1 // Home

— Рики! Эй, Рики, ну глянь на меня! Голос Конон — звонкий и счастливый. Улыбка всегда была ей к лицу: настоящая, тёплая, от которой глаза превращаются в два хитрых полумесяца, её смех наполнял их общую с Рики комнату, забирался под одеяла и оседал на стенах, увешанных плакатами. С одного сурово смотрел Тупак, с другого широко улыбался Бигги , а жёлто-чёрный логотип Wu-Tang занимал почти полстены. Конон клеила его целый час: ругалась, переклеивала, а потом они вместе с Рики до икоты смеялись над криво оторванным уголком. Голос сестры всегда становился таким, стоило ей взять в руки старую отцовскую камеру «Kodak» — ту самую, с потёртым ремешком и вечно заедающим экранчиком. Эта камера видела всё: и школьные выступления и закаты над рисовыми полями, и даже соседского кота. — Рики-и-и-и! Мальчик лет пяти-шести поднимает голову, рыжее солнце из окна падает ему прямо в затылок, высвечивает лёгкий пушок на ещё по-детски круглой щеке, запутывается в вихрах, которые мама забыла причесать после сна. На нём пижама с покемонами и Пикачу на груди уже выцвел от старых стирок, но это была его любимая пижама. На щеке — рисовое зёрнышко, прилипло с завтраком, а может, он специально его приберег, чтобы съесть потом. Он смотрел в объектив наивными глазами, смотрел серьёзно, не пытаясь спрятаться или казаться лучше. Он еще не знал, что когда-нибудь ему захочется отвести взгляд, в его глазах не было ни тени сомнения, он смотрел на сестру так, будто ее улыбка для него самое безопасное место на свете. Рики поджимает нижнюю губу, маленькую, пухлую, чуть прикусывает её — привычка, которая останется с ним навсегда, даже когда губы перестанут быть детскими, и смотрит на свои босые ноги: пальцы шевелятся, будто уже пробуют музыку, которой ещё нет, а в голове лишь одна мысль: «Когда я вырасту, буду танцевать каждый день». — Покажи, чему ты научился! — смеётся Конон. Сестра продолжает снимать, чуть приседая, чтобы поймать брата в кадр целиком, а в объективе виднеется его лохматая голова, смешная пижама, серьёзное лицо и пальцы ног, которые уже танцуют, Рики смущается и закрывает лицо крохотными ладошками. Пальцы растопырены, и сквозь них видно, как он улыбается. Делает короткий, но глубокий вдох, сбрасывая напряжение, он зажмуривается на секунду, а потом... Рики начинает танцевать. Криво и косо, совершенно не в такт музыке, которая играет из соседней комнаты, где мама слушает какое-то старое радио, из которого вперемешку льется хипхоп и попса. Рики не слышит ритм, не считает «раз-два-три» — он просто не может стоять на месте, внутри зудит что-то, чему нет названия, но что заставляет руки взлетать, а тело кружиться. Он спотыкается о собственные пятки, падает на колено, встаёт, снова падает, но не останавливается. Руки вверх, поворот, спотыкается о собственные ноги — левая запнулась за правую, падает на ковёр, на спину и раскидывает руки в стороны, заливаясь звонким, счастливым смехом. Конон подхватывает его смех и смеётся ещё громче, ещё заразительнее, камера в её руках дёргается, плывёт, уходит в сторону. — Ты гений, Рики! Ты будешь великим танцором, вот увидишь! — говорит Конон и захлопывает маленький экранчик, короткий пластиковый щелчок ставит точку. — Ты правда так думаешь? — Рики подтягивает колени к груди и смотрит на неё снизу вверх. Конон всё ещё стоит с камерой в руках, высокая, почти взрослая, хотя сама ещё ребёнок. Он встаёт и идёт к кровати, плюхается на неё, утопая в мягких игрушках, которые оккупировали добрую половину одеяла: собачки, котики, один заяц с оторванным ухом, но сестра отказывается его выбрасывать, потому что «он же живой почти». Рики по нраву больше дикие звери и среди всего этого плюшевого зоопарка он всегда находит одного-единственного хищника: маленькую пуму с вытертым носом и жёлтыми стеклянными глазами. Она всегда оказывается в его руках, стоит ему сесть на кровать... Будто ждала. Конон садится рядом, старая кровать отзывается привычным, тоскливым скрипом, а пружины под ними будто недовольно ворчат, устраиваясь поудобнее. — Ну конечно, — говорит она и берёт его руку в свою ладонь. Её рука уже больше, теплее, она сжимает его пальцы, такие маленькие, ещё пухлые, с ямочками на костяшках и улыбается, так мягко, по-особенному, смотрит в два чёрных глаза напротив, такие же, как у неё самой. — Знаешь, почему я всегда снимаю тебя ? — сестра переводит взгляд на старую «Kodak», лежащую рядом на кровати: потёртый корпус, исцарапанный объектив, потрёпанный ремешок, камера лежит среди плюшевых игрушек, уткнувшись в живот лохматой собаки. Конон снова смотрит на Рики с особенным теплом, в этом взгляде и желание подразнить, и какая-то тихая гордость, от которой в комнате будто становится ещё солнечнее. — Я снимаю тебя, потому что ты самое крутое, что у меня есть. Сестра треплет его по лохматой голове, волосы путаются под пальцами, встают торчком. — И чтобы потом, через много лет, мы с тобой сидели вот так же и ржали, какие мы были дурачки. — она легонько щиплет его за нос. — Договорились? Рики серьезно кивает, а потом поджимает губу, та самая привычка, самая ранняя и родная. Мальчик сжимает в руках пуму, а та смотрит на него желтыми стеклянными глазами, в которых дробится и отражается солнце. — Эй, Рики... — Конон прищуривается, глядя словно сквозь его глаза, и легонько