у в и т р и н ы

При жизни Пигмалионетта иногда покидала своё убежище. Осенний вечер. Позолоченные кроны, сухие ветви. Перегнившие листья, втоптанные в асфальт, похожи на ржавые тени, пятна, въевшиеся в камень, и поверх них — свежие. Горели фонари и окна, как редкие островки тепла. Золотистая охра земного света смешивалась с иссиня-черной сажей неба. Слышались голоса. Люди шагали, бежали, ходили, брели. В толпе мелькали полушубки, пальто, котелки и шляпки. Пигмалионетта плыла по мостовой, огибая людей и глядя поверх макушек. Никогда в глаза: страшно. Вдруг посмотрят с презрением, брезгливо скривят губы, заметят рубец на щеке или пылинку. Прошла по мосту, шурша длинным подолом, — листья летели за ней и падали на шлейф. Озябло повела плечом. Подышала на онемевшие пальцы. Остановилась у перил и, сжав ледяной чугун, посмотрела вперед. Черная густая смола медленно ползла вдоль берегов, и горячий свет фонарей на её поверхности напоминал осколки бледного желтого стекла. Вода едва слышно плескалась и шумела, обволакивая слоновые ноги мостовых опор. Пигмалионетта вздрогнула, но не отшатнулась. Прильнула к чугуну и, чуть перегнувшись, глянула вниз. Услышала шорох ткани и нотки флердоранжа.       — Здравствуйте! Пигмалионетта обернулась и увидела перед собой портрет в позолоченной раме — красивое, но измождённое лицо в медвяных кудрях.       — Здравствуйте. — кивнула. Девушка смущенно улыбнулась и двумя дрожащими руками протянула ей красивую карточку. Аккуратная, ароматная, и в уголке — нарисованные от руки журавль и стрекоза.       — Это приглашение? — спросила Пигмалионетта.       — Да! — улыбнулась незнакомка. — Меня зовут Сесиль, я актриса. Приходите на мою постановку, пожалуйста! Пигмалионетта улыбнулась и, подняв карточку к лицу, вдохнула аромат мяты и розы. Пробежалась взглядом по витиеватому почерку, так похожему на её собственный.       — Постановка в заброшенном театре?       — К сожалению… — Сесиль смущенно отвела взгляд. — Но это пока! В будущем, я надеюсь, пьесу поставят в хорошем театре.       — В заброшенном тоже неплохо. Необычно. Я приду.       — О, благодарю! Я буду очень ждать, очень! Пигмалионетта взглянула на Сесиль и коснулась её кудрей кончиками пальцев.       — Пушистые. — потерла локон между подушечками. — Как одуванчик.       — Правда?.. — пробормотала смущенно. — Учитель говорил, я похожа на подсолнух.       — Ты босая? — спросила вдруг. Сесиль удивленно хлопнула глазами и, растерянно приподняв подол платья, увидела белые ступни в кровоподтеках.       — Как вы догадались?.. Я стёрла туфли. Ходила весь день, раздавала приглашения. Пигмалионетта провела большим пальцем по чернильному журавлю.       — Тысяча журавлей, да?       — Да… Вы будто прорицательница! — рассмеялась по-детски.       — Ты мечтаешь стать известной? Сесиль снова опешила. Глубоко задумалась, опустив голову, и застенчиво погладила себя по плечу.       — Я… Не знаю. Я не славы хочу. Я просто люблю играть и писать.       — Но играть можно и без зрителей.       — Можно, но… В одиночестве радость ощущается неполной, правда? Кажется, будто кричишь в пустоту, но никто не отвечает. Люди ведь нужны друг другу. Пигмалионетта вздрогнула и чуть отступила назад. Отвела глаза и увидела отражение Сесиль в черной воде: фигурка рябилась, дрожала, волновалась, погруженная вглубь. Порыв холодного ветра унёс флердоранж.       — И правда… Я приду на твою постановку. Девичьи щеки зарделись, и Сесиль прильнула к женщине, по-детски доверчиво обняв. Пигмалионетта обхватила её руками за подрагивающие плечики и прижала к своей груди, как родную сестру. Провела по узкой спине ладонями и, казалось, нащупала два длинных вертикальных шрама. Актриса отступила, нехотя расставшись с чужим теплом, и зашагала по мосту.       — Сесиль. — окликнула через пару шагов.       — Да?       — Я слышала, люди рождаются с крыльями, но их режут в детстве. А кто-то говорит, что люди пришли из моря. Ты как думаешь? Сесиль задумалась, кусая подсохшие губы.       — Я думаю… Я часто тоскую по морю, хотя никогда его не видела. В школе говорили, я просто позирую, когда плачу по нему. Может, люди и правда пришли из воды.       — И у тебя не болит спина?       — Болит, да. — помассировала шею. — Я просто сутулюсь. Больше Пигмалионетта ничего не сказала, и Сесиль исчезла. Пигмалионетта в последний раз глянула на воду и, сойдя с моста, побрела вдоль по улице. Остановилась. Повернулась и увидела перед собой большое панорамное окно кондитерской. Из-за витрины лился теплый свет, и внутри магазина кипела жизнь. За прозрачным толстым стеклом ровной шеренгой стояли сладости: очаровательные пирожные, миниатюрные тарталетки с высокими кремовыми шапочками, эклеры, профитроли. Сладости притягивали взгляд, манили, — безупречные, как на картинке. Пигмалионетта приблизилась — на стекле появилось пятнышко пара — и жадно вгрызлась в пирожное взглядом. Самое красивое. Золотистая корзинка из песочного теста, идеальные крупные малины, поблескивающие от сиропа, белоснежный крем, полосы карамели и миндальные хлопья. Пигмалионетта когда-то тоже пыталась испечь такое, но её корзиночка вышла неидеальной. Прозвенел колокольчик, и хлопнула дверь. На улицу вышла пара — молодожены, очевидно. Молодая красавица, влюблено улыбаясь, поднесла к губам свежее пирожное, и кокетливо глянула на спутника, — юноша прикрыл её ладони своими, спрятав от холода. Поцеловал в лоб и, приобняв, повел по мостовой. Пигмалионетта проводила их взглядом и вновь повернулась к стеклу.       — Я тоже хочу… — горло свело. — …пирожное. Проходивший мимо мещанин остановился, заметив странно согнувшуюся девушку, и заглянул в её лицо.       — Вы что, плачете?.. Пигмалионетта отшатнулась, выгнув спину, и лопатку прострелило болью. Быстро вытерла лицо рукавом и, подхватив пышный подол, бросилась обратно к мосту.       — Да что же вы, из-за пирожных, что ли? — крикнул вслед. — Что такое! В трущобах дети о корке молятся! Пигмалионетта вернулась в дом и закрылась в своей спальне, до сих пор разгромленной: здесь не убирались со времен душного летнего зноя. Разорванные книги, еще не выветрившиеся духи, разбитая рама. Подняла с пола уцелевший лист и, взяв перо, в пару минут нацарапала: Два крыла из серебра и острый клюв, Перо кипенно-белое. Полёт За горизонт и вверх. Жжет легкие холодным ветром, И в костях горит. Лучи секут глаза, и под пером Кровит — то кровь кипит. Мне Солнце выжжет душу, кожу, Брови, веки. И я умру. Но Солнце снова выжжет, И мой сожженный дважды пепел Ляжет облаком на волны. Потрясла листком, смахнув лишние чернила, и бросила его в холодный камин. Прошла к постели, роняя осенние листья с подола, и рухнула в перину. Втиснула в грудь полотно с Его портретом и повернулась к окну. Стиснула покрытый масляными красками холщовый холст и поцеловала холодные губы.       — А я ведь не пирожного хочу. Выпила опиума — больше, чем можно — и вскоре уснула.