Глава 20. Десерт / Наставление Обадии

Еще одна длинная глава для вас! Не думаю, что она способна вызвать дискомфорт – для Кроули все происходящее было исключительно в удовольствие. Кроули. 1832 год, Париж, Франция В пять часов пополудни, когда тени начали длинными полосами ложиться на парижские мостовые, Кроули и близнецы встретились с Люсьеном перед входом в «Вечное пламя». К ним присоединились еще три прелестницы, трудившиеся в заведении; все они кутались в накидки, стараясь сохранить благообразный вид перед взорами случайных прохожих. Едва они заняли места в экипаже и тот, тяжело покачиваясь на рессорах, пустился в рокочущий путь по извилистым улочкам Парижа, Люсьен нарушил молчание. Он объявил, что нынче им предстоит стать украшением вечера на одном весьма закрытом, но чрезвычайно великосветском приеме. – Сегодня вы явите почтенному собранию живые картины – аллегорию греческих богинь. Я позаботился о нарядах для Артемиды, Афродиты, Афины, Персефоны и Геры. Среди девиц тотчас вспыхнул яростный спор о том, кому из них выпадет честь воплотить образ Афродиты, богини любви и красоты. Каждая почитала себя достойной этой роли более прочих, и щебет их становился все более настойчивым, пока Люсьен не пресек его резким, раздраженным тоном. Было видно, что эта суетная бессмыслица окончательно вывела его из терпения. – Полноте! Будет вам! Нынче Афродитой станет либо Тилли, либо Шарлотта – мне решительно все равно, кто именно, – а другая примет образ Артемиды. Что же до остальных ролей, распределите их по своему усмотрению, но сделайте это чинно и без шума, – добавил Люсьен, одарив тяжелым взглядом одну из женщин, которая уже открыла было рот, дабы продолжить жаркую полемику. – А какая же роль уготована мне? – полюбопытствовал Кроули. Он втайне сомневался, что сумеет достойно изобразить Аполлона – в его чертах не было той ясной, солнечной стати, что требовалась для бога света. Зато он полагал, что из него вышел бы великолепный Дионис, покровитель виноделия и священного исступления, или же, быть может, Аид, завлекающий смертных в свои темные, полные тайных восторгов чертоги. – Для тебя у меня припасена иная задумка, – загадочно отозвался Люсьен. Губы его тронула едва заметная, почти хищная улыбка, а темные глаза медленно скользнули по телу Кроули. Тот уже готов был засыпать Люсьена расспросами, но тут внимание всех было отвлечено прибытием к величественному особняку. Кроули не без труда пробился к окну, борясь за место с девицами, которые ничуть не стеснялись бесцеремонно толкать его локтями. Все вместе они замерли в немом восторге, а кое-кто восторженно ахнул, разглядывая ослепительно белое трехэтажное здание. Особняк поражал воображение искусно сработанными коваными балконами и рельефными украшениями, которые обрамляли каждое окно, точно драгоценный оклад. Экипаж замер в частном дворе, где их встретил щеголевато одетый лакей в ливрее. Он учтиво распахнул дверцу, помог дамам сойти с таким почтением, точно они были благородными девицами, а затем проводил их к боковому входу. Девушек препроводили в одну залу, а Кроули с Люсьеном – в другую. Комната, в которой они оказались, служила, по всей видимости, малой приемной или кабинетом. Футов пятнадцати в поперечнике, она была обставлена с вызывающей, почти дерзкой роскошью: стены украшали колонны из полированного червленого мрамора, а все пространство было заполнено безупречно подобранной дорогой мебелью. Кроули ступал по комнате с опаской, едва ли не на цыпочках, боясь осквернить своей обувью затейливый османский ковер, лежавший у него под ногами. Люсьен же держался с полнейшей непринужденностью. Он скинул верхнее платье и небрежно бросил его на стул. – Снимай с себя всю одежду. – Всю, до последней нитки? Когда Люсьен подтвердил это коротким кивком, Кроули принялся медленно разоблачаться, постоянно отвлекаясь на осмотр убранства. Его руки то и дело замирали, удерживая полуснятую вещь, пока он во все глаза разглядывал пышные детали комнаты. В заведении он уже успел привыкнуть к богатым интерьерам, но здесь роскошь была столь непомерной и осязаемой, какой он и вообразить себе не мог. Все здесь находилось в идеальном согласии: глубокие оттенки шалфея переплетались с насыщенными, темными алыми тонами. Многослойные складки тяжелых парчовых портьер, отороченных густой красной бахромой, были уложены столь безупречно, точно их выверяли по портновской линейке. Ни на одной поверхности нельзя было заметить ни пылинки. Кроули, хоть и был вымыт дочиста, ощущал себя замарашкой в сравнении с этим безукоризненным блеском. Он осторожно присел на край одного из изящных резных кресел, обитых мягким бархатом, чтобы снять панталоны. Когда последняя часть одежды легла на стул и он остался в чем мать родила, Кроули выпрямился перед Люсьеном в ожидании дальнейших повелений: спина прямая, плечи развернуты, руки за спиной – в точности так, как его наставляли. Люсьен неспешно обошел его кругом, осматривая, точно породистого скакуна, и даже наклонился, дабы обнюхать подмышки. Удовлетворенно кивнув, он достал из своей сумки тончайший шелковый халат и протянул его Кроули. – Сегодняшнее поручение простое. Тебе завяжут глаза, и ты ляжешь на спину на стол. Тебе запрещено говорить или выказывать какую-либо реакцию без моего дозволения. Крайне важно, чтобы ты сумел сохранить совершенную неподвижность на протяжении всего действия. Кроули удивленно вскинул брови, накидывая на плечи шелк. – О, разве я не стану частью живых картин? – Не сегодня. Это было совсем не то, чего он ожидал, но задача не казалась невыполнимой. – Слушаюсь, господин. Они покинули комнату, миновали длинный коридор и, свернув несколько раз, вошли в обширную парадную залу. Здесь богатство было еще более кричащим; мраморный пол холодил босые ступни Кроули. Его глаза расширились при виде огромных масляных полотен в золоченых рамах на фоне обоев с богатым тиснением. Посреди залы взору открывалось странное зрелище, казавшееся здесь почти неуместным – длинный, узкий стол, покрытый белоснежной накрахмаленной скатертью. В комнату вошли двое слуг, неся накрытые серебряными крышками подносы и плетеные корзины. Следом явился господин со скрипкой и принялся устраиваться в углу залы. – Сбрасывай халат и ложись на стол. – Голос Люсьена вернул Кроули к действительности. Точно, пришло время работы. Кроули повиновался. Он подошел к столу и, ловко взобравшись на него, улегся на спину. Деревянная