толкает его кулаком в бок. — Не прощу, если будешь танцевать с кем-то кроме меня. Рики на секунду замирает, серьезно хмуря брови, будто от его ответа зависит судьба всего человечества, и уверенно выставляет вперед мизинец. — Обещаю, — хитро улыбается. — Ты же без меня всё равно все движения перепутаешь. — Вот как? Иди сюда! — смеется она и тянет руку к его макушке, пытаясь взлохматить и без того беспорядочные вихры, но ее желание отомстить перебивает очаровывающий, густой запах, которым комната моментально заполняется: горячее тесто, голубичный джем и тот самый немного подгоревший край, который мама всегда умудряется чуть-чуть пережарить первый блин сколько ни старается, а запах плывет из кухни, просачивается под дверь, забираясь в нос и в легкие, чуть-ли не в самое сердце. — Блинчики! — одновременно вскрикивают они, и все «важные» клятвы забываются в одну секунду. Оба вскакивают, пума летит на кровать, а камера остается лежать заброшенной среди игрушек. Босые пятки мелькают в дверном проеме, они бегут на кухню наперегонки, полные голода, радости и глупой, бесконечной уверенности, что так будет всегда: утро будет пахнуть блинчиками, солнце будет слепить глаза, сестра будет смеяться, а брат танцевать, и они всегда будут вместе. Она не знает, что через много лет Рики будет пересматривать это видео снова и снова, до ряби в глазах: рисовое зернышко на своей щеке, пижама с покемонами, босые ноги, которые уже тогда не могли стоять на месте. Он не знает, что однажды эти зернистые кадры станут единственным, что у него останется от того Рики, но пока... пока они просто бегут к маме, пахнет домом, солнце жжет макушки и брат рядом. ***Cолнце Окаямы в тот день светило ярче чем обычно — прямо в глаза Рики, который возвращался с очередной подработки. Велосипед дрожал под тяжестью его тела, корзинка, в которой лежала старая восьмерка, ключи от дома и мятая упаковка вишневой жвачки тряслась, каждый раз, когда Рики наезжал на мелкие камни или трещины в асфальте. Ветер раздувал его светлые корни, продувал белую футболку, которая успеет стать серой к приезду Рики домой. В голове на протяжении последних шести месяцев крутится лишь одна навязчивая мысль о переезде в Нью-Йорк, который для Рики давно перестал быть просто точкой на карте, превратившись в нечто монументальное — в город, где любые мечты обретают плоть, если только ты готов заплатить за это честную цену. Каждую ночь, растянувшись на старом футоне, где они когда-то устраивали ночевки с Конон, он вглядывается в пустоту потолка и воссоздает в воображении гул бесконечных дорог, всполохи неоновых огней и пронзительный вой сирен, вплетая в этот шум отчетливый шелест купюр. Стоит ему зажмуриться, как картинка вспыхивает перед глазами так ярко, будто он уже находится внутри этого момента: в собственной студии с огромными окнами и зеркальной стеной, где под ногами ощутимо пружинит деревянный пол, а всё пространство залито закатным солнцем, которое в Бруклине наверняка светит как-то иначе: щедрее и золотистее. В его воображении уже даже отпечаталась афиша с лаконичными черными буквами: «NISHIMURA DANCE STUDIO. Brooklyn, NY». Он ярко представляет себе тот день, когда в двери студии войдут первые ученики: сначала их будет совсем немного, человека пять, скорее всего, такие же мигранты из Кореи или Японии, которые приехали в эту огромную страну искать себя и свое место в мире, а уже потом, глядя на них, начнут подтягиваться и местные: кому-то из них станет просто любопытно прикоснуться к чему-то новому, кто-то приведет за руку детей, а кто-то, будет тем самым человеком с по-настоящему горящими глазами и останется в этих стенах навсегда, так что уже через год зал будет заполнен двадцатью танцорами, а через три года на улице начнет выстраиваться очередь из желающих попасть именно к нему. Проезжая на велосипеде мимо кафе, Рики ловит свое мимолетное отражение в витрине и на долю секунды ему искренне верится, что он уже там, что этот парень в стекле вовсе не Рики из маленькой Окаямы с забытой жвачкой в кармане, а успешный Рики из Нью-Йорка, который просто ненадолго вернулся домой навестить семью и старшую сестру. Он понимает, насколько наивно это звучит со стороны, ведь мать постоянно твердит, что в Америке всё устроено иначе, что там нет дела до чужих проблем и мигранты годами пробиваются сквозь равнодушие, но Рики сознательно не слушает их, потому что глубоко внутри него живет нечто необъяснимое, чему он до сих пор не может подобрать верного названия — это не просто юношеские амбиции или слепая надежда, а та самая сила, что заставляла его годами подниматься в шесть утра и идти в зал даже тогда, когда мышцы ныли от невыносимой боли и тело отказывалось слушаться, этот внутренний голос, перекрывающий любые сомнения, настойчиво шепчет ему, что он был рожден именно для такого пути, и пускай из всех близких в это по-настоящему верит лишь Конон, ему этого признания более чем достаточно, чтобы продолжать двигаться вперед. Перед самым домом Рики забирает правее, выскакивая на старый, местами щербатый мостик. Колеса велосипеда привычно подпрыгивают на стыках бетонных плит, и он невольно сбавляет ход, поддаваясь ленивому ритму этого вечера. Скрежет ржавой цепи и дребезжание корзинки здесь кажутся слишком громкими, нарушающими тишину Окаямы. Впереди, прямо