Глава 26. Время порознь

Некоторым читателям могло показаться, что Азирафель был чрезмерно жесток к Кроули, но я надеюсь, что эта глава поможет лучше понять его мотивы и характер. Внутри него происходит куда больше, чем это видно со стороны, а в этой истории я не так уж часто даю его точку зрения. Молодой Азирафель, Бат, Англия Азирафель ерзал на жесткой деревянной скамье, беспокойно болтая ногами в воздухе. Не прерывая проповеди, отец метнул на него сощуренный взгляд с кафедры – предупреждение ясно сверкнуло в суровых синих глазах. Покорно опустив голову, Азирафель послушно перестал ерзать и сложил руки на коленях, надеясь, что не заслужил только что очередную нотацию по возвращении домой. Это было бы несправедливо – усидеть смирно во время длинной проповеди восьмилетнему мальчику мучительно трудно, когда он до смерти скучает. Он подавил зевок и сосредоточил внимание, чтобы понять, не пора ли ему вставать и обносить прихожан тарелкой для пожертвований… нет, еще нет, отец не дошел до той части, где он ярко живописал невыносимые адские мучения, ожидавшие грешников. Он любил заканчивать именно на этой ноте, чтобы прихожане испытывали должный страх перед тем, как соврать насчет своей десятины. Вскоре отец начнет с горячим пылом колотить кулаком по кафедре, громогласно вещая о демонах, что таятся за каждым углом, в каждой корзинке с хлебом и каждой маслобойке. Все они – хитрые безбожные язычники, только и ждущие, когда душа человека почернеет от греха, чтобы утащить его в огненные глубины Ада и содрать плоть с костей ножами из адского пламени. Азирафель полагал, что вряд ли демон прячется в маслобойке – он весь измажется, – но, впервые услышав эту проповедь, он еще долгое время относился с настороженностью к хлебной корзинке. Прихожане казались должным образом впечатленными и восхищенными проповедями его отца, но ведь это был маленький город, и других развлечений в нем особо не имелось. Хотя Азирафель был должным образом почтителен, трудно благоговеть перед человеком, которого видишь дома пускающим газы и ковыряющим в носу, как все прочие. И он не был вполне уверен, что отец все понимает правильно. Азирафелю не слишком нравился Бог его отца – тот, кто смотрел сверху вниз с таким грозным неодобрением на ерзающего мальчика, запертого в помещении, который предпочел бы устроиться под своей любимой яблоней с книгой. Как-то раз, когда отец слег дома с лихорадкой, приходской священник из соседнего городка приехал его заменить. Проповедь того священника была совершенно иной. Бог, о котором он говорил, был добрым, благосклонным, прощающим и находил радость в счастье своих творений. Азирафелю нравилась мысль о таком Боге. Возможно, это была та версия Бога, которая существовала до того, как Он закатил истерику и вышвырнул ангелов из Рая. Это казалось чрезмерным, если честно. Неудивительно, что превратившиеся в демонов ангелы были из-за этого раздражены. Может, они были одиноки, и потому хотели заполучить все эти души… для компании. Но на всякий случай, если отец был прав, Азирафелю лучше всего было делать то, что от него требовалось. Ад в самом деле казался ужасно неприятным местом. Хотя, если на то пошло, Рай тоже виделся Азирафелю скучным, как церковь, судя по видению его отца – просто стоять и купаться в Божьей славе. Азирафель ни разу не слышал упоминания хотя бы об одной книге в Раю. Определенно это было не похоже на его представление о Рае. Азирафель правда старался быть хорошим. Но беда в том, что быть сыном священника означало, что, в отличие от всех остальных мальчиков, община ожидала от него какого-то исключительно хорошего поведения. Поэтому казалось, его постоянно за что-то отчитывают. Горожане с надменным фырканьем спешили сообщить отцу, что Азирафеля видели ловящим лягушек и пачкающим одежду или