поверхность под скатертью была гладкой и прохладной; он из последних сил боролся с желанием вздрогнуть. Люсьен уложил его руки так, чтобы они расслабленно покоились вдоль туловища ладонями вверх, а ноги вытянул прямо. Какое-то движение привлекло взор, и Кроули повернул голову: к столу приблизился один из слуг с корзиной в руках. То был привлекательный молодой человек с приятным округлым лицом, вьющимися каштановыми волосами и ореховыми глазами, в которых читался явный интерес. Любопытство самого Кроули пробудилось, когда он поймал взгляд юноши, скользнувший по его нагому телу и задержавшийся чуть ниже пояса. Слуга, кажется, спохватился: щеки его густо покраснели, и он поспешно отвел глаза к лицу Кроули. Кроули ухмыльнулся и подмигнул ему. Юноша моргнул, а затем робко улыбнулся в ответ, и очаровательный румянец на его щеках стал еще темнее. – Как тебя звать? – Пьер. – А я Антуан. Кем ты здесь служишь? – Обычно я лакей, но нынче мне велено помогать месье Этуаль дю Матену. Говоря все это, Пьер начал вынимать цветы из корзины и раскладывать их на столе. Розы, лилии, хризантемы и бархатцы всех оттенков алого, оранжевого и золотистого были искусно разложены вокруг обнаженного тела Кроули. Лепестки переплетались в изысканном танце красок и текстур: насыщенные красные тона варьировались от глубокого багрянца до яркой киновари, оранжевые цветы сменялись от нежно-персикового до огненно-мандаринового, а желтые сияли, точно само солнце. Когда был уложен последний цветок, возникло полное ощущение, будто Кроули парит в языках цветочного пламени. Когда Пьер вносил последние правки, подошел Люсьен, дабы осмотреть композицию. – Хорошая работа. Иди, скажи на кухне, что мы готовы. – Слушаюсь, господин. – Пьер бросил на Кроули последний долгий взгляд и покинул залу. Люсьен поправил положение нескольких цветков, затем извлек гребень и принялся аккуратно причесывать волосы на лобке Кроули. Кроули сглотнул, уставившись в расписной потолок. Он уже вибрировал от предвкушения, и рука Люсьена на его члене – сколь бы бесстрастным ни было это касание, когда тот отодвигал его, дабы причесать волосы – заставила сей орган заинтересованно приподняться. Люсьен, казалось, был слегка позабавлен: губы его тронула едва заметная улыбка, и он ласково похлопал полувставший член Кроули, прежде чем убрать гребень. Затем Люсьен извлек из кармана полоску черной шелковой ткани и жестом велел Кроули приподнять голову. Закрепив повязку на его глазах, он осведомился: – Видишь ли ты хоть что-нибудь? – Нет. – Вот и славно. Наступила долгая пауза. Люсьен хранил молчание, а затем Кроули почувствовал мимолетное прикосновение ладони к своей щеке. – Ты слишком соблазнителен, мой конюх. Кроули не знал, как подобает на это отвечать, а потому промолчал. Он услышал вздох Люсьена, а затем тот дважды хлопнул в ладоши и крикнул: – Давайте же, не будем заставлять их ждать! До слуха донесся скрип открываемой двери, звуки шагов нескольких человек и дребезжание, похожее на рокот сервировочной тележки. Вскоре Кроули почувствовал, как что-то плоское – быть может, тарелку? – поставили на его торс. Вслед за этим множество других предметов, не слишком тяжелых, но разного веса и размера, были расставлены по всему его телу: на животе, руках, бедрах. Кое-что поместили даже на пах, но, к счастью, к тому времени его возбуждение угасло. В каждую ладонь ему что-то вложили, и пальцы невольно сжались, ощущая изгибы небольших пиал. Одни предметы походили на тарелки, другие были куда меньше и легче. В основном они были комнатной температуры, но иные – теплыми, а некоторые – совсем холодными. Обет неподвижности прошел суровую проверку, когда на его живот поставили нечто совершенно ледяное. Соски Кроули мгновенно затвердели от этого ощущения. Затем он почувствовал прикосновение чего-то мягкого и нежного, что подсовывали под его руки, бедра и даже в ямку на шее – быть может, новые цветы? Шаги удалились, распахнулась другая дверь, и гомон голосов стал громче, когда в залу вошла группа гостей. Скрипка заиграла нежную мелодию. – Что это, Люсьен? – спросил мужской голос совсем рядом. – Десерт, милорд, – услышал он ответ Люсьена. – Боже правый, Люсьен, да вы превзошли самого себя! Какое упоительное зрелище, какая дивная затея! – воскликнул дамский голос, раздавшийся где-то совсем рядом с головой Кроули. – Я в совершенном восторге от этих цветов… и – ах! – посмотрите только, ведь цвет его волос в точности совпадает с этим убранством. Изумительно, просто изумительно! – Благодарю вас, миледи, – отозвался Люсьен, и в его тоне Кроули уловил ту самую вкрадчивую учтивость, которую хозяин приберегал для самых знатных особ. – У вас весьма проницательный и наблюдательный взор. – Красивый малый, ничего не скажешь. Он из новых? – осведомился другой гость, на сей раз мужчина. Его густой, бархатистый баритон выдавал в нем человека властного, привыкшего к лучшим удовольствиям Парижа. – Совершенно верно, лорд Дюпон. Совсем свежее приобретение, – ответил Люсьен, и Кроули почти физически ощутил, как тот кивнул в его сторону. – По правде говоря, в самом скором времени он будет представлен обществу и готов к услугам. – Вот как? Хм… пожалуй, мне стоит возобновить свои визиты в ваше заведение; признаться, я не заглядывал к вам слишком долго, о чем теперь искренне сожалею. – Для меня будет великой честью вновь видеть вас своим патроном, милорд. К слову, у меня в разработке находится одно весьма многообещающее сценическое представление, которое, смею надеяться, также не оставит вас равнодушным. Кроули услышал кокетливый женский смешок, похожий на перезвон хрусталя. – Боже, все здесь выглядит столь соблазнительно и сладко; я право не знаю, с чего и начать! – Позвольте мне порекомендовать вам этот лимонный тарт? Или, быть может, вы предпочтете нежнейший ванильный крем? – вкрадчиво предложил Люсьен. – У-у, пожалуй, я начну с лимонного тарта. Хотя Кроули и готовил себя к подобному, первое же прикосновение чужих пальцев к впадинке на его животе едва не вырвало у него судорожный вздох. Он резко, порывисто втянул в себя воздух, борясь с искушением вздрогнуть или отпрянуть. Ему стоило немалых трудов лежать совершенно неподвижно, точно мраморное изваяние, как ему и было велено, пока все новые и новые руки касались его нагого тела, снимая с него вазочки и блюдца со сластями. Гости завели непринужденный светский разговор, и Кроули для них будто и вовсе не существовало; он был лишь