*

Взмах крыльев огромной птицы, садящейся на край стены, бил в лицо как порыв штормового ветра. - Они идут, - произнёс Повелитель Орлов. - Их тысячи. Мы не задержим их надолго. - Благодарю, - сказал Тургон. - Я думал - мой племянник повредился умом, но всё ещё хуже… Торондор наклонил голову, вопросительно глядя с высоты. Но теперь не было времени для объяснений. Да и сложно объяснить то, что сам едва ли в силах понять. - Лети, друг, - попросил Тургон. - Раз их не остановить, нам нужно знать об их продвижении и численности. Я буду ждать твоих посланцев и вестей. Орёл взмыл в небо, в синеву над белыми башнями и зелёными садами, а король спустился вниз, в оружейный покой у самых ступеней входа, где стоял караул, день и ночь охранявший дворец. - Стража! - сказал он, указывая на двери собственных покоев. - Схватите Маэглина и заприте в самом надёжном месте, какое придумаете. Стражи переглянулись оторопело. - Что произошло? - спросил командир караула. - Чем прогневил вас лорд Маэглин? - Он известил Врага, где искать город и как отыскать сюда дорогу… На несколько мгновений стража окаменела, одни так и молчали, поражённые, другие зашумели, возражая. - Быть не может! - Кто посмел измыслить и произнести такую грязную ложь? - Вы, ошибаетесь, должно быть… Тургон поднял руку и потребовал: - Замолчите. И продолжил, как только они смолкли. - Он сам принёс мне эту весть. Можете и вы его спросить. Я тоже не поверил, и обратился к повелителю орлов. И только что Торондор принёс мне дурные вести: полчища орков и прочих морготовых тварей выступили в поход. Вновь наступило потрясённое молчание. - Но как же так? - негромко сказал кто-то. - Зачем?... Тургон смотрел сквозь арку над выходом на дома и улицы. Только что рассвело, в прозрачной, текучей тишине, под журчание фонтанных струй и щебет птиц, город был словно красавица, что нежится в утренней дрёме на шёлковых покрывалах - сияющий на зелёной глади лугов. Но смерть уже кралась сюда из-за гор. Стражи шёпотом переговаривались, им не верилось, они искали объяснений и придумывали их одно за другим, одно другого нелепей. - Этого не может быть! - послышался один голос, прозвучавший громче других. - Он не мог… это неправда. - Правда, - отрезал Тургон, не отводя взгляда от сияющих белых стен в проёме арки. На несколько мгновений вновь воцарилась тишина. - Что его ждёт? - спросил скорбно командир стражи, подходя ближе. Тургон ответил не сразу. Он смотрел на спокойно отдыхающий в ожидании нового дня город, но видел разбитые стены, чёрную копоть на белом камне, огонь, пожирающий сады, пламя, превращающее в пепел вышитые золотом занавеси на арке, видел кровь и сажу на лицах стражников, и ему казалось что командир караула смотрит сквозь него неживым остановившимся взглядом… - Участь его отца, - сказал он, даже не скрывая просочившуюся в голос злость… … и очнулся. Лёгкая голубоватая тень скопилась под резными сводами зала, снаружи едва рассвело. Он оторвал голову от подушки и сел, обводя взглядом зал собственного дворца так, словно покинул его несколько столетий назад. Видения посещали его нередко, но чаще - неясные, словно тени в тумане, тревожные, оставляющие многодневный тоскливый след в душе. И он почти не мог вспомнить настолько ясных и настолько неприятных. Он прислушался к пению птиц и звону струй в саду, поднялся, налил воды в украшенный золотом кубок и подошёл к окну. Окно - высокое, от пола почти до сводов - обрамляла мраморная вязь перил и окаёма, толстые стебли вековых плетистых роз обнимали мрамор, россыпи мелких цветов наполняли воздух нежным ароматом. Тургон присел на перила, глядя на крыши и улицы, надеясь, что созерцание мирного утреннего покоя вернёт ясность разуму и равновесие душе. Для тревог есть повод. За стеной гор недремлющий враг. Но чтоб тревога обратилась в сомнения такие тёмные - о предательстве сына любимой сестры… Тихие шаги на лестнице заставили его отвлечься и разжать стиснутые пальцы. Он обернулся к двери. Кто в такой час может зайти к нему, да ещё так, что стража не остановила и даже не доложила? Как странно, точь-в-точь, как в только что развеявшемся сне, где так же нежданно явился к нему неожиданный гость. Приоткрылась бесшумно дверь, и - виденье начало сбываться на глазах. - Ломион? - как и во сне, он не смог сдержать изумления. И, как во сне, Маэглин встал на пороге, придерживая приоткрытую резную створку со вставками хрусталя и опалового стекла. Так же смотрел сначала в пол, словно не решался поднять взгляд. Так же, застёгнуты были на все пуговицы его не по