крадущимся в фруктовый сад фермера Джона, чтобы стащить пару груш. Лицо отца омрачалось. Он давал сыну подзатыльник в лучшем случае, а в худшем – ремнем по спине, и в любом случае читал долгую нотацию о стандартах, которым тот должен был соответствовать. Так Азирафель в раннем возрасте усвоил ценность следования правилам. По меньшей мере, это избавляло его от суровых нотаций и наказаний, разочарованных взглядов матери и осуждения со стороны общины. Даже если он иногда с тоской смотрел в окно на других детей, играющих на улице, пачкающих одежду и заливисто смеющихся, он говорил себе, что так лучше. Ему часто и впрямь не о чем было с ними говорить. Они гораздо больше интересовались азартом игры в футбол и шарики, чем захватывающими приключениями в книгах вроде «Робинзона Крузо» или «Путешествий Гулливера». Лучше было делать то, что от него ожидали. Наше время, Лондон Азирафель проснулся, моргая от тонких лучей солнца, проникающих сквозь занавески, – свет, заливающий комнату, был гораздо ярче, чем обычно по утрам. Взглянув на часы, он удивился, обнаружив, что проспал на два часа дольше, чем обычно. Граф лег спать рано, что вошло у него в привычку в последнее время, когда он больше не мог сопротивляться притяжению проникающей до костей усталости, разлившейся по его телу. Но несмотря на всю ночь сна, не чувствовал себя отдохнувшим. Он задумался, не заболел ли, но у него не было симптомов заложенного носа или ломоты в теле, что обычно сопутствовало такому состоянию. Азирафель повернул голову, чтобы посмотреть на пустую подушку рядом, придвинулся ближе, чтобы вдохнуть слабый запах одеколона Кроули. К его ужасу, запах с течением времени начал выветриваться. Азирафель запретил прислуге менять постельное белье, не в силах вынести, что одно из последних немногих доказательств присутствия Кроули в его жизни будет смыто. Азирафель подумал о том сыщике, что он нанимал для проверки прошлого Трейси, когда рассматривал возможность нанять ее в качестве помощницы в фотографическом деле. Полученный отчет был весьма подробным, вплоть до деталей о покупательских привычках женщины, и это было гораздо больше той информации, чем ему требовалось или которую он хотел знать. Ему пришло в голову, что, возможно, он мог бы воспользоваться услугами этого человека, чтобы выяснить, где Кроули покупает одеколон, чтобы Азирафель мог освежить запах. Он понимал, что ведет себя жалко, но это жалкое поведение, казалось, шло рука об руку с полной неспособностью удержаться от потакания своим худшим наклонностям. Он еще какое-то время пролежал в постели, не чувствуя особого желания вставать, пока живот не заурчал, настойчиво требуя еды. Азирафелю казалось странным, что его тело продолжало заявлять о своих базовых нуждах. Казалось непостижимым, учитывая то состояние отрешенности, которое он испытывал, что время просто не… останавливается. Но жизнь была решительно настроена идти вперед неумолимо, хочет он того или нет, так что он с трудом поднялся с постели, чтобы одеться. Открывая ящики комода, Азирафель отвел взгляд от сверкающих рубиново-красных змеиных глаз, которые, казалось, смотрели на него обвиняюще. Ему, вероятно, следовало бы убрать запонки – или даже отправить их Кроули. Очевидно, оставляя их, тот делал какое-то заявление, но это был один из немногих подарков, которые Азирафель вообще когда-либо ему делал, и притом по-настоящему ценный. Их можно было бы продать и потратить деньги на… на жизнь, которую Кроули, черт возьми, заслуживал. Спускаясь в кабинет, Азирафель вспомнил, как при их первой встрече Кроули намекал на необходимость в деньгах по контракту. Если он действительно больше не хотел быть ни у кого на содержании, у него могло не оказаться средств, чтобы начать все заново. Прокручивая эту мысль в голове, Азирафель позвонил