причудливым подносом из плоти и крови, на котором подавали десерт. Судя по всему, в зале собралось никак не меньше десяти человек, а возможно, и больше. Это было самое странное ощущение – и, к его вящему стыду, мучительно возбуждающее: чувствовать себя полностью обнаженным, выставленным на позор и восхищение одновременно, точно он был вещью, а не человеком. Плотная повязка на глазах лишала возможности предугадать, где его коснутся в следующее мгновение. Это отсутствие зрения лишь обостряло каждое мимолетное касание, заставляя кожу гореть и отзываться на каждое движение воздуха, разжигая подрагивающий жар в его все более чувствительном теле. Многие прикосновения, как ему казалось, длились куда дольше, чем того требовало простое желание взять сладость. Чьи-то пальцы будто невзначай скользили по его бедру, чья-то ладонь на мгновение дольше положенного задерживалась на предплечье. Жар под кожей неумолимо стекал вниз, к паху, заставляя его естество наливаться кровью. Это было крайне неудобно, ибо его член был по-прежнему прижат к бедру тем самым плоским предметом, который Люсьен водрузил на него ранее. Пока вокруг него звучали слова и звенел смех, Кроули начал медленно погружаться в некое подобие транса, как вдруг почувствовал, что легкое давление, тяготившее его пах, исчезло. Раздалось приглушенное хихиканье. – Ну и ну, только взгляните на это! Какое внушительное достоинство… истинное удовольствие для глаз. – И посмотрите, что у нас здесь открылось, – изрек лорд Дюпон. – Рыжий повсюду, какая прелесть! Признаться, я всегда питал непреодолимую слабость к рыжим. Люсьен, скажите честно, вы совершенно уверены, что он недоступен нынче вечером? Я бы с величайшим наслаждением забрал его прямо сейчас. – К великому моему сожалению, это невозможно, милорд. Мальчик еще не тронут и не завершил своего обучения, хотя, признаться, я чрезвычайно доволен его нынешними успехами. Он – одно из моих самых драгоценных и многообещающих приобретений. Услышав столь высокую оценку из уст Люсьена, Кроули невольно преисполнился гордости; едва заметная, торжествующая улыбка тронула уголки его губ. – Девственник, вы говорите? – в голосе лорда Дюпона послышалось искреннее изумление. – Полноте, Люсьен, вы, должно быть, шутите! В таком-то возрасте? – Ах, милорд, но он чрезвычайно застенчив, понимаете ли. Ему требуется особенная, искусная рука, дабы довести его до полной зрелости, если можно так выразиться. Словами этого не доказать, я знаю… но взгляните сами. Кроули не успел и глазом моргнуть под повязкой, как почувствовал, что чьи-то пальцы бесцеремонно схватили его за сосок и принялись крутить и перекатывать его, посылая по всему телу резкий, колючий разряд. Когда же эти пальцы медленно скользнули вниз по животу, по его телу пробежала неудержимая дрожь. Кроули до боли закусил губу, сдерживая рвущийся наружу стон, когда чужая ладонь накрыла его член, а затем опустилась еще ниже, бесстыдно лаская яички. Огненный румянец вспыхнул на его щеках, скатился по шее и разлился на груди от осознания того, сколь безлично и в то же время интимно с ним обходятся перед лицом невидимой аудитории. Это было до боли похоже на те прикосновения из-за занавеса, к которым его так старательно приучали. Кроули до белизны костяшек сжал чаши в своих руках, борясь с диким желанием извиваться на столе от неистовой волны возбуждения, что захлестнула все его существо. Он не ведал, разгневается ли Люсьен или, напротив, будет доволен, если его плоть придет в движение, но он не властен был помешать своему члену стремительно твердеть, приходя в состояние полной боевой готовности. – Видите? Взгляните только, как он откликается, какая дрожь бьет его тело, как чудесно рдеют его щеки! – провозгласил Люсьен. – Перед вами не пресыщенная потаскушка, коей все равно, чьи руки ее касаются. – Как это интригует, – заметил еще один гость, чей голос Кроули слышал впервые. – Полагаю, мой сын, коему более любезны мужчины, проявляет в этом деле излишнюю робость. Быть может, подношение в виде такого девственника станет именно тем средством, что поможет ему обрести уверенность? – Я намерен устроить закрытые торги за право его первого раза, – вкрадчиво произнес Люсьен. – Полагаю, леди Д’Оревиль уже выказала к сему предмету живейший интерес. Быть может, вы пожелаете перебить ее ставку? – О, вы истинный дьявол, Люсьен, я вижу, куда вы клоните! – Мужчина на мгновение замолчал. – Что ж, давайте посмотрим, как он проявит себя нынче вечером, и я обдумаю ваше предложение. – Непременно, милорд. Я вышлю вам приглашение. Для Кроули это стало полной неожиданностью. Он догадывался, что Люсьен намерен выгодно продать его невинность, но и представить не мог, что из этого устроят настоящий аукцион, точно он был породистой кобылицей на ярмарке. Эта мысль одновременно забавляла и пугала его, ибо он-то знал, что его девственность – понятие весьма условное после всех тех уроков, что он получил в «Вечном пламени». Но сама идея была захватывающей: она означала, что очень скоро ему наконец дозволят без остатка предаться всем тем грешным фантазиям, коими он тешился долгие годы. – Да, он в самом деле производит впечатление, – вставила одна из дам. – Смею сказать, тому счастливцу, что первым прикоснется к нему, достанется истинное сокровище. – Но почему он так молчалив? – капризно протянула другая, помоложе. – Я желаю услышать его голос! – Я велел ему хранить молчание, миледи, а он чрезвычайно исполнителен и горит желанием угодить, – мягко ответил Люсьен. Шаги Люсьена послышались совсем рядом. – Прекрасная дама желает услышать те дивные звуки, кои ты умеешь исторгать из своей груди, Антуан. Я дозволяю тебе потакать ее прихоти. Кроули, с трудом сглатывая слюну, выдавил из себя: – Слушаюсь, господин… И в то же мгновение, когда его яички вновь подверглись ласке, он не сумел сдержаться и издал сдавленный, хриплый звук. Голос Люсьена, низкий и вкрадчивый, прозвучал у самого его уха: – О, я верю, что ты способен на большее, Антуан. Кроули вздрогнул всем телом, когда почувствовал, как нечто ледяное, почти обжигающее своим холодом, медленно скользнуло по его соску. Тело его рефлекторно вытянулось в струну, резкая стужа отозвалась в нем колючим разрядом, пронзившим до самого паха. Он застонал – долго, протяжно, с надрывом, чувствуя, как его соски и член становятся твердыми в ответ на эту пытку. Последние тарелки были сняты с его тела, и тут же множество невидимых рук – казалось, их