летней погоде плотные одеяния с длинными рукавами, узкими покрывающими запястья манжетами, высоким воротом. И так же осторожно он прикрыл за собою дверь, наконец войдя. А сам Тургон так же, как во сне, стоя у проёма окна с хрустальным кубком, теми же словами спрашивал: - Что привело тебя в столь ранний час? Совпаденье вызывало ужас. Королю хотелось разрушить наважденье, но оно было неумолимо, как волна, что тащит неумелого пловца по гальке в полосе прибоя. Он пытался выбрать другие слова, но повторял раз за разом собственные фразы. И так же - слово в слово - вновь звучало признание. Во сне он не поверил. Он переспрашивал. Он запрещал Маэглину повторять, хотя тот настаивал, и лишь когда Маэглин скинул с плеч одежды и показал следы на теле - оставил племянника в своих покоях и отправился звать орлов. Но сейчас, уже единожды уверовав во сне… Тургон опустил кубок на стол. - Почему? - спросил он. - Почему? … Пальцы Маэглина потянулись к вороту, две пуговица он расстегнул, третья отлетела и укатилась на середину комнаты; оправленный в серебро почти чёрный гранат на солнце казался каплей застывшей крови. Явь, выскользнув на миг из русла виденья, вернулась в него вновь. Снова Маэглин, сжав губы и закрыв глаза борется с застёжками, тянет в сторону ворот, снова тёмные рубцы кажутся на фоне белой, непривычной к свету кожи, мёртвыми червями. “Я не смог”, - сказал Маэглин в виденье. Тургон поймал его за руку, вновь обрывая череду уже знакомого ему действа. - Не надо, - сказал он. Маэглин стряхнул его пальцы с запястья. - Считаешь меня трусом? - спросил он с вызовом. - И оправданье недостойным? Тургон покачал головой. - Никогда ты не давал повода усомнится в стойкости и отваге. Это и поражает. И смелость ты нигде не растерял - хватило же её явиться ко мне с признанием. - Я не к тебе шёл! Маэглин опустился на край резной скамьи. - А куда? Взмах руки направлен был за стены башни. - Подумал, что отец был прав, мне лучше голову разбить об те же скалы. Но понял, покуда шёл - не хватит духу… - И понадеялся, что я тебя отправлю следом за Эолом, если ты сознаешься в измене? - Нет? - в голосе непередаваемо смешались страх, отчаяние, надежда и насмешка. - Ты приказал казнить отца когда он случайно убил твою сестру. А я намеренно обрёк на гибель всё, что ты любишь, весь город которым ты настолько дорожишь… - Ломион, - оборвал его Тургон, чувствуя, что племянник пытается вывести его откровениями из себя. - Эол пришёл с недобрыми намерениями, преследуя Ириссэ словно она была ему пленницей, а не женой. Он желал владеть тобой, словно ты его вещь, и пытался уничтожить, получив отказ. Никогда - ни до, ни после, я не испытывал такой ярости и такой ненависти к другому эльда, как в день смерти твоей матери. Горе разбивало мне сердце, страх затмевал разум. Я боялся, что, оставшись в городе, он отыщет способ исполнить замысел и убьёт тебя, или сумеет найти путь наружу, а выйдя за стены неизбежно приведёт к стенам врагов. Я был уверен - только его смерть избавит меня от гнева, страха и тоски, а тебя и Гондолин - от опасности. Но мне хватило одной этой смерти, чтоб понять - скорбь потери не проходит со смертью виновного. Смерть ничего не исправляет. О сделанном я не жалею, но повторять не намерен. К тому же Эол был здесь чужаком, я впервые его видел. А тебя я много лет знаю и люблю. Считаешь, я способен приказать тебя казнить? Судя по ответному взгляду, Маэглин ни капли не сомневался и не заблуждался на его счёт. - Способен, - согласился Тургон. - Но это было бы бессмысленной жестокостью и чёрной неблагодарностью. Пусть тебя заставили выдать, где находится город, но нам хотя бы известно об опасности. Спасибо, что нашёл в себе силы предупредить… - Ты не всё знаешь, - возразил Маэглин. - Я не просто рассказал, где город и как к нему удобней подобраться. Я обещал в назначенное время открыть врагам врата… Тургон отвернулся, бросив взгляд за окно. Там солнце, поднимаясь, заливало луга сиянием и Город, словно горсть нетающего снега на золотом блюде, возвышался над равниной. “Почему? - подумал Тургон.