на нагретом за день асфальте развалился Юто, пристроившись у бетонного столба, вытянув свои бесконечно длинные ноги так, что их приходится объезжать по самому краю, он держал в пальцах окурок «Мальборо» — едкий, узнаваемый по запаху за километр. Нагасава щурится от заходящего солнца, пуская кольца дыма в неподвижный воздух и выглядит до чертиков спокойным, будто время для него остановилось, а мир сузился до этой кромки воды и тлеющей сигареты. Рики усмехается про себя, глядя на эту картину: Нагасава обещал что бросит с понедельника, видимо этот понедельник наступит еще не скоро, а Юто просто сидит здесь, впитывая остатки дневного тепла, и в каждом ленивом выдохе читается это вечное «начну завтра». Рики притормаживает, соскальзывая с седла бросает велик на пожухлую траву и садится рядом на самый край, свесив ноги к воде. Юто Нагасава появился в жизни Рики еще в седьмом классе, когда в переполненной школьной столовой, пропахшей жареным маслом и дешевым соусом, тому просто не к кому было приткнуть свой поднос, и этот странный парень с вечно всклокоченной шевелюрой стал единственным, кто не поморщился от его соседства. «Хулиган!», «Тупой анимешник!» или «Опять свою херню рисуешь!», но Юто только фыркал, вытирая нос рукавом застиранной формы и продолжал с каким-то остервенением чертить в блокноте прямо между укусами хлеба, пока Рики невольно наблюдал за процессом создания чужих миров. Нагасава был фанатиком до самого мозга костей, из тех безумцев, у которых в комнате не осталось ни одного свободного сантиметра на обоях, потому что всё пространство было забито криво вырезанными постерами, журнальными вырезками и фанатскими артами, а его школьная сумка весила целую тонну и звенела, как связка ключей, от безумного количества значков с глазастыми девочками и пафосными воинами. Память его телефона вечно задыхалась от сотен скриншотов, раскадровок и кривых набросков будущей манги, над которыми Юто пыхтел по ночам, пугая мать светом фонарика под одеялом и сжигая свои глаза ради историй, которые существовали только в его голове. Рики никогда не разделял этой одержимости и ему было глубоко плевать на судьбу очередного героя, спасающего мир от древнего зла, но ему чертовски нравилось просто сидеть рядом и слушать, как Юто превращает любой пересказ в настоящее театральное представление, меняя голоса, имитируя звуки взрывов и размахивая палочками для еды, словно самурайскими мечами, совершенно не замечая, что Рики уже давно потерял нить повествования и в этом парне было столько какого-то нефильтрованного, чистого энтузиазма, что Рики невольно грелся об него, как о батарею в холодном школьном коридоре, и Юто постепенно стал его личным, необходимым шумом, за которым было так удобно прятаться от собственных страхов и вечного, удушающего сравнения с «идеальной» сестрой, которая всегда маячила где-то на периферии его сознания. [...] В столовой стоял такой гул, что закладывало уши: сотни голосов, звон пластиковых подносов и визг отодвигаемых стульев сливались в один невыносимый шум, воздух давил, он был пропитан запахом пережаренного масла, переваренного риса и дешёвого карри. Рики чувствовал себя здесь как в клетке с хищниками: он забился в самый дальний угол, за стол, который все обходили стороной из-за шатающейся ножки и близости к мусорным бакам. Сжавшись, пытаясь стать невидимым, превратиться в тень на фоне выбеленной стены, он смотрел на нетронутый обед. Горло перехватило спазмом. Ему казалось, что стоит только поднести ложку ко рту, как все взгляды в зале — насмешливые, колючие, оценивающие тут же впиваются в него, каждый жест казался неуклюжим, каждый глоток слишком громким. Он просто сидел, сверля взглядом дно своей тарелки и мечтая, чтобы этот бесконечный час наконец закончился. Тишину его личного «убежища» нарушил резкий, бесцеремонный грохот: чей-то поднос с размаху приземлился прямо напротив, заставив стакан с водой испуганно подпрыгнуть. Рики вздрогнул и вскинул голову. —Эй, придурок, можно сесть? — рявкнул лохматый тип, жадно косясь на поднос Рики. Его взгляд буквально впился в нетронутый обед готовый вот-вот покрыться пылью от долгого ожидания. Рики замер, не смея даже выдохнуть. Очередной придурок из параллели, из тех, кто обожает портить школьное имущество и вырисовывать огромные пенисы на чужих стульях. Рики уже приготовился к худшему, но черноволосый просто бесцеремонно запустил палочки в чужую тарелку. —Значит можно. Несколько минут между ними висела тяжелая, липкая тишина, нарушаемая только стуком палочек о пластик тарелки и гулом остальных ребят, что так же как и они пришли утолить голод после нудных, долгих уроков. Юто с какой-то звериной жадностью закидывал в рот рис, вперемешку с овощами. Он выуживал куски из чужого подноса так уверенно, словно специально искал того, кто не против скормить свою порцию первому встречному. Рики это даже не бесило, потому что голод внутри него давно вытеснил страх, превратив желудок в тугой узел, в который ничего не лезло, но в груди всё равно неприятно кололо от мысли, что родительские деньги за школьный обед снова уходят в пустоту, превращаясь в чужое сытое чавканье. — Меня Юто зовут. Юто Нагасава, — он внезапно повернулся, бесцеремонно разглядывая Рики. Его лицо было испачкано в соусе, а во рту всё еще перекатывался не дожёванный