Вернутся к фанфику

Часть 27

2 марта 2026, 12:15
Сонхён судорожно выдохнул, чувствуя, как внутри него всё ещё вибрирует голос Конхо. Его руки — обычно такие спокойные, когда он подписывал документы или писал лекции — сейчас непроизвольно сжались в кулаки. Еще секунда, и он был готов смахнуть со стола всё, что попалось бы под руку, — все эти аккуратные папки, методички и планшет, которые за пять лет стали его единственным убежищем. В самый последний момент, когда пальцы уже готовы были дернуть стопку бумаг к краю, он услышал ровный стук в приоткрытую дверь кафедры. Сонхён резко выпрямился, ухватившись за край стола, чтобы хоть как-то унять предательскую дрожь в кистях. Он глубоко вдохнул, закрыл глаза на секунду, а затем медленно выдохнул, натягивая на лицо привычную маску «профессора Ом». К счастью, в кабинете кроме него сидели еще двое коллег за дальними столами, погруженные в свои дела, что заставило его окончательно взять себя в руки. В дверях стояла Суа. Она выглядела обеспокоенной, глядя на него чуть пристальнее, чем нужно. — Сонхён? — она сделала шаг внутрь, оглядываясь. — Ты занят? Я хотела уточнить насчет темы моей курсовой, там возник вопрос по международному частному праву… Сонхён повернулся к ней, приложив все усилия, чтобы голос звучал ровно, хотя в ушах всё еще звенели слова Конхо. — Да, Суа. Проходи, — он жестом пригласил её к столу, стараясь не смотреть на то место, где пару минут назад стоял Конхо. — Я как раз освободился. Суа подошла ближе. Она смотрела на брата с нескрываемым подозрением. Она видела, как он сжимал край стола, видела, как напряжены его плечи, и как неестественно прямо он держался. — У тебя всё в порядке? — тихо спросила она, когда он начал перебирать бумаги, чтобы найти нужную папку.  Сонхён чуть заметно вздрогнул, но тут же взял себя в руки, поправив очки. Его лицо было непроницаемым, как застывший воск. — Устал, — коротко ответил он, не поднимая глаз. — У нас на кафедре сейчас большая нагрузка. Показывай, что у тебя там по курсовой. Суа положила перед ним конспект, но не отвела взгляда. Она видела, как тяжело ему дается эта имитация спокойствия. Она знала, что Конхо где-то рядом, и одна мысль об этом заставляла Сонхёна терять контроль. Суа прикусила губу, понимая, что её брат сейчас находится на грани, и эта грань — Ан Конхо. — Сонхён, — снова тихо позвала она, пока он судорожно листал страницы, пытаясь сфокусироваться на тексте. — Ты же понимаешь, что я вижу, как на тебя влияют эти перемены? Если тебе нужно поговорить… — Суа, — перебил он, и в его голосе проскользнула сталь, не терпящая возражений. — Давай сосредоточимся на учебе. Это всё, что сейчас важно. Он заставил себя улыбнуться, но улыбка вышла такой натянутой и холодной, что Суа невольно отступила на полшага. Она поняла, что в данный момент её брат закрыт для мира, и единственное, что его сейчас по-настоящему волнует — это борьба, которую он проигрывает самому себе. Добравшись до уборной, он заперся в одной из кабинок на секунду, чтобы перевести дух, а затем вышел к раковинам. Он открутил кран до упора. Ледяная вода обжигала кожу, но внутри ничего не менялось. Он уперся руками в края раковины, опустив голову так низко, что капли воды с его челки падали прямо в сток. Дверь в туалет бесшумно отворилась. Сонхён даже не поднял головы — он узнал бы эти шаги из тысячи. Конхо вошел медленно, уверенно, как хозяин положения. Он не произнес ни слова, не попытался подойти ближе или устроить очередную провокацию. Он просто подошел к соседней раковине, посмотрел в зеркало — прямо на отражение Сонхёна — и коротко, почти равнодушно, скользнул по нему взглядом. Этот взгляд был хуже любых слов. Конхо спокойно включил воду, помыл руки, вытер их бумажным полотенцем и направился к выходу. Сонхён выпрямился, глядя на него через