- За что?” Он не собирался задавать вопрос вслух. Сейчас важнее было бы узнать, что именно известно Врагу, что ещё ему обещано, но Маэглин продолжил сам. - Всё из-за Идриль, - сказал он. - Идриль? Идриль?! - это было бессмысленным настолько, что Тургону показалось - он всё ещё спит. О чувствах Маэглина к сестре ему было известно. И как же можно привести к тому, кто так тебе небезразличен, жестокого врага? Маэглин продолжал, торопливо, словно опасаясь, что его остановят. - Там… я видел его. Ты говоришь, что не сомневаешься в моей отваге, но храбрости моей не хватило, когда я оказался перед ним. Мне обещали её в обмен на помощь. - Маэглин, у Идриль есть муж, - прервал его Тургон. - Я помог бы ей овдоветь, - твёрдо и жестко ответил Маэглин, так решительно, словно всё ещё не отказался от этого намерения. Он казался помешанным и речи его становились всё безумнее. - И ты бы взял её, зная, что она тебя не любит? - спросил Тургон, надеясь, что вопрос всё же достигнет разума и стараясь говорить спокойно. - Жил бы с нею без ответного чувства, годами видя, что она несчастна и ты ей в тягость? Маэглин покачал головой. - Когда я был там, когда я говорил с ним, мне это было безразлично, - сказал он. Взгляд его стал неподвижным и пустым, а голос тихим. - Я просто хотел её себе, мне было всё равно. И я забрал бы её - только её, как мне обещали. Мы были бы вместе, неважно, как. Мне дали надежду, дали возможность достичь того, что мне казалось недостижимым. И ради этого я согласился…. Тургон слушал его слова и вновь ему казалось - он спит. И хорошо. Так ему удавалось сосредоточиться на мысли, что говорит он с эльда, попавшим во власть Врага. - Почему же передумал? - спросил он. - Я не передумал! - воскликнул Маэглин, вскакивая. - Я точно так же хочу её, и я готов отдать и город, и что угодно ради того, чтобы быть с нею. Я ненавижу её мужа, и даже её сына. Я ненавижу порой даже мать, за то, что рассказами о чудесном городе разжигала во мне любопытство, за то, что ей досталась предназначенная мне смерть. Я ненавижу отца - за то, что не догнал нас прежде, чем мы достигли стен - лучше б он увёл меня назад и держал на цепи в своих подвалах. Тебя я ненавижу за то, что не позволи ему меня забрать, за то что готов был одаривать всем, кроме единственного, что мне действительно было нужно и чего я сам не мог достичь, за то, что приветил этого бродягу Туора и не отказал ему в том, чего лишил меня. Я ненавижу этот город - он полон смеха и беззаботного веселья, а мне невыносимо смотреть и слышать, как другие веселятся. Я хочу, чтобы все они умерли, хочу увидеть Гондолин в огне, в руинах… И я пришёл просить - останови меня! - Сядь, - резко сказал Тургон и Маэглин упал обратно на скамью. - Останешься при мне, - сказал Тургон. Стекло хрустнуло в створке, когда он прикрывал дверь. Безо всяких утёсов и скал Маэглин мог только что расстаться с жизнью за такие речи. Тургон спустился вниз, в зал под сводами, где скучала стража. Караул давно стал скорее почётным и добровольным, чем обязательным. Стража разве что докладывала о гостях и следила, чтобы королю не мешали, если он бывал занят. Во сне было иначе, там караул стоял в парадных доспехах и при всём оружии, как когда-то в крепости Нолофинвэ - в дни ожидания гостей и послов. В городе обычай тоже предписывал являться вооружёнными и одоспешенными, но часть стражников годами следовала предписанию символически, надевая один лишь шлем или наручи и выбирая себе оружие на месте - из тех клинков и копий, что были в оружейной. И сейчас караульные мирно беседовали, собравшись у большого стола. Тургон остановился на ступенях, глядя на них. Несколько мгновений спустя разговор стих, все обернулись к нему. - Стража! - обратился к ним он и замолчал. Явь вновь на миг слилась с виденьем. Он едва не произнёс вновь “Схватите Маэглина…” Чтобы остановиться и отрешиться от виденного прежде пришлось сделать усилие. Ему словно приходилось идти против течения реки, противостоя напору потоку. - С… Созовите всех глав Домов, - наконец произнёс он. - Кроме лорда Маэглина - он уже здесь. Пусть явятся настолько быстро, насколько смогут. Дело не терпит отлагательств. - Что произошло? - спросил командир караула. - Врагу стало известно, где искать город и как отыскать сюда дорогу… Пока стража переговаривалась, поражённая и встревоженная Тургон смотрел сквозь арку над выходом на дома и улицы. - Как же это вышло? - спросил кто-то из стражников. Тургону, как и в прошлый раз померещилось, что лицо стражника с одной стороны обожжено чуть ли не до кости. - Ничто не может таиться вечно, - ответил он. - Сейчас следует думать уже не об этом. Глядя, как стража выполняет его приказания, он думал, что им - и правда не стоит знать. Может быть даже - никому больше не стоит. Кому-то непременно захочется расправы. Кто-то будет так же отчаянно желать виновнику смерти, как он и сам в своём виденье. И пусть это было лишь виденье, те слова вызывали стыд и отвращение, такие что дурно становилось. Он дёрнул шнурок на