. Он вообще не был уверен, что может сейчас говорить.       Тогда Айзен наклонился и заправил цветок ему за ухо, проведя пальцами по выбившейся пряди. Лепестки, нагретые солнцем, коснулись виска. Это было ещё более жутко. Так безобидно, что хотелось провалиться под землю. Но ситуация требовала немедленно вернуть лицо.       — Ну… целуешься ты неплохо. Но у нас такой специализации нет. И да, было бы славно снять перед этим свои уродские очки.       Это был полный провал. Оба это понимали. Но Айзен, пощадив капитана, только молча улыбнулся. Впервые по-настоящему за эти дни. Он поднялся и посмотрел на Шинджи сверху вниз, слегка склонив голову.       — Вы плохо просчитываете последствия своих действий, капитан Хирако. Надеюсь, это вина авамори.       Он повернулся и пошёл вниз по склону, через поле, не оглядываясь. Солнце уже садилось за его спиной.       Шинджи смотрел вслед, чувствуя, как ветер шевелит волосы, касаясь цветка. Выпивка всё ещё горчила на языке. Не знал, хохотать ему или злиться. Не знал, что это сейчас было и кто из них кого разыграл. Облапал его новичок, или Шинджи — его. И как это характеризует его как капитана.       Он только сидел в траве и смотрел, как фигура ещё не рядового, не офицера, не лейтенанта… ещё никого — исчезает в золотистом мареве уходящего дня.       Возможно, всё оказалось бы не так страшно, если бы он действительно был пьян. Но то, что он почувствовал… На короткий миг, на долю секунды, в момент, когда Айзен отстранился, разорвав отвратительный контакт, это отозвалось импульсом, скачком неведомой силы, которую тот иметь был не должен.       Заносчивый…       Шинджи даже хмыкнул, но звук вышел каким-то сдавленным и на редкость грустным. Он провёл рукой по волосам, и та задела цветок. Вынув его, покрутил в пальцах — тот уже увядал от жары.       Кикё.       — «Знаете, что он символизирует, капитан?» — протянул он вслух, пародируя голос нового знакомого. — Знаю! Чёрт бы побрал этого выскочку с его цветочками.       Шинджи отбросил цветок в траву. Потом, помедлив секунду, подобрал обратно, стараясь не думать, зачем это делает.       Он попытался проанализировать, но мысли разбегались, как тараканы. Обычно он доверял чутью — оно ещё ни разу не подводило. Интуиция говорила: держи ухо востро. Но она молчала о главном — почему это кажется не смешным, а опасным.       И ведь не скажешь никому. Не поделишься новостью…       «Эй, я тут с новеньким целовался, он странный, давайте проверим его всем Готэем».       — Ну и бредятина! — выругался он, оттягивая пальцами веки.       Потом замолчал и поморщился. С каких это пор какой-то очкарик учит его просчитывать последствия?       Совершенно очевидно, что того нельзя выпускать из вида. Но… Это будет весьма проблематично, окажись он в другом отряде. В этот момент и без того блестящий ум Шинджи озарила идея. Он хищно улыбнулся и прикусил губу.       — Говоришь, нет особых предпочтений, Соскэ? Ха-ха! За язык тебя никто не… Твою мать!              А Айзен шёл, считая шаги. Он не счёл произошедшее ошибкой. Скорее, экспериментом. Реакция капитана Хирако стоила этого. В конце концов, не столь важно, как именно и насколько буквально прощупывать чужие слабости.       Шинджи был непредсказуем, но объективно полезен. Да. Капитан пятого отряда — фигура заметная, влиятельная, пусть и своеобразная. Совершенно неясно, каким образом занявшая свой пост. Знакомство с ним, даже такое… нестандартное, открывало некоторые возможности. Он мог стать неплохим источником информации, защитой от лишних вопросов. Если, конечно, правильно выстроить эту… связь.       Слово «связь» в применении к капитану звучало инородно и излишне трепетно. Но именно это могло пригодиться. Тот, кто живёт чувствами, легко станет предсказуемым. Это лишь вопрос времени и терпения.       Айзен улыбнулся, поправив очки на переносице.       — Ну что, капитан, твой ход. Пятый отряд… не так уж и плох.