зеркало. Его губы дрогнули в горькой, искаженной усмешке. Даже здесь, в этом укромном уголке, вдали от кафедры и студентов, он не мог скрыться. Конхо пропитал собой каждый сантиметр этого университета. — Даже здесь… — прошептал Сонхён, его голос сорвался, превращаясь в рык. — Даже здесь ты не даешь мне покоя! Конхо, уже взявшийся за ручку двери, замер. Он не обернулся, но по его плечам Сонхён понял, что он замер в ожидании. Это стало последней каплей. Сонхён с размаху ударил кулаком по кафельной стене рядом с зеркалом. Громкий звук удара эхом разнесся по маленькому помещению. — Хватит преследовать меня, как привидение! Я пять лет строил свою жизнь, пять лет пытался забыть, что ты вообще существуешь, а ты просто приходишь и рушишь всё одним своим присутствием! Ты хоть понимаешь, как мне противно видеть тебя?! Как мне противно, что я до сих пор чувствую… — он осекся, тяжело дыша, его грудь вздымалась от ярости и слёз, которые он отчаянно пытался сдержать. Конхо медленно обернулся. Его лицо было серьезным, даже жестким. Вся его «игривость» исчезла. Он смотрел на Сонхёна так, будто видел его насквозь — не как коллегу, а как того самого парня, который когда-то отдал ему всё. Конхо смотрел на него, и в этом взгляде больше не было ни капли той самоуверенной игры, что сопровождала его весь день. В тишине туалета, прерываемой лишь мерным гулом вентиляции и тяжелым дыханием Сонхёна. Он смотрел на Сонхёна — на того, кто когда-то был для него целым миром, — и видел в его глазах не просто гнев. Он видел там израненную, кровоточащую память. Конхо вдруг осознал, насколько же жестоко он поступал: он пришел не мириться, он пришел самоутверждаться, срывать маски и доказывать самому себе, что всё еще имеет власть над этим человеком. Он видел, как сильно Сонхён страдал — не просто от его присутствия, а от того, что его, Сонхёна, упорядоченный, выстраданный мир рушится под напором человека, который когда-то уже однажды всё это разбил. Конхо почувствовал, как внутри него проскальзывает холодное, неприятное чувство вины. Он сам прекрасно знал, что тогда, пять лет назад, поступил ужасно. И сейчас, вместо того чтобы дать Сонхёну право на исцеление, он методично сыпал соль на старые, едва затянувшиеся раны. Лицо Конхо, до этого момента напряженное и жесткое, дрогнуло. Его уверенность в собственной правоте внезапно испарилась, оставив после себя лишь горькое осознание собственной эгоистичности. Он понял, что смотрит на Сонхёна с немым вопросом: «Неужели я действительно стал для тебя настолько невыносимым?» Сонхён был на грани — это было видно по тому, как дрожали его плечи, как побелели костяшки пальцев, которыми он вцепился в раковину. Конхо понял, что если сделает еще хоть шаг, если скажет еще хоть одно слово в своей обычной манере — он окончательно сломает человека, которого, как ни странно, всё ещё любил больше собственной жизни. — Сонхён… — голос Конхо прозвучал тихо, непривычно для него неуверенно. Он опустил взгляд, не в силах больше выдерживать этот полный боли и ненависти прицел. Впервые за все эти дни Конхо почувствовал себя не «харизматичным преподавателем», а тем самым виноватым мальчишкой, который когда-то не нашел слов, чтобы всё исправить. Ему стало по-настоящему не по себе. Он пришел сюда, чтобы заставить Сонхёна признать прошлое, но, увидев, сколько боли это причиняет, он вдруг испугался последствий своих же действий. Сонхён тяжело дышал, ожидая продолжения, ожидая новой порции язвительных слов, но Конхо вдруг замолчал. Он понял, что его «наступление» зашло слишком далеко, превратившись в настоящую пытку для того, кого он клялся больше никогда не трогать. Он не стал дожидаться ответа или новой вспышки ярости. Конхо просто развернулся, стараясь делать движения как можно более плавными, чтобы не провоцировать Сонхёна. Он