Часть 1

*** «Я тебе больше, чем друг, и надо что-то менять, менять...».       На Геленджик опустился июльский вечер. Именно такой, каким его хотят видеть отдыхающие: по-настоящему летний, жаркий, шумный, когда по морю отражает лунная дорожка, вдалеке горят огни туристических яхт и всё вокруг живет этой чередой бесконечных выходных. И, конечно, такое состояние всего города, которое никогда не отделялось от пляжей и набережной, не могло не отразиться на местных. Летом становилось легче дышать. И фраза «Лето — это маленькая жизнь» начинала играть новыми красками. Наступало время, позволяющее наслаждаться каждой минутой, никуда не спешить и просто позволить себе задержаться в моменте.        Дверь в квартиру открылась, и Александра недовольно качнула головой на слишком громкий щелчок замка: не хотела будить сына. Стрелки на часах уже перевалили за десять вечера, и ей не оставалось ничего кроме, как мягко улыбнуться, посмотреть на мужа, наверняка недовольного, тем самым взглядом, после которого он прощал всё, и наконец рассказать.        Подполковник, которая теперь старалась дома отбрасывать погоны сразу, будто к ней они не имели отношения, опустилась на стенку в коридоре, сняла неудобные шпильки и, ненадолго прикрыв глаза, облокотилась на спину.  —Мама! —из глубины квартиры раздался детский голос, и Александра машинально подалась вперед.        Четырехлетний Мишка, раскинув руки в разные стороны и спотыкаясь о встречающиеся на его пути вещи, бежал к Александре. И, наверное, в обычный бы день она возмутилась, почему в такое время сын ещё не спит, но сегодня просто опустилась на корточки и приняла его в объятия.  —Мой хороший, —Мишка уткнулся носом маме в шею и совсем на чуть-чуть задержался в таком положении, будто боялся, что она снова исчезнет на работе. Но Александра никуда уходить не собиралась, только выпрямилась, подняла сына на руки и улыбнулась, —И где наш папа?  —На баконе. —цепляясь за мамины волосы, мальчик ткнул в сторону открытой пластиковой двери, из которой прибежал пару минут назад.        Александра улыбнулась ещё шире, когда сын не смог правильно выговорить «на балконе». Она прекрасно знала, что у Мишки проблемы с буквой «Л», и от осознания — это связано с нашим ребенком — в груди что-то очень ярко отозвалось. Трепетом и странным ощущением того, что эта любовь — материнская: такая, какой больше нигде не существует, — теперь приумножится.       Держа сына на руках, посадив его себе на бедро, Александра вышла на балкон, по периметру которого горели протянутые гирлянды, и сразу же улыбнулась. Борис с двумя фужерами в руках стоял, облокотившись на перила и задумчиво смотрел на море, уже темное и спокойное. Она подошла ближе, и одновременно с Мишкой позвала: «Папа».       Борис повернулся мгновенно, коротко поцеловал жену, подмигнул сыну, который справился с задачей «Заставь маму-подполковника выйти на балкон» на отлично, и, как бы возмущаясь, кивнул в сторону часов. —Борька, ну прости меня, пожалуйста. —Александра сразу же прислонилась головой к его плечу и подняла виноватые глаза, —Это последний раз. Я тебе обещаю.       Борис только усмехнулся: слишком долго он её любил, чтобы поверить. Майор опустил скептический взгляд на жену и положил свою руку ей на спину, чуть погладив. —Знаю я твой «последний раз». —наиграно строго фыркнул Борис, а потом обратился к сыну, —Чего, Мишка, простим маму?       Мишка, чуть закрутившись на руках у Александры, из-за чего ей пришлось крепче перехватить его и чуть подтянуть наверх, хлопнул в ладоши и закивал с важным видом, как адвокат, спасший маму от приговора папы.       Борис с Александрой переглянулись, негромко засмеялись, и майор протянул ей один из фужеров. Но она его не взяла. —А маме нельзя. —как бы между делом, будто она говорила о чем-то совершенно обыденном, Александра склонила голову набок и уставилась на мужа. —В смысле? —Борис лишь нахмурился, явно сбившись от её проницательного взгляда, который говорил намного больше, чем сама Александра. —Борь…       Борис отставил фужеры в сторону, проследил за её реакцией — от серьезности до мягкой улыбки с чуть влажными от трепета глазами — и опустил взгляд чуть ниже её лица. Несколько секунд он смотрел на жену молча, словно пытался осознать такое громкой и подталкивающее к правде «Борь…», а потом шагнул ближе и, ничего не спрашивая, забрал Мишку себе на руки: «Ей нельзя. Нужно беречь». —Саша… —майор притянул жену к своей груди и накрыл голову ладонью, крепко прижимая. А Мишка, будто