вороте рубашки, чтобы не давило на шею… … и очнулся. Предрассветный сумрак и прохлада наполняли зал. Даже птицы ещё не распелись, снаружи доносились лишь редкие трели да журчание воды в фонтане. Тургон поднялся и подошёл к столу, но к кувшину не притронулся. Два слившихся в одно странных сна заставили его медлить. Там каждый раз он наливал воды, отпивал пару глотков, стоя у окна - и начинался кошмар. Сначала один, потом другой, настойчиво вторивший первому. Кувшин перед ним сейчас был тем же, кубок из оправленного в золото хрусталя - тоже, и это пугало, хотя он видел и расхождения. Время вновь раннее, но ещё даже не рассвело. На плетях роз - ни одного цветка, для них ещё рано. Сейчас весна, а не лето, в садах только-только распустились яблони, глава дома Арфы вчера расхваливал свои и уговаривал почтить присутствием вечерние посиделки в его саду. А на завтра назначено празднество в честь свадьбы в доме Небесной дуги… Для тех, кто лишён чувства предвиденья, эта весна так же безмятежна, как прежние… Для него это чувство недостижимо - тень вещих снов и неясных видений всегда стоит у него за плечами и никогда не бывает настолько чёткой, чтобы что-то знать наверняка, а потому вместо уверенности приносит лишь тревогу. То, что он увидел нынче вовсе не обязательно - правда. В коконе сна ты веришь всему, очнувшись - поражаешься нелепости. Во сне здесь цвели розы, среди караульных он видел нолдо, погибшего на Нирнаэт и его обгоревшее лицо было из прошлого, а не из будущего - и он этого не вспомнил. Во сне Маэглин был так откровенен, как никогда не бывал, и настолько многоречив, что Тургон порой и за полгода столько слов от него не слышал, можно было бы и сообразить, что что-то не так… И всё же это не было ни простыми снами, ни обычными видениями . Тургон посмотрел на окно, но направился к двери, так и не притронувшись к кувшину и кубку и спустился вниз по лестнице к арке. Сейчас город казался тёмно-синим с чернильными облаками садов, зеленоватыми ромбиками крыш и золотыми бусинками фонарей. Выйдя из-под арки на широкую мраморную площадку, Тургон увидел вдалеке под огоньками тёмный силуэт и спросил у одного из стражей: - Зачем он приходил и почему ушёл? - Лорд Маэглин не сюда направлялся, - ответил один. - Мы поприветствовали его, и он прошёл мимо, - подтвердил другой. Несколько мгновений Тургон смотрел на удаляющуюся вдоль светлых стен тёмную фигуру, а потом распорядился: - Верните. Скажите, я желаю с ним говорить и это безотлагательно. Не дожидаясь выполнения, он повернулся и направился назад. В зале он налил в кубок воды и встал с ним у окна. Звук шагов по ступеням на этот раз тихим не был. И дверь Маэглин отворил уверенно, и через порог переступил, глядя дяде в глаза. Он произнёс слова приветствия и спросил - Что в столь ранний час могло понадобиться от меня королю? В голосе чудилась настороженность, но была ли она в самом деле или беспокойство и тревожные сны заставляют видеть то, чего нет? - Правда, - ответил Тургон. Маэглин взглянул на него с видом искренне недоумённым. Так и следовало бы смотреть на короля, изрекающего нечто непонятное. Молчание затягивалось и Тургон спросил прямо: - Быть может, тебе есть, что мне рассказать? И опять в нескольких мгновениях раздумий над вопросом и слишком честном изумлении почудилась ему доля фальши. - О чём? - спокойно спросил Маэглин. Тургон пытался понять - таким и должен быть ответ? Или в обычный день у сына Аредели сразу нашлись бы слова для уважительной резкости? В отличии от Идриль, легко чувствовавшей любую ложь и даже недомолвки, ему доступно было уловить истинные чувства лишь поверхностно. Они, словно рябь от ветра на воде, могли подсказать, куда ведёт стремление фэа, но могли и обмануть. Напряжение, оплетающие сейчас Маэглина тонкими дрожащими нитями - оно уместно и порождено обстоятельствами - тем, что прежде король никогда так себя с племянником не вёл? Это лишь часть обычной для лорда Дома Крота привычки внутренне насторожиться на любую мелочь, как лесной зверёк настораживается на каждый шорох, пусть даже это шорох листвы? Или всё же кроется за настороженностью иная причина, более веская? На мгновенье он почти убедил себя, что ошибается. Виденья снов показались нелепыми, как и собственная затея что-то из-за них предпринимать. Но с каждым мигом тревога становилась всё сильнее и сильнее, она почти звенела в воздухе, так туго натянутая струна звучит от самого натяжения. И это была не его, Тургона, тревога. Король молчал, размышляя: может же быть ей причиной нечто