подошел к двери, на секунду положил ладонь на холодный металл ручки, словно ища опору, и толкнул её. Он вышел в коридор, не оборачиваясь. За его спиной в туалете было тихо, только шум воды, которую Сонхён так и не выключил, продолжал мерно биться о фаянс раковины. Конхо шел по коридору, чувствуя себя странно опустошенным. Весь тот «план», вся та уверенность, с которой он входил в этот университет каждое утро, казались теперь глупой, болезненной игрой, от которой тошнило. Он шел мимо аудиторий, мимо пустых коридоров, даже не замечая, куда направляется. Он снова стал тем самым человеком, который когда-то совершил самую большую ошибку в жизни, и этот груз вины, который он так долго пытался утопить в цинизме, теперь накрыл его с головой. Дверь туалета за его спиной осталась приоткрытой, но он не обернулся. Он ушел, оставив Сонхёна в тишине, которую больше никто не пытался нарушить. *** На следующее утро кафедра была непривычно тихой. Конхо, как обычно, пришел первым, безупречно одетый, с неизменной папкой в руках. Его маска «уверенного в себе профессионала» была надета так плотно, что никто из коллег не заподозрил бы, что внутри него всё ещё пульсирует тот вчерашний, почти физический стыд. Когда он мельком взглянул на расписание, его взгляд зацепился за пустую строку напротив фамилии Ом. Секретарь, проходя мимо, обронила невзначай: — Профессор Ом сегодня не придет. Сказал, что неважно себя чувствует. Это известие ударило по Конхо неожиданно больно. Он плотно сжал челюсть, пряча эмоции за привычным прищуром, но внутри всё сжалось. Он знал — это «неважно себя чувствует» было прямым следствием вчерашнего дня. Он сам довел Сонхёна до такого состояния. Внешне Конхо оставался невозмутимым — улыбался коллегам, обсуждал текущие проекты, даже шутил с госпожой Кан, но этот смех теперь казался ему самому фальшивым, почти звенящим. К середине дня, во время его собственной лекции, дверь аудитории тихо приоткрылась. Суа, чьи глаза сегодня казались особенно холодными, вошла, когда занятие уже шло. Она дождалась конца, не задавая вопросов, и неспешно подошла к нему, пока остальные студенты выходили из зала. Она остановилась прямо перед ним, глядя Конхо в упор. В её взгляде не было страха — только острая, почти ядовитая прямота. — Он не пришел сегодня, — произнесла она, и Конхо понял: она не просто констатирует факт, она обвиняет его. — Он всю ночь не спал. Ты добился своего? Ты хотел, чтобы он сломался? Конхо замер. Он медленно убирал свои записи в папку, и его пальцы на мгновение замерли на бумаге. Он знал, что она хочет сказать дальше, знал, какой упрек вертится у неё на языке. — Не надо, — негромко перебил он, не поднимая головы. Суа сжала сумку на плече, её губы дрогнули. — Он пять лет пытался… — Я знаю, — голос Конхо прозвучал глухо, без всякой привычной иронии. Он наконец поднял взгляд, и в его глазах Суа на секунду увидела не высокомерного преподавателя, а человека, который сам себя презирает. — Я знаю, что он делал. И я знаю, что натворил. Тебе не нужно ничего говорить. Конхо закрыл папку, щелкнув замком, и посмотрел на неё с такой усталостью, что Суа невольно осеклась. — Я всё понимаю, Суа, — закончил он, вежливо, но твердо. — Свободна. Он развернулся и начал собирать оставшиеся вещи, давая понять, что разговор окончен. Суа постояла еще секунду, глядя на его напряженную спину, и, поняв, что сегодня здесь ничего не добьется, молча вышла из аудитории. Конхо остался один. В пустом, гулком помещении он медленно снял очки и прижал ладонь к глазам, понимая, что его «наступление» привело к тому, чего он боялся больше всего: он не разрушил стену, он заставил Сонхёна спрятаться от него еще дальше, запершись в своей боли. К концу дня, когда он уже собирался уходить, к нему подошел заведующий кафедрой. Он выглядел озадаченным, держа