сотни – принялись трогать его повсюду. Кроули послушно исторгал из себя целую какофонию звуков: рваные стоны, судорожные вдохи и прерывистые охи. – Раздвиньте же его, мы желаем видеть все… О да, это превосходно… – доносилось из темноты. Кроули затрепетал, дыхание его стало частым и неровным, когда чужие ладони бесцеремонно развели его бедра в стороны и принялись взвешивать яички на ладонях. – Чудный вес, вы не находите? Чьи-то руки без устали гладили внутреннюю сторону его бедер. – Ощутите, сколь нежна здесь кожа, она же точь-в-точь как восточный атлас! – И какая прелестная головка… Он ахнул, когда по соску резко щелкнули пальцем; все его существо содрогнулось от непосильного труда не начать извиваться на этом столе. – Оо-о, какая прелесть, вы только посмотрите, сколь отзывчив этот юноша! Всего год назад он бы расхохотался в лицо любому, кто посмел бы предсказать ему такую участь: лежать с завязанными глазами на ковре из цветов, не имея на себе ничего, кроме десертов, лишь для того, чтобы его безнаказанно лапали совершенные незнакомцы. Но нынче он не просто исполнял это – он был дико, мучительно, до исступления возбужден происходящим. Люсьен вновь обратился к собранию, перекрывая гул голосов: – А теперь, господа, я приготовил для вас нечто особенное. Жидкий шоколад, уваренный до густоты соуса с добавлением капельки жгучего перца – он дивно покалывает язык. Сие лакомство изысканно сочетается со свежими фруктами. Позволите ли? В ответ поднялся разноголосый, чуть сумбурный гул согласия. Кроули почувствовал, как последние блюда исчезли с его кожи, а затем ахнул, из последних сил удерживая спину на столе, когда почувствовал, как теплая, густая влага льется на него – на грудь, собираясь в ложбинке живота и заливая его напряженный член. – Здесь яблоки и клубника, дабы оттенять вкус, или же вы можете просто воспользоваться ложкой, – провозгласил Люсьен. Вслед за этими словами Кроули ощутил скольжение по своей коже – должно быть, то были фрукты в руках гостей. Комната наполнилась причмокиваниями и восторженными возгласами. – Вы были правы, Люсьен, это совершенно упоительно! Именно то количество остроты, что необходимо, дабы сбалансировать сладость… истинное совершенство! Могу ли я уповать на вашу милость и спросить рецепт для моего повара? – Увы, миледи, но тогда я лишусь того исключительного права потчевать своих гостей, коим так дорожу. Но уверяю вас, сие лакомство всегда к услугам клиентов в моем заведении. Раздался томный вздох. – Кажется, мне придется забронировать у вас комнату на веки вечные, ваши люди так балуют меня, что и уходить-то не хочется. Пока в зале вели неспешные беседы, пробы соуса ограничивались грудью и животом Кроули. Каждое касание – языком ли, фруктом ли – было для него изысканной агонией. Ему казалось, что он вот-вот лишится рассудка от нестерпимой жажды разрядки. Когда, как ему почудилось, последняя капля шоколада была стерта с живота, Люсьен изрек: – У меня возникла одна мысль… Пьер, подойди-ка сюда. Послышались шаги. – Чем могу быть полезен, господин? – Не желаешь ли и ты отведать десерта? После долгой, тягучей паузы Пьер ответил, и голос его дрожал: – Чрезвычайно желаю, господин. Благодарю вас, господин. Кроули полагал, что Пьер ограничится тем же, что и гости – отведает соуса с кусочком фрукта, а потому оказался совершенно не готов к тому, что его член неожиданно вылижут от самого основания до кончика. Он исторгал из себя всевозможные звуки, как ему и было велено: стонал, ахал, хрипел, пока его плоть тщательно, дюйм за дюймом, очищали горячим языком. Он молил всех милосердных богов, если только те слышали его в этом вертепе, чтобы этот рот наконец обхватил его член целиком и высосал из него то завершение, коего он жаждал до беспамятства. Однако, к горькому разочарованию, едва плоть была, по всей видимости, вылизана дочиста, его оставили в покое. Неистовая жажда разрядки вибрировала в теле, точно камертон. Член был так напряжен, что уже причинял боль, и капли предсемени стекали на живот. Кроули дернулся, когда чей-то палец властно и крепко провел по всей его длине. – Бедный малый, должно быть, он изрядно страдает. Как вы полагаете, господа, не должны ли мы вознаградить его за столь ревностную службу нынче вечером? Пульс Кроули подскочил, когда он услышал ответ одной из дам: – Оо-о, да, давайте же взглянем на это! Но только прошу вас, поторопитесь – мне не терпится увидеть, какие еще развлечения Люсьен припас для нас. И наконец его член был взят в крепкую, уверенную хватку, которая принялась ласкать его в ровном, быстром ритме. Кроули был благодарен за то, что они желали скорого финала. Это вряд ли было для него трудностью, ибо он был уже так взвинчен, что сам дивился, как не кончил в ту же секунду, когда язык коснулся его кожи. Напряжение в паху, закрученное тугой пружиной, мгновенно высвободилось. Спина выгнулась дугой, тело одеревенело, и он закричал – громко, во весь голос, – когда пульсирующие струи семени брызнули на его собственный живот и грудь. Пока он лежал, судорожно хватая ртом воздух и все еще дрожа, лорд Дюпон изрек с явным одобрением: – О, он просто изыскан, Люсьен. Полагаю, мы еще свяжемся с вами. – Буду ждать с нетерпением, милорд. А теперь, дамы и господа, я приготовил для вас живые картины греческих богинь для следующей части вечера. У меня есть новая Артемида и Афродита – прелестная пара сестер-близнецов. Если вы не возражаете пройти в соседнюю залу, я вскоре присоединюсь к вам. Когда голоса затихли вдали, повязка была наконец сорвана с его глаз. Кроули ошеломленно заморгал, щурясь от света и глядя на Люсьена, который улыбался ему с явным одобрением. – Чрезвычайно хорошая работа, Антуан. Приводи себя в порядок и одевайся, экипаж доставит тебя обратно. Кроули сел на столе; остатки десертов посыпались с его торса и рук на скатерть. Он подобрал кусочек липкой тянучки, застрявший у него на бедре, и отправил в рот, задумчиво оглядывая себя, пока жевал. Он был в полнейшем беспорядке. Остатки угощений были повсюду: липкие крошки, мазки шоколада и капли мороженого стекали по его коже. Когда он свесил ноги с края стола, цветы осыпались на пол, точно ливень из лепестков пламени. Он поднял одну оранжевую лилию, задумчиво вертя ее в пальцах и вдыхая ее густой, пьянящий аромат. Неожиданно Люсьен протянул руку и властно взял Кроули за подбородок. Тот поднял взор на темные глаза хозяина, который изучал его, погруженный в