почувствовав, что между родителями происходит что-то очень важное, отвернулся к морю, положив подбородок папе на плечо. ___________       В детской спальне мягкий свет ночника расходился по углу стен и потолку, отражаясь мягкими звездочками, кружащимися друг за другом. На них Александра смотрела уже долго, наверное, ровно с того момента, когда перестала читать книжку о «храбром рыцаре и принцессе», которую так любил сын. Под теплой ладонью негромкого сопел Мишка, прижавшийся к маминой груди и обнявший её так крепко, будто боялся, что отнимут самое дорогое. —Спит? —чуть грубый шепот прошелся по комнате, когда приоткрылась дверь и в щель проснулась голоса Бориса.        Александра ему кивнула, ещё раз провела пальцами по пушистым кудряшкам сына и чуть подвинула корпус. Потому что знала: сейчас он ляжет рядам с ними, обнимет обоих всех троих внушительной рукой, будто закрывая от целого мира, и прижмется к её виску — осторожно и нежно. С тем неподдельным трепетом к женщине, которую любит больше, чем полжизни.        Сашку он любил, наверное, класса с первого. Когда даже не мог осознать, что это за чувство и как оно может быть сильно.  —Спит. —повторила за мужем Александра и почти беззвучно рассмеялась, наблюдая за тем, как бывалый майор, без труда обходивший мины на поле, спотыкается о плюшевого медведя на полу и переживает, как бы не разбудить сына.        Борис, вернув медведя на его законное место, на полку с мягкими игрушками, осторожно опустился на край кровати, поправил оделяло на Мишке, укрыл ноги Александры и только после этого сам устроился рядом. Одна его рука легла на плечи жены, вторая обвила талию, останавливаясь на спине сына, сросшегося в эти минуты с мамой.  —Вы меня сейчас задушите. —рассмеялась Александра, прижимаясь щекой к его шее, и чуть повела плечами, чтобы быть ближе вопреки своему замечанию.        Сейчас им всем была необходима эта хрупкая, нежная трепетность, с которой они держались друг за друга сегодняшней ночью, в маленькой комнате.  —Если только любовью. —Борис коснулся губами её макушки и на некоторое время задержался в волосах, вдыхая любимый аромат.        Сейчас, лежа в этой небольшой кровати, которая наверняка уже трещала под весом двух взрослых и детей — тоже двух —, Борис впервые понял, что любит ее теперь по-другому. Не хаотично, не стихийно и не импульсивно, как раньше, когда они сходились, расходились и ругались до громких «Ненавижу!» на глазах у всего УВД, а спокойно. Но глубоко настолько, что раньше казалось, будто так любить невозможно. Он чувствовал, как Саша дышит у него на груди, как прижимается, как внутри неё всё переворачивается от мысли об их детях, и понимал: эта любовь, которая уже никогда не исчезнет. Эта любовь, которую они сохранили вопреки.        Вопреки годам, вопреки чужим людям, вопреки травмам, вопреки смерти — когда он закрыл её и ещё даже не рожденного Мишку собой. —Борь, я так испугалась, когда узнала… —Александра не договорила: он понял её и без этого, —Прости, что не сказала сразу.        Борис тихо рассмеялся, и Александре даже пришлось чуть поднять голову. Она посмотрела на него внимательнее, почти серьезно, и майор кивнул в сторону сопящего Мишки.  —Спасибо, что вообще сказала. —после его слов, протянутых с наигранной обидой, она тоже рассмеялась.        Александра поняла: муж говорит о той медсестре, которая почти пять лет назад случайно рассказала ему о том, о чем она сама молчала столько времени — о сыне, о самом главном между ними.  —Борь… —Александра чуть склонила голову, но черты лица уже расслабились.        Борис притянул её обратно, положил на свое предплечье и обнял крепче. Как самое важное и одновременно самое хрупкое в этом мире.  —Я рад, Саш, правда. Очень рад.        Александра потянулась к нему ближе, и Борис тоже подался вперед. Поцелуй получился слишком трепетным. Потому что у Саши потекли слёзы. Потому что он смотрел на неё иначе. Потому что любовь в этой комнате сейчас стояла слишком сильная.       Мишка, будто почувствовав, как изменились положения тел родителей, заворочался, и им пришлось оторваться друг от друга. Борис рассмеялся первым, за ним Александра, проводящая рукой по спине сына, успокаивая.        Борис погасил ночник. Их лбы встретились, и в этом положении — прижимаясь друг к другу, окутанные любовью — семья осталась до утра. Сегодня так. И всегда — тоже так. «Я сам этот выдумал мир вопросительный ночною порой. Хочу постоянно и безотносительно быть рядом с тобой, с тобой!».