и велел подавать завтрак. Он сделал вид, что не замечает сочувственных взглядов слуг, когда приказал, чтобы еду приносили в кабинет, но он не мог заставить себя есть в столовой, где они с Кроули разделили столько трапез. Но даже в кабинете Азирафель не был защищен от мыслей. После завтрака он принялся просматривать годовые отчеты своих арендаторов, но длинный список скота и урожая не мог удержать внимание – взгляд то и дело обращался к левому ящику стола. Азирафель решительно пытался вернуть внимание к отчетам, но в конце концов сдался. Он открыл ящик и извлек завернутый в ткань предмет. Положив его на стол, он медленно развернул, предвкушение змеилось по позвоночнику. Содержимое всегда вызывало горько-сладкий контраст эмоций. Это было успокаивающим бальзамом для ноющей тоски в его душе – увидеть Кроули снова, даже если сердце грозило расколоться на куски. Он смотрел на фотографию, водя пальцами по стеклу, покрывающему изображение полуобнаженного тела Кроули, словно мог как-то дотянуться до человека под ним. Азирафель был прав. Кроули выглядел совершенно великолепно в образе могущественного египтянина. Потрясающе. Он казался египетским богом солнца Ра, который обнял бы смертную форму своего возлюбленного, их тела вспыхнули бы в разгар экстаза, когда Ра поглотил бы их в огненном всполохе страсти. Азирафель жаждал быть поглощенным. К сожалению, монохромные цвета фотографии превратили яркий оттенок волос Кроули в невыразительный тон, но зато углубили линии жилистых мышц его груди и рук, превращая и без того потрясающее тело мужчины во что-то поистине захватывающее дух. Его поза была чувственно-томной, приглашающей, а исключительная сексуальность подчеркивалась также формой члена, проступающей под льняной юбкой. Сурьма вокруг глаз придавала экзотическую притягательность, его глаза пылали с фотографии мощным жаром, словно говоря: «Иди ко мне, если осмелишься». И, о, как Азирафель желал осмелиться! Так это и тянулось – порочный круг эмоций, перед которым Азирафель чувствовал себя бессильным. Жгучая тоска снова и снова пробивалась сквозь тщательно выстроенную отрешенность, сдавливала грудь, не давая нормально вздохнуть. Он никогда не ощущал желания такой силы – такого, от которого внутри все будто трескалось, оставляя его чувства оголенными, болезненными, слишком живыми. Вскоре он больше не мог этого выносить и заворачивал фотографию, снова пряча ее в ящик и клянясь (в который раз!) оставить там, пока боль в его сердце не станет более терпимой … но постоянно нарушал обещание, данное самому себе. Дни сливались друг с другом, пока граф дрейфовал по коридорам и комнатам, как призрак. Он не выходил из дома две недели. Сама мысль о необходимости с кем-то разговаривать была невыносимой. Азирафель был достаточно самокритичен, чтобы осознавать свою трусость (ведь вероятность встречи с Кроули на одном из многочисленных светских мероприятий, на которые граф был приглашен, была весьма высока). Но он не был готов натянуть фальшивую улыбку, притворяясь, что все в порядке, и определенно не доверял силе своей решимости, если бы Кроули к нему приблизился. Не то чтобы он сильно надеялся на это, учитывая, как Кроули был зол, когда уехал. Когда ты заставил его уехать. Перед тем как сесть в карету, Кроули повернулся и посмотрел на окна, ища взглядом Азирафеля, словно знал, что тот будет наблюдать. Дыхание Азирафеля перехватило, когда их взгляды встретились. Долгий миг Кроули стоял неподвижно. Невозможно было быть уверенным, поскольку Кроули носил затемненные очки, подаренные ему Азирафелем, но у него сложилось явное впечатление, что глаза Кроули были полны мольбы. Потребовалась вся сила воли, чтобы не распахнуть окно и не окликнуть Кроули, не поманить обратно в дом, не умолять остаться. Азирафель зажмурился, борясь с