глубокие думы. Не ведая, чего от него ждут, Кроули покорно замер. – Изыскан… воистину изыскан, – прошептал Люсьен. В глубине его темных глаз мелькнуло нечто жаркое, плотское, но это чувство быстро скрылось за привычной маской бесстрастности. О чем бы ни размышлял, казалось, он пришел к какому-то решению. Люсьен коротко кивнул и отпустил его. – Ты славно справился, Антуан, я весьма доволен. Ты получишь свою награду. Кроули в некотором замешательстве проводил его взглядом, но тут его внимание привлек Пьер, который как раз подкатывал тележку с ведром к столу. Лакей извлек мокрую фланель и отжал ее, прежде чем протянуть Кроули. Щеки юноши все еще пылали, и Кроули с интересом наблюдал, как его розовый язык на мгновение коснулся губ, а глаза были прикованы к месту между бедер Кроули. Губы Кроули медленно изогнулись в улыбке, когда он заметил явный, недвусмысленный бугор в натянутых панталонах лакея. Все его тело зудело, он чувствовал необычайный подъем сил. Желанный. Уверенный в себе так, как редко когда чувствовал прежде. Он выпрямился, теша свое самолюбие, невзирая на липкую кожу. Ему совсем не хотелось отпускать это чувство триумфа. – Э-э… Люсьен? – Да? – Люсьен обернулся у самой двери на другом конце залы. – Могу ли я получить свою награду… прямо сейчас? Люсьен проследил за его взглядом. Глаза Пьера расширились, когда он понял, что его поймали за разглядыванием члена Кроули. Он поспешно вскинул голову; на лице его отразилась смесь смущения и надежды, когда он искоса глянул на Люсьена. – Уже? – переспросил Люсьен тоном, в котором слышалось и одобрение, и легкая забава. – Что ж, – согласился он милостиво. – Ты знаешь правила. Люсьен покинул залу, оставив Кроули наедине с Пьером. Правила были строги – только руки и рты, но и этого было более чем достаточно для того, чтобы Кроули получил свое. Кроули откинулся на столе, упираясь ладонями в скатерть, и, глядя на Пьера из-под ресниц, промурлыкал: – Не желаешь ли ты… помочь мне привести себя в порядок? *** Наше время, Англия, 1841 год На следующее утро Азирафель пробудился рано, как от века было у него заведено. Он не спешил покидать постель, стараясь лежать как можно тише, дабы не потревожить сон Кроули; со временем он начал подозревать, что природная склонность того – спать допоздна, и что Кроули поднимается ни свет ни заря лишь потому, что почитает это своей обязанностью. Азирафель с некоторым изумлением обнаружил, что находит в совместном сне некое неизъяснимое удовольствие. Было в этом что-то роскошное и бесконечно уютное – просыпаться, чувствуя, как Кроули всем телом прильнул к нему. Даже когда естественные потребности принудили его высвободиться из этих упоительных объятий, дабы воспользоваться ночной вазой, он не сумел отказать себе в искушении вернуться под одеяло. Он вновь нырнул в манящее тепло, и Кроули, не размыкая глаз, сонно приподнял край одеяла, освобождая ему место. Азирафель обвил руками поджарую фигуру Кроули, а тот, довольно вздохнув, приник ближе и устроил голову на его груди. От этой мирной домашней идиллии сердце Азирафеля ширилось и таяло, хотя где-то в самой глубине его и щемило от предчувствия разлуки. Он знал, что это блаженство не продлится долго. Но, быть может, стоило просто наслаждаться, пока оно ему даровано? Развлечения, запланированные на сегодня, обещали быть довольно праздными; самым обременительным из них должна была стать игра в крокет. Азирафель был несказанно рад отдохновению от вчерашней суеты и провел большую часть дня за чтением или неспешными прогулками по поместью. Кроули ни на шаг не отходил от него, либо сопровождая в прогулках, либо сидя поблизости, когда Азирафель углублялся в книгу; рисовал или вел беседы с другими гостями о модных пустяках, которым сам Азирафель не придавал ни малейшего значения, будучи всецело поглощен чтением. Незадолго до того часа, когда должно было последовать приглашение к обеду, Кроули извинился и отлучился по нужде, и Азирафель остался дожидаться его возвращения, прислонившись к стене подле огромного папоротника в кадке. Он намеренно отдалился от кучки джентльменов, которые с жаром толковали о лучших игорных домах – эта тема не представляла для него ни малейшего интереса. Он уже подумывал было завязать разговор с Обадией, который сидел в кресле в другом конце залы, пристроив супругу у себя на коленях – эта поза была бы сочтена весьма вольной, невзирая на их законный брак. Казалось, они принадлежали к числу тех пар, что совершили выбор, нынче из моды вышедший – сочетались союзом по сердечной склонности, о чем свидетельствовала и неизменная заботливость Обадии, и те обожающие взгляды, которыми они обменивались, точно тайными посланиями. Азирафель невольно им завидовал. Поначалу он не знал, что и думать об этом шумном американце, но нынче его начало тянуть к его прямодушному остроумию и пренебрежению светскими условностями. В этом было что-то освежающее. Кроули в присутствии Обадии казался несколько сдержанным, но Азирафель понимал, что столь бурный характер не каждому придется по нраву. Он уже решился было пересечь залу и подойти к американцам, когда беседа группы дам поблизости привлекла его внимание. Непреднамеренно скрытый от них густой листвой папоротника, он понял, что они и не подозревают о его присутствии в пределах слышимости. – Согласитесь, весьма щекочет нервы присутствие этого Дьявола среди гостей, не так ли? – И в компании Ангела Брайтона, ни больше ни меньше! До меня доходили слухи, что меж ними есть некий уговор, но я не могла в это поверить, пока не увидела воочию. – Да, признаться, это несколько шокирует – то, что он связался с фаворитом. – Последнее слово было произнесено подчеркнутым шепотом, точно нечто в высшей степени скандальное. – Я слышала, лорд Истгейт подыскивал себе партию для брака. – Хм. Вряд ли это случится нынче, раз уж он умудрился привлечь внимание мистера Кроули. – Ну, а можно ли его в том винить? Трудно не восхищаться мистером Кроули, а? – вставила другая со смешком. – С ним чрезвычайно забавно болтать, если только ты не слишком задираешь нос, конечно. Не говоря уже о том, что он весьма недурен собой. – И все же я берусь утверждать, что лорд Истгейт не удержит его интерес надолго. Полагаю, мистер Кроули уже выбирает себе следующую пассию, даже пока мы здесь ведем беседу. У него, безусловно, будет богатый выбор, судя по тем взглядам, какими его нынче одаривают. Вслед за этими словами последовал ликующий шепот