ком еды. — Тебя обижает кто-то? Ты зашуганный какой-то. Рики промолчал, боясь даже кивнуть в ответ. Внутри, где-то под самым сердцем, вдруг разлилось странное облегчение: этот Нагасава, хоть и выглядел как ходячая катастрофа, по крайней мере не начал знакомство с подзатыльника или плевка в тарелку, а для Рики это уже означало одно — «нормальный». — Рики... — едва слышно мямлит он. Его голос звучит надтреснутым. Рики сглатывает комок в горле и, сам от себя не ожидая такой смелости, боязливо подсаживается чуть ближе к новому знакомому, ножки его стула с противным, резким визгом проезжаются по кафелю, привлекая лишнее внимание, от которого у Рики бегут мурашки. Но Юто даже не вздрагивает, он всё так же увлеченно сражается с остатками чужого риса. — Меня зовут Рики, — повторяет он чуть громче, пробуя это имя на вкус в присутствии другого человека. Впервые за долгое время в этой шумной, пахнущей кислым карри столовой ему не хочется провалиться сквозь землю, напротив, в кои-то веки появилось странное, робкое желание: быть услышанным, чтобы этот лохматый парень с грязными от чернил пальцами не ушел сразу, как только доест последнюю порцию овощей. — Рики?...Типа как собака, что ли? — Юто вскидывает брови, и в углу его губ застывает косая, дерзкая усмешка. Он произносит это громко, ничуть не заботясь о тишине столовой. Рики замирает, по привычке ожидая удара или злой издевки, но в голосе Нагасавы нет того ядовитого холода к которому он привык в школьных коридорах, эта насмешка какая-то беззлобная, почти приятельская, Юто будто пробует это имя на зубах, пробуя его на вкус. — Ну, знаешь, быть псом — это вообще-то почетно, — Юто назидательно поднимает вверх палочку, испачканную в соусе, и машет ей перед лицом Рики. — Слыхал про пса Шушу из «Ван-Пис»? Тот малый в одиночку охранял магазин покойного хозяина от целой банды львов Модзи, или Акамару из «Наруто»...он же за своего хозяина зубами в глотку вцепится. — Рики слушает, и в груди, там, где обычно ворочался липкий страх, вдруг становится щекотно. Ему впервые не хочется втянуть голову в плечи и исчезнуть, а наоборот, губы сами собой предательски подергиваются и внутри рождается дурацкое, почти забытое желание: просто рассмеяться в ответ, прямо здесь, над этим грязным подносом и объедками карри, вместе с этим странным парнем, который только что приравнял его имя к псам из любимых аниме. — Тебя ведь тоже обижают? — тихо спросил Рики. Фраза прозвучала неожиданно резко, словно он полоснул ножом по густому воздуху столовой, набитому чужим говором. Он замер, испугавшись собственной наглости, но взгляда не отвёл, воровато кивнув в сторону стойки с овощами. Там, возвышаясь над толпой тринадцатилеток, стоял высокий блондин из старших классов. — Я видел, как он пнул тебя в живот прямо на перемене, — Рики судорожно сглотнул, вспоминая глухой звук удара и то, как пыль летела от школьного пиджака. — ты валялся на полу, закрыв голову руками, а Судзуки-сёнсэй пытался вас разнять. — Заткнись! — Юто резко развернулся, и его глаза сверкнули из-под сальной челки. Пластиковые палочки в его кулаке сжались так сильно, что, казалось, сейчас треснут пополам. Рики вздрогнул, но упрямо продолжил жевать мягкий белый хлеб. Мякиш казался безвкусным, как вата, и комом застревал в горле.— Ты ни хрена не понимаешь, Рики, — выплюнул Юто, и его голос вдруг стал странно тихим, с хрипотцой. Он небрежно швырнул палочки на поднос, и те звякнули о пластик. — Это не то, что ты думаешь, это соперничество. Мы как Наруто и Саске, сечёшь? Саске тоже сначала отделывал Наруто на каждом шагу, так что я просто сейчас в стадии тренировок, понял? Юто попытался ухмыльнуться, но тут же поморщился, прижав ладонь к боку, где под тонкой рубашкой наверняка расплывался свежий синяк. Рики лишь улыбнулся, продолжив медленно жевать хлеб, а гул столовой всё так же бил по ушам, сотни чужих голосов сливались в нестройный хор, но теперь этот шум казался каким-то далёким, Рики покосился на Юто, который уже снова вовсю орудовал в тарелке, выискивая последние крошки риса. Нагасава выглядел нелепо со своей всклокоченной шевелюрой, но от него исходило странное, почти осязаемое тепло и Рики кожей чувствовал: он теперь не отлипнет от него ещё долго и вопреки собственным страхам, эта мысль больше не заставляла его хотеть провалиться сквозь землю. [...] — Ну и зачем тебе это? — еле слышно спрашивает Юто. Голос звучит так, будто он боится спугнуть Рики или само это решение. Он делает затяжку, и сизый дым тонкой струйкой уходит в темнеющее небо. Холодает. Сырость от пруда начинает пробираться под футболки. — Ты знаешь зачем, — отрезает Рики, запах дешевого табака мешается с запахом пота и тяжелым, «взрослым» парфюмом отца Нагасавы. — Знаю, — Юто резко, почти зло тушит бычок об собственное запястье. Кожа шипит, но он даже не морщится, выбрасывает окурок прямо в воду и надрывно откашливается. — Просто... Нью-Йорк, блин… Это же пиздец как далеко, Рик. Почему не Токио? Почему не Осака? Да хоть Сеул , всё что угодно... Рики молчит. Вопрос Юто повисает в сыром воздухе, тяжёлый и безответный, и Рики и сам не знает этого «почему?», но внутри, где-то под рёбрами, всё это время трепещет сердце, гудит низко, настойчиво, отзываясь на само слово «Нью-Йорк». — Ты хоть будешь писать? — спрашивает Юто, повернув голову в