ослабевающей решимостью, и к тому времени, как открыл их снова, карета удалялась вдаль, увозя с собой его сердце. Азирафель был совершенно не готов справиться с окончанием контракта. Он не только потерял счет времени, за что все еще корил себя, но и был застигнут врасплох тем, как страстно Кроули доказывал необходимость продления соглашения. Граф думал, что все было предельно ясно относительно их договоренности, и что какой бы прекрасной ни была, она была временной. Он представлял, что их расставание будет, возможно, печальным, но они продемонстрируют традиционную английскую выдержку и приберегут любые неуместные драматические проявления эмоций для уединения своих домов. Ну, таков был план Азирафеля, во всяком случае. Он не подумал о том, что у Кроули могли быть иные надежды. И совершенно не был готов к той ранимости, что мелькнула в его взгляде в то утро. Азирафель так старательно сдерживал себя, что не понял: чувства Кроули к нему могли быть столь же глубоки, как и его собственные. Сила страстной мольбы Кроули потрясла Азирафеля. Он почувствовал, словно земля ушла из-под ног, когда Кроули настаивал: «Ты должен знать, что я не хочу быть ни с кем, кроме тебя». Он не привык к громким признаниям в привязанности, и услышать их от такого, как Кроули – желанного, остроумного, очаровательного, модного и внимательного, того, кто мог бы иметь кого угодно, – казалось Азирафелю почти непостижимым. Мысль о том, что Кроули мог хотеть только его, выглядела неправдоподобной. Трудно было поверить, что Азирафель способен надолго удержать интерес такого исключительного мужчины. Сердце Азирафеля ныло от слов Кроули о том, что с ним обращались лучше, чем когда-либо прежде. Кроули же заслуживал только лучшего, заслуживал быть окруженным искренней привязанностью, уважением и обожанием. Азирафель больше всего на свете хотел быть тем, кто дал бы ему это, но… даже если бы он отвернулся от своих обязанностей как наследник Истгейта, он не мог не задуматься: если это и правда был первый раз, когда с Кроули обращались так, как он заслуживал, не спутал ли тот жажду простой человеческой нежности с желанием быть именно с Азирафелем? Он хотел объяснить Кроули, что испытывает к нему глубочайшее уважение, что окончание контракта не имело ничего общего с отсутствием чувств – Боже, как же он его хотел! – но все произошло слишком внезапно. Граф не смог придумать ничего, кроме как упрямо держаться первоначального плана. Его терзала мысль, что он все испортил, и сердце болело от понимания, что он мог причинить боль единственному человеку, чьего счастья желал больше, чем даже своего. Но… Что сделано, то сделано. У него был долг – и теперь оставалось лишь попытаться идти дальше. Однажды днем его дворецкий Джонатан вошел в кабинет Азирафеля и принес небольшую стопку писем на серебряном подносе. – Сегодняшняя почта, милорд. Азирафель взял письма и безразлично просмотрел их. Большинство были приглашениями на разные мероприятия – разгар сезона. Он вытащил пару – одно от бывшего коллеги, другое, похоже, какое-то официальное, – и бросил остальные обратно на поднос. – Отправьте ответы, что я не смогу присутствовать, с соответствующими выражениями сожаления и извинениями. – Да, милорд. Азирафель вскрыл конверт официально выглядящего письма, которое оказалось листком для переписи населения, о которой он говорил Кроули – казалось, целую вечность назад. Просматривая формуляр, граф отметил, что необходимо было записать имя, возраст и род занятий каждого человека, находившегося в его доме шестого июня. Если бы Азирафель сделал другой выбор, он бы написал там имя Энтони Кроули. Его глаза защипало, буквы на странице расплылись. – Это все, милорд? Азирафель моргнул, пытаясь сдержать слезы, и с удивлением посмотрел на Джонатана, совершенно забыв, что тот все еще здесь. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой и неестественной. Судя по маленькой складке, появившейся на лбу Джонатана, Азирафель явно его не убедил, так что он позволил своей улыбке угаснуть как безнадежному делу. – Да, это все, спасибо. Джонатан кивнул. Он помедлил, затем сказал: – Простите, если я переступаю границы, милорд, но прислуга беспокоится о вас. Азирафель опустил взгляд, не зная, что ответить. Спустя мгновение Джонатан мягко добавил: – Я кое-что знаю о том, каково это… – он, казалось, подбирал правильные слова, – …потерять спутника. Иногда мне помогало выйти обратно в мир и хотя бы притвориться, что я не чувствую, будто все утратило цвет. – Ах... Вместо того чтобы погрязнуть в жалости к себе, как мелодраматический глупец? – тихо спросил Азирафель. Его голос окрасился тревогой, когда Джонатан поспешно ответил: – О нет, милорд, конечно нет! Я определенно не имел в виду что-то подобное. Азирафель вздохнул. – Все в порядке, дорогой мой. – Он посмотрел на приглашения на подносе. – Спасибо за заботу, Джонатан. Оставьте письма. Я подумаю об этом. Когда Джонатан поклонился и вышел, Азирафель уныло уставился на приглашения. Половина Сезона была уже почти позади, и граф решил, что должен попытаться снова показаться в обществе. В конце концов, какой был смысл отталкивать Кроули, если у него не хватает сил довести до конца собственную цель – радостно заковать себя в кандалы святого брака? Азирафель горько усмехнулся. Он знал, что должен относиться к этому серьезнее, но трудно было найти в себе хоть тень воодушевления по поводу того, от одной мысли о чем его начинало тошнить. Признавая, что он, должно быть, выглядит плохо до такой степени, что вызывает в слугах беспокойство и необходимость его поддержать, Азирафель решил, что нужно приложить больше усилий и взять себя, наконец, в руки. Он был взрослым мужчиной, ради всего святого, а не тоскующим юнцом. Пора начать вести себя подобающе своему возрасту и положению. Азирафель решил последовать совету Джонатана и снова показаться в обществе, начав с визита в один из джентльменских клубов, где бывал прежде. Клуб был небольшим, и внимания к нему там было бы куда меньше, чем на званом вечере. К тому же, он почти наверняка не столкнулся бы там с Кроули, происхождение которого не позволяло попасть в подобное место без сопровождения члена клуба. Несмотря на опасения Азирафеля, он провел несколько приятных вечеров, погруженный в умные беседы и карточные игры. Это оказалось желанным отвлечением от меланхолии, которую он чувствовал дома. Однажды вечером в клубе он сидел в одном из кресел с высокой спинкой, потягивая напиток и листая летнее расписание оперного театра, когда лорд Самюэль Сандальфон внезапно плюхнулся в кресло рядом с ним. Азирафель едва сдержал отвращение. Граф избегал клубов, которые, как он знал, посещали Габриэль и Самюэль. Он все еще кипел от злости, вспоминая, как Габриэль говорил с Кроули на загородной вечеринке. И он сохранял, если это возможно, еще более сильную неприязнь к Самюэлю. Тот повторял все, что говорил Габриэль, словно тот был гласом Божьим, и при этом имел неприятный нрав, напоминавший о том, каково это – разговаривать с нефтяным пятном. – Азирафель! Не видел тебя, под каким камнем ты прятался? – Я был занят, – ответил граф несколько грубо, заострив внимание на брошюре в руке в надежде отбить охоту к дальнейшему разговору. – Неужели? – Сэмюэль сверкнул хищной ухмылкой. – Похоже, теперь у тебя должно быть больше свободного времени, а не меньше, раз рядом больше нет мистера Кроули, готового по первому зову явиться в твою спальню. Азирафель бросил на него суровый взгляд, но не счел нужным отвечать. Либо не заметив его неодобрения, либо вовсе не заботясь о нем, Сэмюэль продолжал: – Ходят слухи, что мистер