ᅠ❝ список ненависти шипман !

шона щурится слегка, сжимает руки вокруг чужой бледной шеи чуть сильнее, чем ровно пять секунд назад, а волосы, вьющиеся, темные — как землистая в грязи и в пепле кора дерева, глинянная масса из темно-темной лжи, как остатки крови из-под ногтей, которые она выковыривает ножом — попадают в рот, в глаза и куда только можно так противно не вовремя. а мелисса останавливается. останавливается и тянет руку вперед (между прочим тоже грязную, ведь она провела на земле дольше шоны, да и под ногтями у нее тоже кровь, но уже не шоны — спасибо, мел! — а своя собственная. может, когда та ударила ее о грязную поверхность лицом вниз, было всë таки чересчур? а бывает ли это мимолетное 'чересчур', когда они в своем привычном понимании развлекаются? — эй. — ну что? тебе нужна была помощь, или мне показалось? — о какой помощи вообще речь, я душу тебя! — у шипман даже во время асфиксии глаза как у щеночка? ну нет. нет. правда не сейчас. ей не нужно видеть и поворачивать голову куда-то вдаль, чтобы узнать этот вымученный тон и должно быть такой же взгляд, однако шона не видела, но могла понимать: у джеки даже во время усталости на лице эта ебанутая уверенность и харизма. выводящая на желание целовать и убивать тот час — ее, пол города — а в их случае дремучего леса. просто заткнуть хотелось, бога ради. и себя, и мелиссу, что всë таки тянет к ее волосам свои длинные пальцы, тянет на себя и целует глубоко. глубже, чем может себе позволить. и шона давит на середину ее шеи сильнее — тоже, чуть сильнее, чем действительно могла бы себе позволить. иногда она представляет, что кто-то другой давит на шею мелиссу также сильно, как и она, и в такие моменты желание вырезать глотку из ее кожи наживую, пока та всë еще будет ее целовать сильнее, чем обычная 'игра'. игрой игра давно перестала быть. примерно тогда, когда девочки начали пускать сплетни: 'а правда, что вовремя поцелуев ты просишь мелиссу звать себя «шипман»? '. и тогда шоне уже кажется, что она вырезает глотку из шеи всех — всех! — рядом стоящих, а потом и у себя, ведь это было бы просто отвратительно. им плевать. ее подруга умерла на улице в животном холоде, а им плевать. и да, шона знает, что это не ее вина. — это не твоя вина. — я в курсе. — твоя вина в том, что ты считаешь, будто это не твоя вина. и всë же, можешь помолчать? иногда джеки говорила слишком много. настолько, что целовать мелиссу, врезая отросшие острые ногти в ее конечности становилось неудобно и они менялись местами — ну да, шоне тоже нужна их эта 'игра', которая давно перестала ею быть. может мелисса недостаточно брала на себя, ведь джеки явно брала бы ее иначе. о, согласилась бы она вообще на эту авантюру? просто мелисса была другой. она не была джеки. а джеки… а джеки не была никем из них всех, даже близко не стояла в колонне вымученных избитых и израненных солдатов, привыкших за год-другой жить в отвратительной дикости. джеки не была дикой. в отличие от шоны, мелиссы и всех остальных — джеки была человеком. и, наверное, поэтому, джеки никогда бы не стала частью ее — шоны — 'игры'. может шона смогла бы ее заставить? может, джеки бы ударила ее, и тогда они бы повторяли это из раза в раз, повторяли, пока шона тоже не ударила бы джеки, а та это просто не вынесет. хлопнет дверью. останется на улице. ситуация повторится. камин больше никогда не будет греть, а джеки… а джеки впредь всегда будет холодной. бля, она опять думает о джеки. а у мелиссы всегда были такие темные волосы? — кончай с этим. не, у нее волосы светлее. и длиннее, очевидно. — я опять говорила минут десять, а ты поняла это только сейчас? — в последнее время много думаю. — 'последнее время' у тебя длится исключительно дольше положенного. может мелисса права? а может шона душила ее недостаточно сильно, раз та всë ещë может говорить — и не абы как, а лишь с небольшой хрипотцой, оставшейся в голосе навечно. мелисса просто часто кричала, срывала голос, а еще шона часто увлекается их этой игрой, заставляя обвязывать золотую подвеску наглухо вокруг шеи, пока воздух из легких не начнет пропадать. может, мелиссе стоит заткнуть свой пустой избитый и вовсе не привлекательный рот? рты вообще априори не привлекательные, когда уже больше года вырезаешь их вместе с кожей, отделяя мясо и то, что шона не ест. а шона не ест — и не любит — многое. кстати, когда ее называют шипман — у шоны тут же глаза возгорают ни то смертью, ни то большим взрывом: динозавры погибли на земле, метеорит прокатился по планете убив каждого, кто не успел спрятаться. скоро она тоже — снова — встанет и сделает также: повыбивает из вышибал всех, кто еще не успел войти в состояние зимней спячки, как положено диким кроликам. а мелисса кроликом не была. как