иное? Маэглин, возможно, и сделал что-то, о чём опасается говорить, но это же может быть что-то ещё? Какая-нибудь совершеннейшая мелочь… Что-то, на что он не спросил дозволения, зная, что не получит одобрения. Не новость, - и племянник не один такой в городе, окружённом стенами и запретами. Здесь многие вели себя порой как дети, которые не спрашивают мать о дозволении на шалость, точно зная, что она запретит, и предпочитают получить порицание, если проступок откроется, но не отказаться от удовольствий или приключений… Но если нет? Если всё же сны несли в себе хоть долю истины? Однако, что, если он заведёт откровенный разговор, а обвинения окажутся лишь миражом? - Навряд ли сын Аредели ему это когда-нибудь простит. Но вдруг сомнение окажется обоснованным? Если так случится, он пожалеет куда сильнее о своей нерешительности, чем о том, что обидел племянника. Быть может, стоит отпустить его и попросить кого-нибудь приглядывать за ним внимательно? Нет, так семена его подозрений разнесутся и неизвестно, чем прорастут. Пока их разговор лишь на двоих, ни у кого за этими стенами не будет поводов к домыслам. Молчание становилось всё более напряжённым. - О прогулках в отдалённых местах, - сказал Тургон, следя внимательно за лицом собеседника. Он должен забеспокоится, если действительно покидал город, - и незримая вибрация действительно стала такой плотной, что на миг словно приглушила звуки фонтанных струй в саду. Но внешн Маэглин был спокоен. Брови чуть сдвинулись, взгляд скользнул по вырезанным на сводах узорам, будто он пытался сообразить - о чём бы могла идти речь. - Прогулках? - переспросил он задумчиво. Непонимание было естественным, но Тургон смотрел, как он теребит пуговицу под воротом. На Маэглине был всё тот же наряд, что и в его видениях, - плотный тёмный бархат, не по погоде тёплый. - Расстегни, - сказал Тургон. Пальцы Маэглина замерли. - Мне не жарко, - сказал он, убирая от ворота руку. - О каких прогулках речь? Нотка фальши наконец стала явной. - Расстегни застёжки, - повторил Тургон. - Зачем? - Хочу увидеть, что ты под ними прячешь. Маэглин не пошевелился. Он по-прежнему смотрел дяде в глаза, но словно окаменел. И краткий миг вспышки чувств - сильных и многообразных - тоже сменился немой пустотой. Тургон ждал ответа, но теперь отчётливо видел - Маэглину есть, что скрывать, это не невинная шалость, и он понимает - королю это известно. И если Маэглин сейчас начнёт искать отговорки и попытается уйти, Тургон его не отпустит, пока не убедится… Маэглин вдруг вскочил и бросился вон. - Остановите его! - крикнул Тургон, поспешно выходя следом. Распахнув двери, он увидел торопящуюся снизу стражу, изумлённую, но беспрекословно схватившуюся за оружие, и отступающего вверх по ступеням племянника. - Что творится? - спросил командир нынешнего караула, торопливо поднимающийся к ним. За ним спешили ещё двое, держась за рукояти мечей. Тургон остановил их жестом. - Лорду Дома Крота не позволяйте покинуть Башню, - сказал он быстро. И повернулся к племяннику. - Ломион, вернись. Маэглин покачал головой, делая ещё шаг вверх. Взгляд его быстро скользил по стенам, словно он что-то искал. - Здесь нет оружия, ты знаешь, - сказал Тургон. С мечом Маэглин мог бы попытаться противостоять стражникам - по большей части среди них сегодня были скорее мастера, чем воины. Он мог бы и обезоружить кого-то чтоб завладеть чужим клинком, но потому Тургон и остановил их. Теперь Маэглину пришлось бы сначала пройти мимо него самого. - И тебе оно не нужно, - добавил Тургон. - Я лишь хочу, чтобы ты всё рассказал. - Нечего рассказывать! - отрезал Маэглин, но не остановился, а продолжил подниматься вверх, боком, повернувшись спиной к стене. - И в дозволениях ходить, где мне вздумается, я не нуждаюсь. Когда Тургон сделал в его сторону шаг, он развернулся и кинулся выше. Тургон нагнал его на следующем витке подъёма. Он думал, что Маэглин пытается добраться до единственной здесь комнаты, в которой оружие было. Но когда схватил племянника за руку на площадке между двумя лестницам, был уже не вполне в этом уверен. Маэглин остановился, даже не пытаясь освободиться, но во вспышке страха и отчаяния отчётливо был ощутим и гнев. - А если я не стану отвечать? - воскликнул он в ответ на вопрос, который Тургон даже не успел задать. - То что? Пытать меня велишь? - Опомнись! - одёрнул его Тургон. Усмешка мелькнула на лице Маэглина и пропала, но выражение лица изменилось - он перестал пытаться изображать спокойствие, теперь Тургон видел все те чувства, которые племянник пытался утаить: страх, отчаяние, отвращение и чудовищную усталость… - И правда, кто в Гондолине смыслит в пытках? - с горечью сказал Маэглин, словно это действительно вызывало у него в какой-то мере сожаление. - Разве что Рог… Велишь за ним послать? Тургону потребовалась пара мгновений, чтобы вернуть себе душевное равновесие и произнести ответ спокойно. - Никогда бы я не оскорбил лорда Дома Гневного Молота подобной просьбой, - сказал он. - А подозрения твои - не оскорбление?! - взвился Маэглин. Тургон, молча свободной рукой рванул застёжки на манжете его рукава. Под треск нитей пуговицы отлетели, позолоченные шарики бусинок посыпались вниз, покатились вниз по лестнице, несколько, отскочив от пола, перелетели через низкий, едва ли в ладонь вышиной парапет у широкого окна. Слышно было, как они ударяются о камни стен и лестниц. Тургон задрал рукав Маэглина до самого плеча, зная уже, что увидит. Маэглин наверняка ничего подобного не ожидал и на миг замер. - Мне все их оборвать? - спросил Тургон, показывая и отшвыривая оказавшуюся в пальцах пуговицу. - Самому с собой не сделать ничего подобного, и ни у кого в стенах Города не поднялась бы на тебя рука. Маэглин молчал, глядя на шрамы на собственном предплечье. Видя, как почти детское недоумение и обида вытесняют на его лице проявления других чувств, Тургон выпустил его запястье и взял его руку в свою. - Ломион, - сказал он возвращаясь к ровному, спокойному тону, - я не для того, с тобой говорю, чтобы обвинять, оскорблять и уличать. Нет, мне сейчас нужно знать, что с тобой произошло. Ты выходил за пределы стен, пусть так… но важно, что задумал враг, что ты обещал ему… Маэглин поднял голову и посмотрел на него пустыми глазами. - Может, всё-таки расскажешь? - терпеливо попросил Тургон. Лицо Маэглина внезапно исказилось. - Да ты, похоже, так всё знаешь, - резко ответил он, выдернул руку, и оттолкнул дядю, отшатываясь назад, в проём окна. Тургон попытался снова его поймать, но пальцы скользнули по пальцам. Маэглин не сделал не малейшего усилися удержаться, и Тургону оставалось лишь смотреть, как сын Аредэли падает. Падение казалось ему медленным, но всё равно было слишком быстрым, чтобы успеть что-то сделать, как-то его остановить. И так же медленно на лице Маэглина появилась недобрая улыбка, пропавшая лишь когда тело встретилось с выступом контрфорса и с хрустом ломающихся костей перевернулось, выгибаясь и обмякая. Тогда Тургон отшатнулся и закрыл невольно глаза, чтобы не видеть, как оно ударится о ступени внизу и по белому мрамору польётся кровь... … и вновь очнулся. Он понял это, ещё не разомкнув глаз - по тому как изменился воздух. Свежесть тёплой ночи сменилась сырым холодом, свежесть и тонкий аромат яблоневого цвета - запахом ржавеющего железа и мокрого камня и чего-то тревожного и неприятного, вроде пригоревшего мяса или старой крови. Он пытался понять, где же в его городе может быть такое затхлое место - и не мог ничего подобного ни вспомнить, ни представить. На этот раз видение оставило за собой настоящую дурноту. Голова кружилась, словно сам он тоже сорвался с высоты, а сердце будто сжимала чья-то рука. Болело всё, всё тело ломило, но острее всего была эта боль в груди. Он попытался глубоко вдохнуть - и не смог, грудь стиснуло, горло как железным обручем сдавило. На веках словно камни лежали, и он не сразу смог открыть глаза, а когда открыл - в багровой тьме проступили не очертания стен, а расплывчатые тени и блики. Он попытался подняться - и не смог, тело застыло в какой-то нелепой и неудобной для покоя позе с поднятыми и разведёнными руками и он едва мог шевельнуться. Несколько мгновений прошло, прежде чем блики и тени сложились в еле проступающую во тьме неровную каменную кладку, перечёркнутую вертикальными линиями решёток, и он понял, что двигаться ему мешают цепи, а боль - кроме той, что сдавливала сердце - причиняют раны. На лязг потревоженной движением цепи шевельнулась и обернулась тёмная фигура, почти сливавшаяся прежде с темнотой в углу - и Тургон вновь увидел перед собой племянника. В слабом свете горящего в плошке с жиром фитилька лицо Маэглина казалось ещё более измученным, тени обводили глаза, лежали под скулами и вокруг губ, но, увидев его живым, Тургон в первый миг испытал лишь радость и облегчение. И даже пришедшие следом сомнение и осознание не смогли их полностью стереть. Маэглин стоял перед ним молча, не двигаясь. Они смотрели друг на друга, не отводя глаз долго, пока Тургон не спросил наконец: - Что это за место? Маэглин, до того совершенно неподвижный, от этих