Кроули жутко расстроен тем, что больше не висит у тебя на фалдах… или на кошельке, как уж там ни назови. По-моему, ты от него вовремя избавился. – Он подался вперед и заговорил заговорщицким шепотом: – Говорят, он когда-то умудрился убедить одну богатую вдову оставить ему весьма приличную сумму по завещанию. Бедных наследников оставили ни с чем, они пытались оспорить ее волю, но, по всей видимости, деньги были надежно заперты у адвокатов, а Кроули тем временем кутил на них вовсю. Поздравляю, дружище, что уберег себя от подобных махинаций. Кипя от злости, Азирафель бросил на него быстрый взгляд и постарался выглядеть невозмутимым, сухо ответив: – Да, Габриэль счел нужным поведать мне обо всех особенно грязных сплетнях, которые больше подошли бы жене торговца рыбой. Сэмюэль откинулся на спинку кресла и пожал плечами. – В прошлый раз, когда я тебя видел, этот проходимец дергал тебя за ниточки. Рад узнать, что у тебя, оказывается, имеются яйца, раз ты сумел поставить Дьявола на место и выставить его за дверь. От этих слов у Азирафеля мелькнула мысль: неужели Кроули мог решить, что именно это стало причиной их разрыва. Боже милосердный, только не это! От одной мысли его замутило. Потрясенный, он выпрямился в кресле и горячо возразил: – Все было совсем не так! – Правда? – Ноздри Сэмюэля раздулись, будто он вынюхивал особенно лакомые сплетни. – Не говори, что это он тебя бросил. Азирафель сжал губы. Ни за что на свете он не стал бы делиться подробностями своих отношений с Кроули хоть с кем-то, и уж тем более с этим человеком. – Мистер Кроули ни разу не дал мне повода усомниться в своей порядочности. Несомненно, он станет завидным партнером для того, кто привлечет его интерес, – отрезал Азирафель. Улыбка Сэмюэля стала еще шире – ему, очевидно, доставляло удовольствие смущение Азирафеля. – Что ж, Азирафель, неужели тебе так не повезло, что ты умудрился воспылать нежными чувствами к этому подлецу? – Я сказал, оставь это, Сэмюэль! – резко вспылил Азирафель. – Уверяю тебя, у меня нет к мистеру Кроули никаких особых чувств, я просто искренне желаю ему всего наилучшего. Сэмюэль ухмыльнулся, и его золотой зуб блеснул в свете лампы. – Как скажешь. В таком случае тебя, конечно, не взволнует, что, по слухам, у него теперь новый контракт с мальчишкой лорда Хэтэуэя. Парень еще совсем зеленый, так что, полагаю, мистер Кроули облапошит его по полной. – Он захохотал над собственной похабной шуткой. – Уверяю тебя, подобные вещи меня мало интересуют, – чопорно ответил Азирафель, отворачиваясь и вслепую делая глоток бренди, в отчаянной попытке взять под контроль выражение своего лица. Давление в груди грозило перекрыть ему дыхание, пока он пытался осмыслить то, что с таким удовольствием сообщил ему Сэмюэль. Кроули уже с кем-то другим? С новым любовником? Но… Кроули ведь говорил, что больше не хочет заниматься такой работой. Азирафель сделал все, что мог, чтобы Кроули смог начать новую жизнь, так почему же он все еще оставался фаворитом? По привычке? Из страха перед чем-то новым? Жестокое воспитание приучило его никогда не ставить собственные желания на первое место… неужели это и правда заставляло его чувствовать себя непригодным для чего-либо еще? Черт побери. Мысли Азирафеля лихорадочно метались. Если бы только он мог поговорить с Кроули, понять почему, заставить его поверить, что он способен на большее, что он заслуживает куда большего… но он боялся, что чувства у них обоих еще слишком свежи, чтобы можно было спокойно говорить. А если Кроули снова попытается уговорить его возобновить контракт? Азирафель не был уверен, что у него хватит моральной стойкости продолжать сопротивляться. Он вздрогнул, вырываясь из раздумий, когда снова заговорил Сэмюэль. Азирафель почти забыл, что тот все еще здесь. – Я пойду играть в