сторону Рики. — Буду. — кивает Нишимура, закусывая нижнюю, пухлую губу, любимая привычка. А еще в последний месяц его любимой привычкой стало врать, много врать. — Врёшь. — хмыкает Юто, хмурясь. — Не вру. — отвечает Рики, обреченно вздыхая. — А как же Конон? — мычит Юто, едва ворочая языком и в его голосе нет издёвки, только глухое, искреннее сочувствие, от которого Рики хочется поморщиться, как от зубной боли. — А что с Конон? — Рики горько усмехается, разглядывая свои ладони и в сумерках они кажутся чужими, покрытыми слоем дорожной пыли. — Думаешь, она пропадёт без своего «младшего братика»? Серьёзно? Он замолкает, и в этой тяжёлой, липкой паузе отчётливо слышно, как вода лениво лижет прибрежные камни, Рики сглатывает густую слюну, чувствуя, как в горле ворочается что-то острое и злое, мешая заговорить. — Это у неё своя студия в Токио, Юто, а не у меня, это у неё миллионы подписчиков, признание и поддержка, о которой я могу только мечтать, это она — «гордость семьи»…— Юто понимает, что это обиднее всего, голос Рики дрожит от въевшейся в самые кости обиды, но в этой дрожи нет злости на сестру, он любит её до тошноты, злость только на самого себя, на то, что он просто тень, которую привыкли не замечать годами. — А не я, я здесь просто... Рики, который «тоже вроде танцует». Юто молчит, выдыхая сизый дым в сторону воды, он знает: Рики никогда не скажет этого Конон в глаза, потому что лишком сильно привязан, слишком многим ей обязан, но именно эта благодарная, удушающая любовь сейчас перекрывает ему кислород здесь, в Японии, где каждый его выход на сцену оценивают через призму её безупречного стиля. — В Нью-Йорке плевать хотели на фамилию Нишимура, — тише добавляет Рики, и в его голосе прорезается какая-то пугающая и холодная пустота, от которой по коже Юто пробегает неприятный холод. — Там я не буду её бледным отражением, там никто не назовёт меня «слащавым братиком известной хореографки», который из последних сил пытается что-то из себя выжать на её фоне, в Бруклине… — Рики делает глубокий вдох, и в этом вдохе слышится почти благоговейное восхищение. — я буду один на один с городом, понимаешь, я буду там единственным в своём роде, без чужих ожиданий и следа Конон, который тянется за мной куда бы я ни пошёл в этой чертовой Японии. — Рики делает глубокий вдох, медленно моргает и смотрит на собственное отражение в пруду. — Либо я стану кем-то сам, либо просто сдохну там в какой-нибудь заплеванной подворотне, и это будет мой личный провал, моя честная, выстраданная неудача в которой не будет ни капли её жалости или её связей, — Нишимура младший выплевывает, потому что в этом городе он задыхается от чужой помощи и ему до дрожи в пальцах нужно почувствовать вкус собственного поражения, если оно будет принадлежать только ему одному, без назойливого шепота за спиной о том, что «сестренка всё подстроила». — Понимаешь? Рики вглядывается в лицо Юто, ища в нем хоть каплю того понимания, пока закатное солнце Окаямы окончательно не тонет за горизонтом, окрашивая небо в густой, почти болезненный пурпур, от которого рябит в глазах. Звон цикад, уставших за этот бесконечный день, плавно сменяется сухим, монотонным стрекотом сверчков в высокой траве у старого мостика, а над водой начинает подниматься слабый туман, который медленно съедает очертания их велосипедов, лежавших на сырой от росы траве. Желудки предательски урчат у обоих, напоминая, что время разговоров вышло и пора крутить педали в сторону дома. — Ты хоть приезжай... — негромко бросает Юто, глядя куда-то сквозь Рики, в ту самую серую дымку. — Ну, хотя бы на рождественские каникулы, Макото по тебе точно будет скучать, замучает меня вопросами. Он печально вздыхает и этот звук тонет в вечерней прохладе. — Мама снова напечёт того имбирного печенья,— в памяти вспыхивает их прошлое Рождество: липкие от глазури пальцы, дурацкие колпаки и смех Макото, который перекрывал шум телевизора. — А потом мы, как обычно, попрёмся в город, спускать деньги в автоматах, помнишь, как в первый раз? Когда ты просадил всё на ту дурацкую фигурку Мику, и мы плелись пять километров пешком, потому что на автобус не осталось ни йены? Юто пытается улыбнуться, но взгляд карих глаз тяжелеет, становясь стеклянным и Рики невольно прикрывает глаза, на секунду пурпурные сумерки Окаямы прошибает острой вспышкой из прошлого декабря: в памяти тесная кухня в доме Нагасавы, в воздухе стоял густой, жирный аромат курицы карри, тот самый запах, от которого в груди сразу становилось жарко, а в голове лениво и сонно. Рики кожей чувствует тот момент: они с Юто, продрогшие до костей и с мокрыми штанинами, сидят прямо на полу у старого и гудящего обогревателя, полночи пытаясь украсить чертово имбирное печенье, которое мама Юто напекла целыми горами...У Рики вечно выходили какие-то кривые, безрукие монстры из белой глазури, а маленькая Макото заливисто хохотала, тыча в них пальцем и обзывая «страшными дядьками». Юто тогда, давясь смехом, мазнул его липким кремом по самому кончику носа, и они едва не разнесли кухню, в шутку борясь среди коробок с гирляндами и мишурой. Это было время, когда весь мир сужался до размеров одной комнаты, согретой этим уютом: там не было чужих ожиданий и этого вечного сравнения, которое выжигало его изнутри годами, были только липкие от сахара пальцы, колючий ворот свитера, который раздражал кожу на шее, и дурацкое, абсолютно искреннее обещание Юто, что «в следующем году мы точно выбьем ту фигурку, даже если придется разбить этот чертов автомат». — Может, хоть на это Рождество нормально поедим... — Голос Юто выдергивает Рики из грез, и он кожей чувствует сырость у реки. — И выпьем сакэ...