и джеки, мать ее, просто выйди из моей головы. у мелиссы может и кроличьи глаза, но рот — опять про рты, чтоб их — и губы похожи на лисичку. тоненькие полоски, искусанные до одури, целованные до той же. обычно говорят, что такие как она — золотистый ретривер. шона бы сказала, что мелисса похожа золотисто-фермерскую лису. домашняя, ничейная, странная. мелисса всегда казалась странной, а может, шона просто не привыкла к неидеальным людям? когда у глаз вечно мельтешит выбеленно-яркий камень, так плевать на его непрочную недолговечность. неожиданную неверность. внезапную возгораемость и чересчур быструю замерзаемость, понимаете о чем я? метафор много, а шона и читать никогда не любила. разве что школьную литературу и ту, что приходилось перечитывать лишь по оставленным в первый раз меткам из экзамена для поступления в браун. говоря о камнях, шона больше любила золото, но мелисса все еще в минусе, ведь она ненавидела лис. медведи вкуснее. и олени, кстати, тоже. но возвращаясь к тому, что шона шипман терпеть не могла до тошноты — объятия. и когда мелисса после ‘игр’ вставала на лопатках медленно-медленно, будто боялась, будто лисичка уже и не то чтобы жива, ну, справедливости ради, а кто бы остался жив после двадцати минут хорошо проработанной асфиксии? разве что заячьи ушки на ее голове, глаза в пять копеек, красная кожа под головой до ключиц, вокруг запястий, на предплечье совсем немного, извини. ей действительно лучше остаться на месте, но как мы знаем: хороший секс отменяет работу обоих полушарий, даже если у мелиссы одно исправно еле как. — эй, шипман хруст. взяла первое, что попалось. — блять, за что? — ты знаешь, как я это ненавижу. мелисса харкается грязью и небольшим куском листа, у шоны рука всё ещё сжата в тугой кулак, кожа на пальцах натянута больно, больно, когда она все еще не слышит, а потом строит из себя главную обиженку. шоне больно, но как мы знаем, волки ходят стаями, потому что скрывают боль за спиной у других. к счастью — к сожалению — (не сильно она боялась, но) спина у мелиссы не только узкая, но и неверна вообще. — кто бы говорил, шипман. — сейчас и у тебя рот будет измазан грязью. — не парься, твоя грязь давно передалась мне воздушно-капельным путем. я в твоей голове, тупая ты сука! не проходит и секунды, не взрывается ни одна звезда, превращаясь в остаток сверхновой, но открывает рот ни одна мелисса, как у шоны вновь на задворках сознания яркой лампочкой мигающей горит надпись ‘нахуй’, а рядом подобие помощи где уже нацарапано ‘угомонись’, ведь она вновь бросает кусок глинянно-мазистой земли вперемешку с обкусанными неаккуратно листьями, однако теперь просто в пустоту. тишине недолго осталось: минуту, две. мелисса шипит, будто змея бродит где-то рядом. ей пора перестать скрывать свою жалкую натуру под опасной породой. — всё нормально? — завали, мелисса. тише. — и вообще, проваливай. она встает. листья под ней подлетают: нет, это джеки готовится к ответному удару. — я просто хотела узнать, всё ли в твоей больной бошке нормально, шо-на. и не говори, что просто ‘много думаешь в последнее время’. твои мысли у меня уже поперек горла стоят. в буквальном смысле! — чао бамбино, сучка. — и тебе приятного вечера! не хватает только воздушного поцелуя и ее лисье-выёбистой улыбки. на деле, шоне хватает и чужих физиономий: когда просыпаешься темной ночью, видя перед собой замерзший наглухо силуэт, и когда видишь уже достаточно живой, но всё ещё мертвый, в то время как просто стараешься существовать. ты тянешь меня на дно, в курсе? даже не хочу слышать о том, что это месть. солдаты не сдаются. вандалы тоже. каннибалы умирают первыми, но почему в их истории самый святой — не ври хотя бы себе, шипман — и очаровательный — уже похоже на правду — человек пропал еще до того, как они стали монстрами? потому что зачатки личности создают опору для страха. и достаточно много жизни и тепла в джеки сыграли для нее злую шутку, оставив вроде человеком, но оскверненным настоящими животными. как говорится: ‘она сдохла и теперь ей хорошо’, правда ведь? — откуда тебе знать, правда ли это? после моей смерти ты ни разу не спросила как дела, — джеки нахаживает шаги вперед-назад, укутывается теплее в свою тонкую джерси. мерзнет наверняка. шона уже тянется обнять её, забивая молотком в бетон железный болт своей ненависти: даже если сожжет ее на костре, когда та прикоснется. — не ври, я спрашиваю как дела каждый день. как дела, джеки тейлор? — отвратительно, мне приходится смотреть в глаза смерти. и, к слову, между дела и строк: ты виновата. третья в списке вещь ненависти и омерзения лично подчеркнутых и замученных шоной-о-господи-кто-дал-ей-нож-шипман — вина. и вина бывает разной: иногда она темна, глубока, незаметна, как