вист. Хочешь присоединиться? – Нет, иди без меня. Когда Сэмюэль отправился отравлять своим жалким обществом чье-нибудь еще существование, Азирафель попытался сосредоточиться на карточной игре за соседним столом, надеясь хоть ненадолго отвлечься от мыслей о Кроули. Это была одна из более сложных игр, с правилами которой он еще толком не разобрался. Он невольно подумал, что Кроули мог бы его научить. Ему привиделась почти болезненно ясная картина: он сидит за столом с другими джентльменами, а Кроули – рядом, заговорщически улыбается поверх карт, воплощение холодной уверенности и опасной притягательности. Азирафель моргнул, отгоняя видение, и сделал долгий глоток бренди. Черт возьми. Все словно сговорилось напоминать ему об этом человеке. Клуб утратил для него всякое очарование после разговора с Сэмюэлем, но возвращаться домой было еще менее привлекательно. В пустых залах особняка, казалось, слышались отзвуки шагов Кроули, гуляло эхо яркого смеха. Азирафель то и дело ловил себя на том, что поднимает взгляд, ожидая увидеть, как Кроули входит в комнату фирменной развязной походкой, с дразнящей улыбкой на губах… на тех самых губах, которые он целовал и которые пробудили в нем страсть, давно считавшуюся мертвой. Не мертвой – лишь глубоко погребенной; воскрешенной дыханием Кроули у его шеи, прикосновением его руки, ощущением жилистого тела, прижатого к его… Воспоминание вызвало знакомый и решительно нежелательный жар, свернувшийся внизу живота. Азирафель раздраженно выругался про себя. Нужно было перестать думать об этом человеке. Кроули жил своей жизнью где-то еще и, судя по всему, уже двигался дальше. Азирафель тяжело выдохнул, и сердце болезненно сжалось. Правда заключалась в том, что если бы он позволил себе чего-то захотеть… то уж точно не очередного контракта с Кроули. Одно дело – когда чувства другого человека поддерживаются обещанием приличной суммы денег, и совсем другое – когда они даются свободно. Если бы Азирафель мог позволить себе такую роскошь, он хотел бы любить Кроули и быть любимым им как равный, без всякого принуждения и проклятых договоров. И он знал – с уверенностью, сжимавшей его кости, как тиски, – что если подпишет контракт, то влюбится окончательно и бесповоротно и никогда уже не сможет отпустить. Он подпишет любую бумагу, которую Кроули положит перед ним, отвернется от всех своих убеждений – от человека, которым считал себя, – ради одной лишь привилегии снова оказаться в его объятиях. Нет. Он был сильнее этого. И он заслуживал лучшего. Они оба заслуживали, если уж на то пошло… Ему нужно было оставить мысли о Кроули и сосредоточиться на поиске жены. Хотя Азирафель вряд ли имел на это право, он с отчаянным пылом надеялся, что Кроули был серьезен, когда говорил, что больше не хочет быть на содержании. Поэтому сплетни Сэмюэля о том, что у Кроули появился новый любовник по контракту, потрясли графа до глубины души. Он не знал, что будет делать, если – когда – увидит Кроули с кем-то другим. Кроули был невозможно притягательным, и шансов, что он надолго останется один, попросту не существовало. И все же, если Кроули был счастлив, Азирафель заставил бы себя принять любой его выбор. Он сделал бы все возможное, чтобы порадоваться за него. Но он не мог представить, что Кроули способен быть счастливым, занимаясь тем, что, по его собственным словам, вызывало у него тошноту от одной мысли. Эти мрачные раздумья прервались, когда Азирафель поднял взгляд и увидел лорда Эрика Деспоса, входящего в зал. Он вспомнил, как Кроули уверял, что Эрик к нему неравнодушен. Более того, Кроули как-то выразился в своей обычной манере – что Эрик якобы мечтает стянуть с него штаны и помахать перед ним своим достоинством, – и, вопреки себе, Азирафель улыбнулся этому воспоминанию. Эрик заметил его, встретился с