слов словно оттаял. - Не догадываешься? - спросил он взмахом руки обводя стены. Тургон знал ответ. Но он не мог заставить себя поверить. Ему проще бы было убедить себя, что это просто ещё один сон, ещё один кошмар, подобный уже минувшим, чем принять происходящее. Маэглин подошёл ближе. - Ты ничего не помнишь? - спросил он. - Врата Лета… Врата Лета… Тёплая тихая ночь, молчание и мерцание свечей на улицах, звон фонтанов, синяя ночная тень в чаше гор… огни… Огни! Многолетнюю череду безмятежных праздников в его памяти перечеркнула пламенная полоса. Алое зарево на заснеженных гребнях… огненный поток текущий к долине. - Помнишь, - прошептал Маэглин заглядывая в расширившиеся глаза Тургона. Тургон едва его расслышал. Вспыхивали и сменяли друг друга картины и образы: мечутся по улицам женщины и дети в праздничных одеждах, сталкиваясь с бегущими к стенам ратниками; разгораются костры на Тумладен, ветер несёт чёрный дым и вонь через стену, где лучники Дома ласточки пускают вниз стрелу за стрелой; чешуйчатое чудовище скребёт подножие башни; орки идут по улицам волна за волной, передние падают под градом камней и стрел, но следующие переступают трупы и напирают; город тонет в пламени и крови, и оставшиеся в живых стоят на площади возле Башни… И всё это уже случилось, и явь была кошмарнее любых снов. Воспоминания дробились на части, в них, словно выпавшие из мозаики кусочки яшмы и лазурита, мешались лица и мгновения. Идриль в сияющей кольчуге стоит перед Советом, а позади неё - до смерти перепуганный Салгант… Дуилин и Глорфиндель что-то обсуждают деловито у фонтана, прежде чем разойтись в разные стороны… бриллиантовая крошка сияет на шлеме смотрящего на пожары Эктелиона, сам Тургон стоит чуть поодаль, и точно так же страдает от желания броситься в битву наравне с другими… Рог с лёгким поклоном прощается с ним, и когда он поднимает голову в глазах у него пляшут искорки безумия… Туор, растрёпанный, в саже, копоти и чужой крови едва не кричит, убеждая уйти с ними… - Итариллэ… - Не тревожься. Имя дочери Тургон произнёс вслух и ответ заставил его оторваться от потока воспоминаний и вновь сосредоточиться на Маэглине. - Она здесь, - сказал Маэглин с усмешкой. - Жива и теперь останется со мной. - Туор… - Туор сорвался с тропы в горах. Маэглин наклонился ближе к вынужденному из-за оков стоять на коленях Тургону. - Теперь всё будет так, как я и хотел с самого начала, - сказал он. - Неужели с самого начала ты так ненавидел Гондолин? - пораженно спросил Тургон. - Гондолин я отдал в уплату, - возразил Маэглин, выпрямляясь. - Видишь, как высоко я ценю твою дочь? Я не пожалел… - Это ложь! - перебил его Тургон. Маэглин замолчал, но и тишина обличала фальшь. Это было враньё, призванное прикрыть боль и досаду, но слишком небрежное, чтобы Тургон не ощущал это. - Что ж, - сказал Маэглин, помолчав. - Я хотел тебя успокоить, но ты прав - это ложь. В горах беглецы встретились с драконом. Погибли все. - Это тоже ложь, - вновь возразил Тургон. - Ложь? - воскликнул Маэглин. - Нет, это правда. Посмотри на меня - я обменял твой город на её жизнь, но груда развалин - вот всё, что мне осталось. Очнись ты чуть раньше - смог бы тоже увидеть обугленные тела… - Сын моей сестры тоже мёртв? - спокойно спросил Тургон. Маэглин замолчал, глядя на него с изумлением. - Если своими словами ты хотел причинить мне боль, тебе удалось, - сказал ему Тургон. - Я ни единому не верю, ложь - каждое по отдельности и все вместе, и мне больно её слышать из уст того, кому я годами доверял. Я знаю, что всё это неправда, но слышать о смерти Итариллэ, Туора и Ардамирэ мне больно, даже если я в это не верю. Но я не верю, и в то, что Маэглин мог превратиться в … такое. Ты же не Маэглин? Даже Морготу не под силу было бы подобное... - Ему не под силу, а мне - да! - воскликнул Маэглин. - Я это сделал сам. По собственной воле. Я вышел за стены города. Я указал путь к нему. Но это ты виноват, во всём, ведь это ты не убедил её… Он вновь наклонился к Тургону, запуская пальцы себе под распущенные, растрёпанные волосы, и продолжил: - И ты прав - я мёртв… Он отвёл в сторону спутанные пряди и повернулся чуть боком - чтобы видна стала огромная вмятая рана сбоку. - И это тоже - твоя вина, - сказал Маэглин опуская окровавленную руку перед лицом Тургона. К его пальцам прилипли клочки кожи с прядями слипшихся волос и белёсые, подёрнутые розовым комочки. “Этого не может быть наяву” - подумал Тургон. Он чувствовал, что задыхается. Чем сильнее он пытался вдохнуть, тем острее становилась боль в груди. Голова