в руках объемную папку с отчетами по аккредитации программы — работу, которую Сонхён должен был подготовить к утру следующего дня. — Ан, я знаю, что вы с профессором Омом работаете над смежными дисциплинами, — заговорил заведующий, протягивая ему папку. — Ом прислал сообщение, что из-за болезни не успеет закончить расчеты по новому учебному плану. Это критически важно для завтрашнего совета. Можешь передать ему, чтобы он хотя бы наброски сделал, или, если есть возможность, чтобы кто-то из вас взял это на себя? Конхо посмотрел на папку. Внутри него боролись два чувства: холодный профессионализм и то самое, предательское желание хоть что-то исправить. Он взял бумаги, невольно коснувшись пальцами края, который наверняка держал Сонхён. — Я возьму это на себя, — ответил Конхо твердо, стараясь не выдать дрожь в голосе. — У меня есть некоторые наработки, я закончу за него. Вечером, сидя в своей квартире, погруженной в полумрак, Конхо разложил отчеты на столе. Он работал до глубокой ночи. Его действия были механическими, но в то же время невероятно сосредоточенными. Он не просто выполнял работу Сонхёна — он старался сделать это именно так, как делал бы сам Ом: безупречно, сухо, с той самой хирургической точностью, которая всегда была визитной карточкой его бывшего парня. Время перевалило за три часа ночи. Конхо чувствовал, как глаза жжет от усталости, а в голове стоит гул от бесконечных цифр и юридических формулировок. Он закончил последний абзац и откинулся на спинку кресла. На экране ноутбука был открыт черновик письма. В поле «Кому» красовался личный адрес Сонхёна. Конхо колебался всего секунду. Он не стал писать длинных извинений — знал, что Сонхён их не прочтет или возненавидит его за них еще больше. Он просто прикрепил файл с пометкой: «Отчет для аккредитации. Я закончил расчеты, чтобы ты не волновался о завтрашнем совете.» Нажал «Отправить». Стрелка, означающая отправку письма, сработала бесшумно. Конхо смотрел на монитор, пока экран не потух, погружая комнату в полную темноту. Он не знал, как Сонхён отреагирует — будет ли он в ярости от того, что Конхо снова «вторгся» в его дела, или почувствует облегчение. Но сейчас, в эту минуту, он чувствовал лишь странное, болезненное спокойствие от того, что хотя бы эту одну проблему он смог снять с плеч человека, которого так сильно ранил. *** Утро выдалось тяжелым. Конхо пришел на кафедру заметно помятым: под глазами залегли тени, рубашка, хотя и была выглажена, выглядела так, будто он спал в ней, а не готовился к лекциям всю ночь напролет. Он вошел в кабинет, стараясь не привлекать внимания, и тяжело опустился на свой стул. Надежда — упрямая и глупая вещь — всё еще теплилась в его груди, но он пообещал себе: сегодня он будет тише воды, ниже травы. Он не будет давить, не будет лезть в душу, не будет провоцировать. Но и отступать он не собирался. Его любовь, обросшая за пять лет шипами и цинизмом, никуда не делась. Он сосредоточенно проверял почту, когда услышал размеренные шаги. Сонхён вошел на кафедру, выглядя пугающе безупречно — ни одной лишней складки, ни одного неверного движения. Он был всё таким же бледным, с легкой синевой под глазами, но его взгляд был холодным и отстраненным. Сонхён прошел мимо своего стола, задержался на секунду у стола Конхо и без единого слова опустил на его бумаги пластиковый стаканчик с холодным американо. Конхо замер, даже не подняв головы. Он знал этот жест. Знал, что именно этот напиток, приготовленный в той самой маленькой кофейне в двух кварталах от университета, он пил каждое утро пять лет назад. Сонхён не задержался ни на секунду. Он прошел к своему месту, сел и начал раскладывать документы, словно этот поступок был самой естественной вещью в мире. Конхо поднял взгляд. Его рука дрогнула, когда он коснулся прохладного