Азирафелем взглядом и ответил широкой улыбкой. Что ж, граф был не прочь отвлечься. Возможно, это было именно то, что ему сейчас нужно – чтобы на время перестать думать о… других людях. Он позволил своей давно не появлявшейся улыбке стать чуть шире и поманил Эрика к себе. – Азирафель! Давненько тебя здесь не видел. Как ты? – Весьма неплохо, – солгал он. – Рад тебя видеть. Не составишь мне компанию за бокалом? – С удовольствием. Эрик сел рядом, подозвал слугу и заказал бренди; Азирафель попросил наполнить и свой бокал. По мере того как вечер тянулся в обществе Эрика, Азирафель все чаще замечал детали, которые прежде, возможно, не бросились бы ему в глаза. Ему чудился голос Кроули, насмешливо шепчущий где-то у самого уха… видишь, как он всем телом к тебе повернулся? будто кроме тебя здесь никого нет. И смотри, как он пальцами по шее водит – чтоб ты смотрел. А смеется как старательно, – ты у нас, значит, теперь главный шутник? И руку на твоей оставил дольше, чем нужно… может, позволишь ему сразу на член тебе положить, ангел, раз уж так старается… Он почти слышал, как Кроули фыркает. «Никакого изящества. Я бы мог лучше… хочешь, покажу?» Азирафель мысленно велел этому голосу умолкнуть – хотя бы на время – и попытался позволить себе наслаждаться моментом. Если Эрик действительно к нему расположен, что в этом плохого? – Так вот, – сказал Эрик, – в конце месяца я устраиваю небольшое выездное собрание у себя в поместье. Ничего особо вычурного: стрельба по глиняным голубям, карты и прочие мелочи. Может быть, ты и мистер Кроули захотите присоединиться? Азирафель сделал большой глоток бренди, чтобы скрыть внезапное смущение. Алкоголь обжег горло, отзываясь знакомым тупым жжением где-то в груди. Как можно более непринужденно он ответил: – Буду только я. У нас с мистером Кроули больше нет… договоренности. Улыбка Эрика стала шире. Он наклонился вперед и тихо сказал: – Не хочу задеть тебя после расставания, но, если позволишь мне быть откровенным, для меня эти новости вовсе не огорчительны. Азирафель не смог не почувствовать легкое, почти неловкое удовольствие и ответил ему мягкой, поощрительной улыбкой. Эрик, явно воодушевленный, положил руку поверх его руки и медленно провел большим пальцем по тыльной стороне ладони. Когда-то давно Азирафель пришел к выводу, что он не из тех мужчин, кто способен испытывать или пробуждать сильную страсть. Он смирился с этим, объясняя себе, что слишком уравновешен и практичен для подобных бурь. Но уроки Кроули изменили все. Теперь он знал, что способен желать и быть желанным – и, более того, что ему это нравится. До безумия. И, если быть честным, он по этому скучал. По пьянящему ощущению, что его хотят. В конце концов, не было ничего дурного в том, чтобы позволить себе это теперь, когда Кроули разбудил в нем то, что Азирафель считал давно утраченной частью себя. Было бы даже приятно допустить мысль, что он снова может наслаждаться близостью. Сердце болезненно ныло от одной только идеи быть с кем-то, кроме человека, который все еще не выходил у него из головы, но если Сэмюэль говорил правду и Кроули уже пошел дальше, то, возможно, и ему следовало попытаться сделать то же самое… а теплая, искренняя улыбка Эрика казалась неплохим началом. Он чувствовал себя пугающе одиноким. Эрик был привлекательным мужчиной, и не было причины, по которой Азирафель не мог бы испытывать к нему влечения. Пока это было скорее медленный, неуверенный отклик тела, чем настоящее желание, но он был уверен: если позволить этому развиться, все может измениться. Когда ближайший карточный стол стал шумным и пьяно веселым, Эрик взглянул в ту сторону, потом снова на Азирафеля и слегка сжал его руку. – Может быть, мы пойдем куда-нибудь, где потише? Азирафель задержал на нем взгляд. – Да. Да, думаю, это хорошая идея.