согласия, а щеки Азирафеля вспыхнули пунцовым пламенем от невыносимого смущения. Он оказался в ловушке, ибо если бы он вышел из-за папоротника сейчас, стало бы очевидно, что он подслушивал, вольно или невольно, а это было бы еще более унизительно. – О, я бы так не сказала, – услышал он голос мисс Девайс. – Разве вы не видели, как они смотрят друг на друга? Сдается мне, ими движет подлинная привязанность. Последняя из говоривших фыркнула: – О, я ничуть не сомневаюсь в чувствах графа, да и как могло быть иначе, когда за тобой ухаживает столь очаровательный и загадочный человек, как мистер Кроули? Я слышала, они заключили соглашение несколько недель назад, но граф – такой ужасный затворник, он почти не вывозил мистера Кроули в свет, к коему тот привык. Бедняга, верно, просто умирает от тоски без развлечений. И они выглядят такой странной парой, вам не кажется? – А я нахожу, что они выглядят чудесно, – настаивала мисс Девайс, но ее, казалось, никто не слушал. – Предлагаю пари! – воскликнул чей-то голос. – Победит та, кто верно предскажет, кто станет следующим покровителем мистера Кроули. Последовал новый взрыв хихиканья, а затем хор нетерпеливых согласий. – Ставлю на герцогиню Де Сантис. Смею сказать, если она одарит мистера Кроули еще парой таких пылких взоров, он просто вспыхнет пламенем! – О, а я ставлю на герцога Хэйвена! – Не думаю, что герцог питает склонность к мужчинам, – с сомнением заметил другой голос. – Раньше и я так не думала, но вчера я видела их наедине в саду, и беседа их казалась весьма интимной. Было сделано несколько ставок, перемежаемых обсуждением других имен. Когда же мисс Девайс принудили присоединиться, она ответила: – Я ставлю на то, что мистер Кроули останется с лордом Истгейтом. Это заявление встретила тишина, красноречиво свидетельствующая о том, что у нее нет ни малейшей надежды выиграть этот спор. – Мистер Кроули столь красив и статен, – вставила другая со вздохом. – Начинаю жалеть, что я не свободна, дабы самой за ним приударить. Последовала минута тишины, вызванная таким смелым заявлением, а затем новый взрыв смеха. Прозвонил колокол, созывая всех к обеду. Дамы поспешили покинуть залу, и, к величайшему облегчению Азирафеля, никто из них его не заметил. И если их речи ранили его, ибо звучали они пугающе искренне, то винить ему было некого, кроме самого себя, – признал он с горечью. Кроули уйдет к новому покровителю, и тот, кого он выберет, вполне может быть нынче здесь, среди гостей. Глаза Азирафеля защипало. Он судорожно сморгнул и заставил себя собраться с духом, прежде чем идти к обеду. Когда он занял свое место за столом рядом с Кроули, тот одарил его улыбкой и протянул руку под скатертью, дабы сжать его ладонь. На мгновение, пока он взирал на Кроули, гул бесед и звон приборов растаяли вдали. Его жгло безумное желание протянуть руку, властно обхватить шею Кроули и притянуть его к себе, впиться в него неистовым поцелуем на глазах у всех, заставляя каждого в этой зале обернуться и увидеть эту непристойность, дабы они убедились без тени сомнения, кому принадлежит Кроули. Желание было столь неистовым, что он до боли сжал руку Кроули, лишь бы удержать себя от подобного шага. Тот нахмурился и, склонившись к самому его уху, прошептал: – Ты в порядке? Азирафель оторвал взгляд от уха, что было так соблазнительно близко, и заставил себя выпустить руку Кроули. Он потянулся за булочкой, лишь бы занять чем-то руки. – Вполне, мой дорогой. Будь добр, передай масло. После обеда гостям предложили карты. Азирафель поначалу хотел было отклонить приглашение, но Кроули уговорил его своей обворожительной улыбкой, пообещав прийти на помощь, если возникнет нужда. Ему удалось припомнить достаточно из тех карточных уроков, что давал ему Кроули, и в итоге он весьма недурно провел время. Хотя, надо признать, удовольствие это подкреплялось тем обстоятельством, что бокал с вином никогда не пустел более чем наполовину благодаря расторопности слуг. В конце концов ночь вступила в свои права, и большинство гостей удалились в свои покои, пока в гостиной не остались лишь он сам, Кроули и Обадия. Проиграв партию, Кроули широко зевнул и отодвинулся от стола. – Что ж, джентльмены, я крайне утомился и, с вашего разрешения, иду спать. Азирафель с сожалением отложил карты – на руках у него была весьма заманчивая партия – и начал было подниматься, дабы последовать за Кроули. Он чувствовал себя приятно навеселе (а если быть честным с самим собой, то и более чем, ибо подозревал, что походка его будет весьма нетвердой), и ему было чертовски весело слушать байки Обадии о жизни в Америке. Кроули остановил его взмахом руки. – Нет-нет, оставайся, наслаждайся. Не стоит лишать себя чудесной компании из-за меня. Азирафель замешкался; желание быть подле Кроули боролось в нем с желанием остаться. Смятение его, должно быть, отразилось на лице, ибо Кроули улыбнулся и, взяв его за руку, запечатлел поцелуй на костяшках руки, прошептав: – Право же, не торопись. Я с величайшей радостью согрею твою постель, милорд, и буду ждать удовольствия видеть тебя вновь. Азирафель почувствовал, как жар прилил к щекам, но улыбнулся и ответил: – Я не задержусь. Спи крепко. Он провожал Кроули взглядом, пока тот не покинул комнату, а затем вновь повернулся к Обадии. – Еще партию? – Непременно! – отозвался Обадия. – Но давай-ка поищем чего-нибудь получше для питья. Вино – это для дам, а мужчине надобно что-то покрепче, дабы разжечь пламя во чреве! Он подозвал слугу. – Как тебя звать? – Ян Геддес, к вашим услугам, сэр. – Ну так вот, Ян, что еще ты можешь нам предложить? – У герцога Хейвена имеется превосходный выбор портвейна и джина. Обадия скривился в гримасе. – Терпеть не могу эту дрянь. Портвейн слишком сладок, и я в толк не возьму, что вы, британцы, находите в питье, которое на вкус как вареная древесная кора. Ну же, у вас наверняка найдется что попроще! Что пьешь ты сам? Вот это и неси. – Он похлопал себя по карманам. – Черт, у меня при себе ни монеты. А, вот, возьми это и впредь приноси мне только хорошее питье до самого конца моего визита. Он извлек из кармана маленькую серебряную табакерку, которая, по всей видимости, стоила куда более, чем Ян мог заработать за полгода, и швырнула ее на стол. Лицо Яна осталось невозмутимым, но табакерка мгновенно исчезла в руках, когда он низко поклонился. – Сию минуту, сэр. Вскоре он вернулся, неся простую бутыль без всякой пометки. Обадия откупорил ее и