черная дыра, поглощающая вокруг себя всё и вся. иногда вина настолько эфемерна и невообразима, что забивать уже не получится. скрывать тоже. а делать щенячье-оленьи глаза, шона шипман, будешь у мамы в комнате, когда просишь остаться дома. джеки тейлор эти взгляды заучивала поминутно, с тонкой гранью между удовольствием и пользой. глотала как фисташки: дорого, невкусно. ценит либо глупый, либо верующий. в то, что ложь вкуснее правды. уверена, что джеки вкуснее их всех вместе взятых. секунда. она щипает себя неподстриженными срубленными остро ногтями за кисть, а затем водит ими же по бледной коже: ей стыдно. и вина тут не причем, просто десятки тысяч глаз ее на небе каждую ночь смотрят-смотрят и не спускают взгляду. если слишком долго смотреть на бездну, бездна начинает глядеть на тебя. если джеки тейлор спустит хоть один взгляд с ее неаккуратного действия — в следующий миг ощутит нож где-то между лопаток. не помогает вообще. может выстрел в висок будет приятнее постоянных попыток почувствовать хоть что-то, кроме необъятной злости? а может, если попросить мелиссу всё-таки не отпускать, когда она назовет стоп-слово, та непременно согласится, просто потому что все ненавидят эту вашу шону шипман? а с кем мелисса будет встречаться на этот раз, когда ее ебанутая пассия наконец сдохнет? не то чтобы они встречаются, просто еще одна отдельная ненависть шоны шипман отдается глупым невпопад заданным вопросам. с джеки не было так, с тай — тоже. — так мы встречаемся? она режет ножом высокие сорняки у себя на дороге: борщевик, что ли? идет, не смотря в сторону золотисто-чбшных волос. такое вообще бывает? навряд ли. — эй, шипман. ну не сейчас. — хватит, — она обхватывает рукой тонкую шею мелиссы вокруг гортани: удивительно, вся жизнь в одной руке, ей даже не придется направлять на нее нож. заячьи ушки между двух пальцев, словно сигарета филиппморрис со вкусом арбуза, словно нат предложила выпить в 8 классе, когда они с мамой поругались, словно джеки учит ее целоваться, когда ей было тринадцать. словно жизнь мелиссы не имеет цены и в один грош, и в еще одно тело, которое останется в качестве зимних запасов. словно раз, два и на тихо-тихо, со всхлипом произнесенное ‘три’, а шона уже смотрит на ее голубо-бледный труп на доске для резки, в руке держит заточенный нож, проводит первый надрез. теперь точно чб. как на ее детских фотках. как учил тренер бен: сначала слей кровь. шона уверена, крови в мелиссе не останется: она всё выбьет, а последние капли высосет с отдельным удовольствием. к слову, об удовольствии. шоне нравилось уважение, — да кому ты врешь, снова — и шоне нравился страх. что ей абсолютно точно не симпатизировало: недовольства. ‘да что она может сделать мне? ’, и взгляд такой, будто она монстр. резко-выбитое ‘р’, колесом прокрученное кончиком языка, протянуто скользко-липкое ‘м’, как мелисса. как место и дом. найди лишнее слово. змейчато скользящее ‘с’, как пиво в первые 5 секунд после того, как ты зубами выковыриваешь крышку. как джеки, когда в девятом классе ей удалось сделать в пальце такой глубокий порез всего лишь бумагой, а шона смазывала его под этот доставучий звук. и вот, разве шона монстр? она ведь спасла джеки от заражения крови! — открой глаза, ты не спасла меня даже от себя. так вот, шона шипман ненавидит то, что джеки всё ещё здесь, но чтобы выгнать её нужно достаточно сил, достаточно смелости, а как известно всему миру: ее щенячьи глаза распространяются только на серебряные волосы. на золотую подвеску в виде сердца, на джерси с ее запахом. — боже, иди и поцелуй свою тупую девушку, это эмоциональная измена. — скорбь по лучшей подруге — не измена. — ты не отрицаешь, что она твоя девушка? о боже. — она не моя девушка, — шона смотрит на мелкую струю крови, стекающей по коже вниз, пока один из надкусанных крысами листьев не становится ярко красным. в горошек. встает наконец, смотрит на джеки, на щель в своей палатке, где девочки уже садятся за ужин. — у меня не может быть девушки? — почему? ну, почему? это гомофобно. гомофобно быть преданной трупу. и ужасно в рамках моральных правил, если честно. шона, между прочим, тоже ужасна. ведь поцеловать она бы хотела только одну, и в их ужасно-омерзительные игры перестала бы играть, если бы джеки не смотрела. перестала бы строить себя агрессоршу-доминаторшу, если бы джеки пропала хоть на день из ее сурчатой жизни. прикасаться к кому либо стало привычно лишь в пределах сжатого в руке ножа. жалость к людям давно пропала. любовь к тебе — тоже. но так давно шона стала ненавидит то, что это приносит удовольствие. жизнь без джеки. жизнь без ее огромной излюбленной горы, засланяющей лес сзади. — можно, но это всё ещё измена, шипман. — тебя я теперь тоже ненавижу.