первый раз в жизни. Юто отчаянно выстраивает перед ним этот хрупкий карточный домик из будущих праздников, из запаха маминой еды, предлагая Рики жизнь, в которой всё чертовски понятно, уютно и до краев наполнено любовью людей, знающих его настоящим со всеми его трещинами и страхами. Он почти умоляет его остаться тем самым «просто Рики», которому всегда найдется место у этого теплого очага, даже если он никогда не добьется успеха и ничего из себя не будет представлять в глазах остального мира, но Рики смотрит на свои ладони, ставшие липкими и влажными от наползающего речного тумана, и с какой-то отчетливой, холодной ясностью понимает, что это самое тепло теперь для него самая страшная и душная клетка: оно слишком мягкое, убаюкивая тот изматывающий голод, на которых он только и планирует вырваться из этой сонной японской глуши, потому что если он позволит себе согреться сейчас, то уже никогда не найдет в себе сил уйти и навсегда останется лишь бледной тенью в чужом и правильном сценарии. Он отчетливо представляет, как всего через месяц Юто будет в полном одиночестве распутывать эти старые, узловатые гирлянды, а его собственные родители в это же самое время будут так же буднично и спокойно накрывать на стол в соседнем доме, расставляя приборы и даже не подозревая, что их привычный мир уже дал трещину и его комната к тому моменту будет стоять абсолютно пустой, заброшенной и пропахшей пылью, в то время как чемоданы уже вскрытые и наспех распакованные окажутся в каком-нибудь тесном углу Бруклина, в этом огромном, ревущем городе, где абсолютно никто не знает его имени и где ему придется выгрызать свое право на вдох с самого нуля. Юто отчаянно пытается поймать его на крючок этой уютной ностальгии. Горло Рики сжимается. *** @n1shmur.0912: До отъезда в Нью-Йорк осталась неделя, а я даже не рассказал родителям. Не знаю как... Еще и Конон. Рики сидит один в своей комнате, утопая в подушках и не мигая глядя в яркий экран телефона. Он снова и снова обновляет вкладку с бронированием рейсов из Окаямы в NYC на ноутбуке, пока в проводных наушниках надрывно хрипит Chase Atlantic, отрезая его от звуков живого дома за дверью. В его голове уже всё решено: он видит себя в Бруклине, чувствует на языке горький вкус утреннего кофе из бумажного стаканчика и почти физически ощущает под пальцами матовую бумагу договора об аренде, представляя этот лофт до мельчайших деталей: обшарпанные кирпичные стены, потолки и панорамные окна в пол, через которые в комнату будет вливаться холодный свет чужого города. Там, за стеклом, город будет шуметь сотнями гудков, перекрикиваться на десятках языков и сиять ядовитым неоном, а здесь, в этой студии, будет только он... один на один с танцем. Рики зажмуривается, и перед глазами всё еще мелькают огни Таймс-сквер: он заходит в пустую квартиру и бросает ключи на пыльный подоконник, врубает музыку на всю катушку и не боится, что отец сейчас постучит в стену и попросит сделать потише или Конон заглянет, чтобы в сотый раз поправить его движения, в пустой студии он наконец-то перестанет быть просто «младшим Нишимурой» и от этих мыслей всё внутри горит, а пальцы мелко дрожат, пока он снова и снова листает фотки и почти чувствует этот холодный ветер с набережной, который выдует из головы запах дома, маминых блинчиков и уюта, оставив только запах мокрого асфальта и желание доказать, что он чего-то стоит сам по себе. От этого пьянящего чувства скорого побега, который заставлял сердце биться в горле, его грубо отвлекает резкая вибрация смартфона, сообщение от Юто. @yuto.5n: Чувак, лучше сказать сейчас, чтобы у них было время отойти, чем за три дня, пока у твоей матери инфаркт и она проведет эти три дня в больнице. Рики перечитывает текст трижды, короткие фразы Юто всегда били прямо в цель, не оставляя места для мечтаний. Он медленно переводит взгляд на закрытую дверь своей комнаты, там, на кухне, мама наверняка уже возится с ужином, а отец шуршит вечерней газетой и оба они понятия не имеют, что их сын через сто шестьдесят восемь часов исчезнет из их жизни, возможно даже не предупредив. @n1shmur.0912: Ты не понимаешь, если я скажу, они начнут давить. @n1shmur.0912: Мать будет плакать, а Конон... она просто скажет, что я сошел с ума, что я там не выживу. Рики нервно закусывает губу и видит, как в строке чата Юто начинает быстро набирать ответ. @yuto.5n: Они имеют право знать, Рик. Ты же не трус, чтобы просто свалить в аэропорт с запиской на холодильнике? Хотя... судя по тому, как ты сейчас прячешься за своей недо-уверенностью, может и трус. Рики не находит себе места, он встаёт с кровати, чувствуя, как ноги подкашиваются от внезапно накатившей слабости, и ещё раз перечитывает сообщение Юто, впиваясь глазами в каждую букву: «Хотя... судя по тому, как ты сейчас прячешься за своей недо-уверенностью, может и трус». Он не был трусом, ну или совсем немного? Но сейчас Рики понимал: выбора нет, либо он скажет всё прямо сейчас, либо просто сбежит