стаканчика, покрытого каплями конденсата. Сердце в груди пропустило удар. Сонхён помнил. Он помнил даже такие мелочи. Конхо сделал глоток. Кофе был горьким, идеальным, именно таким, как он любил. Он почувствовал, как этот холод проникает внутрь, остужая его собственную, почти неконтролируемую потребность броситься к Сонхёну с извинениями. — Спасибо, — тихо сказал Конхо, не глядя на него. Сонхён даже не обернулся. Он продолжал писать, его рука двигалась ровно и плавно. — Ты вчера слишком много работал, — произнес он, и в его голосе не было ни капли тепла, лишь сухая, профессиональная констатация факта. — Не стоит переутомляться. Это вредит продуктивности. Конхо горько усмехнулся, глядя на экран своего монитора. Он понял правила игры: Сонхён дал ему «аванс», но всё ещё держал дистанцию. Конхо не подошел, он просто сидел, пил этот кофе и чувствовал, как надежда, которую он считал почти мертвой, начинает пульсировать в венах с новой силой.  Он подождет. У него в запасе целая вечность, если понадобится. День выдался выматывающим. Три лекции подряд в душных аудиториях, где студенты гудели, словно рой потревоженных пчел, выпили из Конхо все соки. К тому времени, как он вернулся на кафедру, ноги гудели, а голова была тяжелой, как свинец. Он не стал даже садиться за стол. Пройдя к кофемашине в углу, Конхо с раздражением нажал на кнопку приготовления эспрессо. Он терпеть не мог этот горький, концентрированный напиток — для него это было сродни лекарству, но сейчас ему требовался мощный удар кофеина, чтобы просто не упасть лицом в папку с документами. Аппарат зашумел, наполняя маленькую чашку густой черной жидкостью. Конхо уже потянулся к ней, но чья-то рука, тонкая, с длинными пальцами, перехватила чашку раньше. Он вскинул голову и встретился взглядом с Сонхёном. Тот стоял совсем близко, выглядя — как обычно — безупречно, в отличие от Конхо, чья рубашка была расстегнута у ворота, а волосы взъерошены после целого дня активности. — Тебе не нужно это пить, — сказал Сонхён, глядя на дымящуюся чашку с какой-то странной смесью осуждения и… беспокойства? — У тебя больше нет пар. Иди домой. Ты выглядишь как ходячий труп. Конхо усмехнулся, хотя улыбка вышла вялой. Он сделал шаг вперед, намереваясь забрать эспрессо, но Сонхён не отступил, перекрывая ему путь к кофемашине. — У меня еще полно работы, — устало отозвался Конхо, глядя Сонхёну в глаза. — Отчеты по аккредитации сами себя не перепроверят, да и завтрашний семинар требует подготовки. Я не могу просто уйти, Сонхён. Сонхён нахмурился. Он не убирал руку с чашкой, удерживая её на безопасном расстоянии от Конхо. — Работа подождет до завтра, — отрезал Сонхён, и в его голосе прозвучали те самые нотки властности, которые Конхо помнил ещё с их совместных проектов в университете. — Ты не в состоянии даже нормально формулировать мысли, если судить по твоей последней лекции, которую я случайно услышал из коридора. Ты изнуряешь себя. Иди домой. Конхо почувствовал, как внутри него просыпается старое, упрямое «я». — Ты беспокоишься обо мне? — с ноткой иронии спросил он, прищурившись. — Или просто хочешь, чтобы я быстрее перестал мелькать перед твоими глазами? Сонхён замер. Его взгляд на долю секунды стал непроницаемым, а затем он сделал то, чего Конхо совсем не ожидал: он поставил чашку обратно на подставку кофемашины и, не дожидаясь ответа, просто повернулся к Конхо спиной, направляясь к его столу. — Если ты не уйдешь сам, я заберу твою пропускную карту и запру её в сейфе, — бросил Сонхён через плечо, даже не обернувшись. — Ты действуешь мне на нервы своим видом. Конхо смотрел ему в спину, чувствуя, как внутри разливается странное тепло. Сонхён снова выстроил стену, но за этой стеной, как он чувствовал, скрывалось нечто совершенно иное.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!