глубоко вдохнул аромат, прежде чем плеснуть немного в свой стакан и опрокинуть его залпом. Он одобрительно причмокнул губами. – Виски! Вот это я понимаю! Он наполнил свой стакан и подтолкнул другой к Азирафелю. Тот сделал глоток и поморщился от резкого жжения. Однако, не желая выказывать неучтивость, принял новый напиток. И, как выяснилось, чем более он пил, тем легче шло дело, так что вскоре виски показался ему весьма приятным на вкус. Вечер летел незаметно за выпивкой и игрой. В какой-то момент Обадия заставил его хохотать до слез от одной из своих историй о жизни на ранчо. – …Но когда мы наконец заставили медведя слезть с той яблони, проклятый бык решил на него напасть! – Нет! – воскликнул Азирафель, хватаясь за трясущийся живот и смеясь от души. Обадия поднял руку. – Клянусь Богом. И тут мой главный пастух решил начать прыгать, размахивая руками перед самым носом быка, дабы его отпугнуть, и, конечно же, зверюга сменила курс и поперла прямо на него! А Рой-то наш вширь ровно такой же, как и ввысь, и я готов заложить левое яйцо, что он никогда в жизни так быстро не бегал. Он взлетел на ту яблоню, точно смазанная жиром белка, и принялся орать, чтобы мы ему пособили, но мы все так хохотали, что едва в штаны не напрудили. Азирафель вытер слезы, пьяно сосредоточившись на том, чтобы наполнить свой пустой стакан виски. – Какая чудесная история. Боюсь, моя жизнь куда скучнее вашей. Самое захватывающее, что случилось со мной за долгие годы – это день, когда я вошел в свои покои и обнаружил мистера Кроули в своей постели. Ой! Он запнулся и поспешно добавил: – Э-э, я имею в виду – это не то, как оно звучит. Я сперва решил, что он мой новый камердинер. Обадия выразительно вскинул густую бровь. – Ну-ну? Не томи меня. – Это было лишь досадным недоразумением. По правде говоря, весьма забавная вышла история. Габриэль купил, гм, контракт с мистером Кроули для меня – не сказав мне о том ни слова, что было весьма неучтиво. Посему при первой нашей встрече я счел, что он претендует на место слуги. Как можете представить, мы оба были весьма озадачены этим обстоятельством, но в итоге во всем разобрались. Обадия задумчиво вертел в руках стакан, обдумывая услышанное. – Хм. Так, помоги мне понять, что это у вас тут за порядки по эту сторону океана. Энтони – он вроде как твоя… зазноба, я прав? Азирафель моргнул, уставившись на Обадию. Было весьма грубо спрашивать о таких вещах столь прямо, но он полагал, что может понять любопытство американца, ведь у них не было фаворитов. – О таких вещах не принято толковать в приличном обществе, но он – фаворит. Спутник, если вам угодно. Обадия крякнул и, решив оставить бокал в покое, приложился прямо к горлышку, сделав долгий, глубокий глоток. – Звучит так, будто речь о какой-нибудь престарелой тетушке-девственнице. Вы же ебетесь, я прав? Господи милостивый. Американцы! Азирафель потянулся, дабы отобрать бутылку у Обадии, и подчеркнуто плеснул содержимое в бокал собеседника. – Ну, в некотором роде… хотя в нашем случае нет, но вообще – да. Обадия воззрился на него с выражением, которое ясно давало понять: он полагает, что речи Азирафеля лишены всякого смысла. – Выражайся яснее, человек! – гаркнул тот. – Ебетесь вы или нет? Азирафель замялся, подбирая слова. – Видите ли, обычно фавориты оказывают… интимные услуги, но у нас с мистером Кроули иное соглашение. Эти внушительные брови теперь сошлись на переносице. Сам того не желая, Азирафель каким-то образом обнаружил, что рассказывает Обадии о своей необходимости исполнить семейный долг, дабы вписаться в общество и сочетаться браком, и о том, как они с Кроули заключили уговор, дабы тот помог ему в этом деле. Он, разумеется, опустил ту часть, что касалась их… интимных уроков: Азирафель еще не настолько захмелел, чтобы выбалтывать столь сокровенные тайны. Обадия прищурился, обдумывая новые сведения. – Но ты-то сам хочешь его выебать? Азирафель как раз приложился к стакану и едва не выплюнул виски, закашлявшись. – Что… это… гм, не в том дело! – Да с какого хера нет? – Я не… не я нанимал его, это сделал Габриэль. Было бы неправильно обходиться с ним как с… товаром, который можно передать с не бОльшим почтением, чем посылку. Обадия воззрился на него как на последнего дурака. – Да ежу понятно, что он хочет тебя отыметь. Разуй глаза, парень, ты видел, как он на тебя смотрел перед уходом? Я едва не удивился, что он не прижал тебя прямо к этому столу и не выебал так, чтоб ты до следующей недели опомниться не мог! Азирафель вспыхнул, признавая в глубине души правду этих слов. Сколь бы он ни был до сих пор поражен тем, что Кроули желает его, но в этом интересе невозможно было ошибиться. – Ты что, в святые метишь? Азирафель моргнул. – Э-э, нет. – Тогда какого хера ты строишь из себя мученика? Святой Петр не начислит тебе лишних очков у райских врат за то, что ты отказываешь себе в том, чего вы оба явно хотите. – Я, гм, как бы то ни было, обязан найти жену, дабы произвести на свет наследников, – проговорил Азирафель чопорно, стараясь не замечать того, сколь явно он пытается убедить самого себя. Обадия фыркнул. – Ты говоришь так, будто собрался купить наседку, чтоб та несла яйца. Ты же сейчас не женат. С какого рожна это значит, что вам обоим нельзя получать удовольствие сейчас? – Но я… я не… я не питаю склонности к женщинам, понимаете ли. Мне не должно потакать себе с мужчиной, раз уж мне следует жениться. – Это все херня собачья, – отрезал Обадия. – Может, ты и приучишь себя к бабам, почем мне знать, но уж точно не сможешь отучить себя предпочитать мужиков, раз уж таков твой норов. Азирафель уронил голову на руки, морщась от того, что услышал свои самые сокровенные опасения, высказанные вслух столь бесцеремонно. Помолчав мгновение, Обадия проговорил уже мягче: – Ты сам себя в узлы завязал из-за этого, верно? Все не должно быть столь сложно. Помяни мое слово, Ант… гм, Энтони – человек страсти. Ты не оказываешь ему услуги, отказывая. Мой тебе совет: лови мгновение, мой друг, и я говорю это буквально. Хватай эту задницу, пока она от тебя не упорхнула. Оба будете счастливее. Азирафель вздохнул, делая очередной глоток. Он… и впрямь хотел, чтобы Кроули был счастлив. Услышав о том, что Кроули не волен был позаботиться о собственных нуждах, он испытал настоящее потрясение. Это открыло ему, сколь мало контроля было у этого человека над собственным удовлетворением, и это было трагедией. Особенно для того, кто, казалось, наслаждался