по-тихому, как последний слабак, и сожжет за собой все мосты, а терять связь с семьей он не хотел, они были единственным, что у него осталось в этом паршивом мире, где никому нельзя было доверять в полной мере. Экран снова вспыхивает, больно резанув по глазам новым уведомлением. @yuto.5n: Ты уже нашел себе инвестора? Или кредитора? Того, кто готов вложиться в твой бизнес? Рики замер на секунду, поджимая губы так сильно, что они побелели, и вдруг его осенило, словно ледяной водой окатило прямо посреди душной комнаты: он ведь действительно всё это время витал в облаках, заворожённо разглядывая панорамы и представляя кирпичные стены лофта, но совершенно не занимался реальным поиском денег на студию. На его банковском счету сиротливо висели только накопления на перелёт, первый месяц проживания в зашарпанном хостеле и ежедневные сэндвичи из «Севен-элевен», которые он будет запивать дешёвым кофе из автомата, сидя на холодном полу. Вся его красивая картинка с пентхаусом на последнем этаже дала глубокую трещину, студия из яркой мечты превратилась в холодный абстракт, который требовал огромных вложений здесь и сейчас и ему в срочном порядке нужен был человек, кто-то, кто увидит в его танце не просто танцора, а проект, в который стоит влить тысячи долларов, не задавая лишних вопросов. Рики смотрит на мигающий курсор в строке ввода, но пальцы отказываются слушаться, он просто оставляет сообщение Юто висеть в воздухе: тяжёлое, неудобное и слишком правдивое. Ответа нет, потому что отвечать сейчас это значит признать, что его грандиозный план пока что состоит из одних только дыр и слепой веры в чудо, поэтому он откладывает телефон экраном вниз, и в наступившей тишине комнаты слышно только, как за окном стрекочут сверчки, напоминая, что время Окаямы всё ещё идёт, пока его собственное время стремительно утекает сквозь пальцы. Признание о том, что он улетает придется отложить на несколько часов, ну может и суток, пока Рики не разберется с тем что ему делать с вложениями. Он хватается за ноутбук, погасший от ожидания экран больно режет по глазам в темноте комнаты, Рики открывает вкладку поисковика и почти не попадая по клавишам от лихорадочной дрожи, вбивает серию запросов, которые еще вчера показались бы ему не срочными: «investors NYC dance studio startup», «private creditors Manhattan young talents», «who invests in dancers New York». Он судорожно пролистывает страницы с объявлениями, игнорируя рекламу и сомнительные ссылки, пытаясь найти хотя бы один зацеп, хотя бы одно имя, готовое поверить в его амбиции без лишних вопросов. Рики листает открывающиеся вкладки, но сайты выдают одно сплошное разочарование: одни предложения были слишком «бедными» и безнадежными, вроде обшарпанных каморок в подвалах Квинса, где из мебели предлагался только матрас на полу, а из окна открывался вид на глухую кирпичную стену, другие варианты выглядели откровенно «некрасиво» и официально-сухие бюрократические порталы государственных фондов с дизайном из девяностых требовали тонны справок, подтверждение налогов и идеальное резюме, обещая рассмотреть заявку через полгода, которых у Рики не было. Были и подозрительно щедрые «инвесторы» с кричащими баннерами, которые при ближайшем рассмотрении оказывались обычными мошенниками, требующими паспортные данные или «личное видео» для оценки потенциала, отчего Рики брезгливо закрывал страницу за страницей. Весь этот цифровой мусор из пафосных, но недосягаемо дорогих коворкингов и сомнительных частных объявлений медленно превращал его мечту о студии на последнем этаже в какой-то нелепый, рассыпающийся на глазах мираж, заставляя Рики всё сильнее сжимать челюсти от осознания того, что в огромном Нью-Йорке его пока никто не ждет с распростертыми объятиями и чековой книжкой. Рики в порыве отчаяния хватает телефон, пальцы сами находят диалог и он быстро печатает Юто: @n1shmur.0912: Ты случаем не... Он тормозит, глядя на мигающий курсор и тут же с силой вдавливает клавишу удаления, стирая сообщение буква за буквой. Это так глупо. Откуда у обычного анимешника, которому денег в кармане хватает едва на пачку дешевых сигарет, новые носки и пару банок энергетика могут быть выходы на влиятельных инвесторов или хотя бы захудалых кредиторов? Юто жил в своем мире из чернил и раскадровок и ожидать от него чуда было верхом идиотизма. Рики отбрасывает телефон на подушку и снова впивается взглядом в монитор ноутбука, чувствуя, как от синего света начинают гореть глаза, но поиски продолжаются и длятся, кажется, целую вечность: время застыло, превратившись в бесконечный цикл из обновления страниц, закрытия подозрительных вкладок и чтения однотипных отказов. Он продирался сквозь дебри англоязычных форумов, где «бывалые» дают советы как выжить в Бруклине на десять долларов в неделю, и каждый новый заголовок о «реальной стоимости аренды в Нью-Йорке» бьет по его уверенности сильнее предыдущего, а спина затекает от напряжения, в голове стучит одна и та же мысль: он прыгает выше головы, не имея под ногами даже самой шаткой опоры, ведь огромная студия на последнем этаже, о которой он мечтал еще час назад, теперь казалась не просто далекой — она выглядела как декорация из фильма, в который его никогда не пригласят на главную роль. Рики открывает Инстаграм, и его собственный профиль сейчас кажется