снова пошла кругом, в глазах потемнело, свет померк, и темница исчезла... …его вновь окружала темнота, теперь - настолько кромешная, что открывал он глаза или закрывал - разницы не было. Боль не пропала. Наоборот, стала сильнее, залила всё тело. Тьма стискивала его со всех сторон так, что он не мог двинуться, сдавливала руки и ноги, лежала глыбой камня на груди. Замерев в темноте, он пытался собрать целое из видений и воспоминаний и отделить одно от другого. Врата Лета… сражение… смерти… разрушения… Башня рухнула. Это было последнее, что он помнил наверняка. Она рухнула и похоронила его под обломками. Должно быть, кусок свода или вытесанной из цельного камня арки оказался у него над головой и потому он всё ещё не мёртв. Удар лишил его сознания и возвращаясь, оно кружилось в череде видений, сулящих иллюзию возможности избавления от бед, уже произошедших, полных чувства вины сначала скрытой, а потом и явной. “И это тоже твоя вина”... Ломион погиб. Он не помнил, кто принёс эту весть, - кто-то из воинов Дома Крота, чьё лицо было скрыто шлемом. И - голос морока был прав - это тоже его вина. Пусть виноват он вовсе не в том, в чём обвинял его Маэглин. Погиб весь Город. И это тоже его вина. Кто уцелел? Жива ли Итариллэ, спаслись ли сын её и супруг? Ему уже не узнать. Но если бы не он, им не пришлось бы бежать опасными тропами, ища спасения. Погибшие сейчас могли бы жить, ушедшие - не встретиться с кошмаром… Мысль эта сейчас, когда он даже шевельнуться не мог, была невыносимее боли, но он не пытался её отогнать, лишь прошептал в темноту: - Я не стану ни о чём сожалеть. Он никогда не позволял себе долго отдавать время и силы сожалениям о том, что сделал или чего не сделал, считая это бессмысленным. Сожалениями ничего не изменить, лишь действием возможно что-то исправить. И потому им было место лишь пока не обдуман и не выбран новый путь. Но исправить что-то теперь он уже не может. В сожалениях нет толка. И тратить на них остаток существования в Эндоре - бессмысленно. Это не поможет ушедшим и не избавит его ни от вины, ни от душевной боли. Из каменной ловушки ему не вырваться. Пусть сердце всё ещё билось, но каждым ударом оно убивало его, толкая кровь к ранам… Он чувствовал, как намокла одежда, и как воздух пахнет кровью и гарью. Кровь текла по лицу, остановить или даже стереть её он не мог и волосы под затылком тоже были влажными. Ждать оставалось недолго. Закрыв глаза, Тургон вновь начал вспоминать жителей города, каждого, кого хоть однажды встречал, о ком хоть немного знал. Всем погибшим на его глазах мысленно он обещал скорую встречу. Для каждого, о чьей судьбе не знал, создавал в мыслях видение благополучного будущего. Это был только миг, короткая вспышка воображения. Не предвидение - а лишь отпущенное на волю искреннее желание, образ того, какой ему хотелось бы видеть их судьбу. И там, в этих ярких, как витражи на свету картинах, в синем небе плыли белоснежные, как стены Гондолина, облака, там звучали песни и музыка, там ни в чём не было недостатка, сады вновь цвели и созревали плоды, и те, кто потерял обретали новый смысл существования. Там сияли бликами волны и над ними поднимались паруса, и море, которое ему не суждено вновь увидеть, заводило дружбу с новыми эльдар. Дышать становилось всё тяжелее, и тяжелее, а сердце билось всё чаще, и трепетало, как пойманная в силок птица. Дрожь его передавалась телу, и казалось, что вибрируют сами камни вокруг, словно и они, разделяя агонию строителя, содрогались от ужаса, отказываясь принять превращение в груду щебня. Тургон позволил фэа соприкоснуться с их сущностью, как он делал это, выбирая и обрабатывая мрамор и известняк для построек. Та сила, что позволяла ему безошибочно чувствовать камень и видеть в нём сокрытые формы, теперь растекалась свободно, впитываясь в каменное крошево, отдаваясь привычным эхом и покоем. Погибший город восстал из праха в его памяти, как наяву, со всеми дворцами, парками, фонтанами и башнями. Он стал еще прекраснее, и обрёл то, что оставалось лишь в замыслах - и развеялся золотой пылью, осыпающей весь материк. И все эти земли Тургон видел теперь в своём воображении подобием Гондолина в его расцвете - сияющими, мирными и спокойными. На них расцветали города и жители их не знали страха. Это была лишь видение того мира, который король Гондолина мечтал построить, последнее искреннее пожелание благополучия, и этому образу Тургон позволил существовать в своём сознании, оставляя миру в наследство свою надежду и мечту, пока тьма не сомкнулась над ним вновь.