близостью столь сильно. – Carpe concubitio diem, – пробормотал он отрешенно, обдумывая сию мысль. – Что? – На латыни это значит «лови ебучий день». Или, быть может, carpe coitus diem, я, право, не уверен. Он задумался над разницей. Coitus означало и встречу, и соитие, а concubitio было корнем, от которого произошло слово «наложница», а стало быть, и фаворит, так что, пожалуй, это слово лучше подходило к случаю… Его пьяно блуждающие мысли прервал Обадия, с силой хлопнувший ладонью по столу. – Верно! Вот об этом я и толкую! Карпе кой-тус ди-ем! Давай так. Сыграем еще разок. Если я выиграю, ты идешь прямиком в свои покои и ебешь этого мальчишку, пока у него в глазах не помутится. – Хм. А что, если выиграю я? – Э-э… – Обадия на мгновение задумался, а затем просиял. – Понял – если выиграешь ты, тогда ты позволишь ему выебать тебя! Что скажешь? В ту минуту пропитанный виски мозг Азирафеля не сумел отыскать ни единой причины для спора. Азирафель ввалился в двери спальни; комната кружилась самым бессовестным образом, что весьма затрудняло его попытки удержаться на ногах. Ему казалось, что за время пути от гостиной до спальни он опьянел еще сильнее. Поскольку он не догадался захватить с собой фонарь, графу пришлось неуверенно пробираться впотьмах. Он налетел на стол, отшатнулся и при этом опрокинул стул. – Азирафель? – послышался сонный вопрос с кровати. – Кроули! – радостно отозвался тот, пошатнувшись в сторону темной фигуры, сидевшей в постели. Ему удалось наполовину упасть на кровать и вцепиться в плечи Кроули. – Carpe concubitio diem, Кроули! – Что? – Я решшшил… решил, – поправился он, прилагая недюжинные усилия, дабы выговаривать слова отчетливо, – что concubitio лучше, чем coitus, потому как ты – фаворит, хотя на самом деле можно использовать и то, и другое, знаешь ли, – наставительно сообщил он. – Поверю тебе на слово, – проговорил Кроули, и в голосе его явно слышалось веселье. – Ты ведь в стельку пьян, верно? Азирафель ответил с заметным раздражением: – Это не важно! Важно то, что carpe concubitio diem! Он крепче сжал плечи Кроули и потянул его на себя, неуклюже впиваясь в его губы небрежным поцелуем. Кроули издал удивленный возглас, но охотно ответил на ласку. Однако спустя время, показавшееся Азирафелю слишком кратким, Кроули отстранился. – С чего это вдруг? – спросил он, ласково поглаживая щеку Азирафеля большим пальцем. – Я проиграл пари, – выпалил Азирафель, не особо раздумывая, ибо все его внимание было поглощено попытками стащить с Кроули ночную рубашку. Он дернул за нее, но поскольку Кроули на ней сидел, рубашка с досадным упорством сопротивлялась стараниям. Кроули перехватил его руки и запечатлел на ладонях поцелуй. – Ты проиграл пари? Лишь мгновение спустя Азирафель осознал, что формулировка, должно быть, звучит не слишком лестно. – Обадия велел мне ловить мгновение, если я проиграю нашу последнюю партию. Но под мгновением он разумел тебя. Ты и есть – мгновение, – торжественно пояснил Азирафель, вновь пытаясь поцеловать Кроули. Кроули ответил на поцелуй, но, как и прежде, слишком скоро отстранился, к вящему неудовольствию Азирафеля. – Понятно. Ну что ж, давай-ка тебя разденем, и пора спать, – проговорил он с тихим смешком. Азирафель нахмурился, по-прежнему терзая ночную сорочку Кроули. – Я сам хочу тебя раздеть. Кроули вновь коснулся его губ мимолетным поцелуем. – Я тоже этого хочу, и непременно позволю тебе, если ты впрямь этого желаешь, но не думаю, что тебе стоит делать нечто, о чем ты можешь пожалеть поутру. Это заставило Азирафеля на миг задуматься. Он честно пытался отыскать блестящий довод, дабы убедить Кроули, что он ни в коем случае не может пожалеть о близости с ним. Но все, что он сумел из себя выдавить, было жалобное: – Но… – Знаю, знаю, carpe diem. Кроули выбрался из постели и принялся проворно расстегивать пуговицы на жилете Азирафеля, а затем стащил его вместе с сюртуком. – И я с превеликим удовольствием позволю тебе поймать меня завтра при свете дня, когда к тебе вернется ясность рассудка. Раздев Азирафеля и надев на него ночную рубашку, Кроули наполнил чашу водой из кувшина и протянул ему. – Пей. – Не хочу, – капризно отозвался Азирафель, разочарованный тем, что Кроули, судя по всему, не намерен был «ловить мгновение» прямо сейчас. А ведь он был так уверен в его согласии, помня, сколь нетерпеливым тот казался прежде. – От этого тебе станет легче, когда проснешься поутру. Ну же, – уговаривал Кроули, – сделай это ради меня. Неохотно Азирафель взял чашу и осушил ее до дна, после чего вернул Кроули. Тот поставил ее на место и помог Азирафелю улечься, а затем и сам забрался в постель подле него. Обида Азирафеля на то, что ночь закончилась совсем не так, как он надеялся, была смягчена теплым и надежным присутствием Кроули, прильнувшего к его спине. Это тепло в сочетании с хмельным кружением в голове быстро убаюкало его. Примечание автора. Я обожаю Обадию – это мой любимый неканонический персонаж в этой истории. Азирафель в конце главы просто невозможно милый, и писать его было одно удовольствие. Ему нравится (кхм, он любит) Кроули, он давно хотел с ним близости, и когда наконец позволил себе уступить – благодаря изрядной дозе алкоголя – в его мире все стало прекрасно и радостно. Ура, ты! Ты мне нравишься! Хочу с тобой переспать! А теперь к забавным примечаниям – терминология для обозначения эрекции в ту эпоху. Можете поблагодарить меня за то, что я не стала использовать подлинные исторические выражения в тексте, иначе вы бы хохотали до слез, а это обычно не то настроение, к которому я стремлюсь. Одной из книг, которые я читала при подготовке к этому фику, была «Fanny Hill» – эротический роман 1748 года о женщине, оказавшейся втянутой в проституцию. Написал его мужчина, так что неудивительно, что большинство обозначений эрекции там звучат куда более… напористо, чем, пожалуй, написала бы женщина. В книге встречались такие выражения: «яростная воздвигшаяся машина», «неистовый механизм», «жесткая, толстая вогнанная машина», «его оружие», «наливающаяся толщина», «рыжеголовый чемпион», «жесткая жила», «орудие наслаждения», «твердый, как рог, хрящ», «гладкий волосатый хрящ», «его машина», «застывшая, уставившаяся дубинка», «мужское достоинство», «свирепейшая эрекция», «его твердость», «яростный таран». Так что да – считайте это моей заботой о вас: я в основном ограничилась словами «член», «эрекция», «длина», «твердая форма»…