ему набором случайных, почти бессмысленных кадров из жизни, которая вот-вот закончится, в ленте перемешаны обрывки будней в Окаяме: Юто, по-хозяйски устроившийся у него дома и спрятавшийся в глубокий капюшон играет в какой-то дешевый шутер и вопит время от времени, его собственное смазанное селфи на котором видно едва видно челку и глаза, и смазанное, практически случайное фото Конон в одном из ресторанов Токио, в котором они праздновали ее день рождение, а на фото она забавно морщится над тающим рожком мороженого. У него была небольшая аудитория, но его все равно до хруста в пальцах бесило, что все эти люди подписаны на него не из-за танцев, потому что на самом деле им было плевать, как он сутками пашет в зале до седьмого пота, всё, что их цепляло его «милое личико». В комментариях до миллиметра разбирали его пухлые губы и родинки на шее. Для них он был просто красивой картинкой, «младшим братиком Конон», а не профи, который вкладывает все свои силы. Песня в наушниках сменяется на The Weeknd — Reminder, и в этот самый момент, под низкие басовые биты, в директ прилетает сообщение от аккаунта без аватарки и истории. @Unknown user: Рики, привет. Слышал, ты ищешь инвестора под проект в Бруклине. @pk_hhoon, он по твоей части, попробуй, вдруг срастется. Рики замер и побоялся даже вздохнуть, пока в голове крутилась только одна мысль: откуда они знают? Про его побег знал только Юто, и от осознания, что за ним могут следить, по спине продрало холодом. Он сидел, уставившись в экран и не мог отвести глаз, хотя руки ощутимо тряслись, а страх был сильный, но то, что сидело внутри, горело еще мощнее — это был его шанс, тот самый, ради которого он годами пахал в зале и стирал ноги в кровь. Всю жизнь его оценивали только по лицу, совершенно не замечая, как он вкалывает на тренировках, и теперь это странное сообщение со ссылкой казалось той самой дверью, через которую он наконец-то выйдет из тени своего образа. Пальцы зависли над кнопкой: он понимал, что это может быть подставой и всё накроется, но желание свалить из этой дыры было диким, поэтому он просто не мог заставить себя закрыть вкладку. Рики настраивался на профиль обычного дельца в пиджаке и с кучей графиков, но когда зашел на профиль пользователя @pk_hhoon, то уже не смог просто закрыть вкладку. Этот Пак Сонхун совсем не походил на инвестора: в холодном неоновом свете от него несло чем-то порочным. Рики медленно прокручивал ленту вниз и по коже против воли пробегала волна липкого жара, с каждой новой фоткой внизу живота всё сильнее тянуло от странной, почти подростковой возбужденности, становилось до дурноты стыдно за эту реакцию, но оторваться он не мог продолжая залипать на острые скулы, на этот ледяной взгляд поверх очков, в комнате будто разом выкачали кислород, а еще стало слишком душно. Рики жадно разглядывал каждое фото, чувствуя, как внутри всё завязывается в тугой узел: на него смотрит человек, чьё лицо кажется высеченным из мрамора, но при этом оно манящее. У Сонхуна пугающе фарфоровая кожа, которая на фото кажется почти прозрачной и эта родинка на носу, на которой взгляд Рики задерживается преступно долго, он зависает на селфи из машины: Сонхун в простом светлом лонгсливе, ткань которого мягко облегает широкие плечи, и взгляд такой прямой и пронзительный, что у Рики внутри всё сворачивается в тугой, горячий узел, он ловит себя на совершенно наглой, запретной мысли: «Замутить бы с ним, такой красавчик» и эта идея бьет в голову сильнее любого алкоголя. Сонхун был скорее-всего корейцем и хотя Рики не мог назвать его «своим», на фоне высокомерных американцев, правивших Манхэттеном и видевших в японском парнишке лишь экзотическую картинку, этот человек казался единственным реальным шансом. От этого страх мешался с животным азартом, ведь если такой человек в него вложится, он наконец-то вырвется из этой дыры. Горло пересохло, а пальцы мелко дрожали над экраном, пока он снова и снова возвращался к профилю возможно будущего инвестора, выискивая в его лице что-то знакомое. В профиле мелькнул кадр из клуба: полумрак, густой синий неон и шест, хищно бликующий в темноте. Рики на мгновение задержал дыхание, рассматривая это фото и в голове сама собой всплыла мысль: Пак Сонхун, судя по всему, умеет развлекаться с тем же размахом, с каким ведет свои дела, и это не было похоже на дешевые вписки, которые Рики видел раньше, здесь чувствовался вкус огромных денег, какая-то скрытая опасность, которая одновременно и отталкивала, и заставляла кровь бежать по венам быстрее. Он понимал, что человек, привыкший к такому отдыху вряд ли будет тратить время на пустяки и это осознание лишь добавляло Сонхуну веса, превращая его из простого имени в профиле в кого-то, кто действительно способен перевернуть жизнь Рики с ног на голову. Следующий кадр окончательно выбивает почву из-под ног: Сонхун в постели, волосы растрепаны, взгляд сонный и невыносимо, до боли сексуальный, а край одеяла едва прикрывает бедра. Рики чувствует, как собственные щеки начинают гореть и в этот момент он видит в Сонхуне не просто деньги, он видит в нем спасение и… искушение. Он жадно вглядывается в это безупречное лицо и почти верит, что нашел родную душу. @pk_hhoon: Привет, наблюдатель. Думаешь я не вижу? Сердце Рики замирает, а мир сужается до одного сообщения в Инсте.