Останусь с тобой

Шум в зоне прилета напоминал гул работающей турбины. Как только автоматические двери разъехались, Киру буквально обдало волной фотовспышек. Сотни белых точек перед глазами, выкрики её имени и лес из микрофонов, которые журналисты пытались просунуть чуть ли не под подбородок. Серебряная медаль на шее казалась сейчас невероятно тяжелой, почти тянула вниз, хоть она и была сейчас глубоко в чемодане. Кира инстинктивно вжала голову в плечи, пытаясь спрятаться за воротником теплой куртки. Камеры щелкали без остановки, фиксируя каждую её эмоцию, а вопросы — «Кира, что вы чувствовали на пьедестале?», «Кира, золото было так близко, вы ведь разочарованы?» — больно били по ушам. Скорей не из-за слов, а из-за таких сильных звуков. Вероника Дайнеко шла впереди, как ледокол, жестко отстраняя особо настырных операторов коротким: «Комментарии завтра на катке! Дайте пройти!». Но толпа не расступалась. Кира почувствовала, как ладони стали ледяными от подступающей паники. В этот момент она ощутила, как чья-то рука уверенно легла ей на плечо, слегка сжав его через плотную ткань формы.. Это был Петя. Он шел чуть позади, закрывая её своей спиной от самых наглых объективов. Его спокойствие, даже после его собственного непростого выступления, стало для неё тем самым спасательным кругом. — Дыши, — тихо, почти одними губами сказал он ей на ухо, когда их зажали в узком коридоре у выхода. — Еще пару метров, и мы в машине. Когда они сели в салон, внутри было прохладно и пахло знакомым парфюмом Пети и немного любимым кофе Киры. Этот запах мгновенно вытеснил стерильный, давящий воздух аэропорта. Петя завел мотор, но не спешил трогаться. Он просто положил руки на руль и посмотрел на Киру. В полумраке салона её лицо казалось совсем бледным, а глаза огромными от усталости и пережитого стресса. Без камер и вспышек она выглядела не как вице-чемпионка, а как маленькая, смертельно уставшая девочка. Машина плавно тронулась. Они ехали по ночному городу, и огни фонарей ритмично расчерчивали салон желтыми полосами. Никто не включал радио. Тишина была густой, но теперь она не давила, а убаюкивала. Огни города мелькали за окном ритмичными полосами, но Кира их почти не видела. Она откинула голову на сиденье, прикрыла глаза и впервые за последние сутки по-настоящему расслабила плечи. В машине Пети всегда было как-то по-особенному спокойно: здесь не нужно было держать спину, улыбаться или соответствовать статусу медалистки. Петя вел машину уверенно и молчаливо. Он чувствовал, что сейчас любое «ты как?» или «всё хорошо?» только разрушит этот хрупкий вакуум, который они создали вокруг себя, захлопнув двери авто. Когда машина мягко затормозила у её подъезда, Кира не спешила выходить. Она посмотрела на свои руки, которые всё ещё мелко дрожали, а потом на Петю. Он заглушил мотор, и в салоне стало слышно только, как остывает двигатель. — Приехали, — тихо сказал он, не поворачивая головы, но его голос в этой тишине прозвучал удивительно тепло. Кира вздохнула, чувствуя, что самое сложное — выйти из этой машины и снова оказаться в реальности, где завтра нужно будет что-то решать. — Останешься ночевать? — вырывается у Киры и она уже хочет выйти из машины, словно не предлагала этого. — Да, останусь с тобой. Олимпийское напряжение наконец отпустило, и этот вечер в квартире Киры ощущается как затишье после ядерного взрыва. Дома, без камер и судейских протоколов, они наконец-то просто Петя и Кира, а не надежды сборной России. Гуменник выглядит непривычно домашним: без идеальной укладки, в своей домашней растянутой толстовке, он все равно умудряется сохранять свою ауру стратега, даже если просто заваривает чай. Олимпиада выжала из него все соки, и сейчас его мозг, обычно занятый расчетами оборотов, наконец-то встал на паузу. Кира же, наоборот, никак не может выключить адреналин в груди. Она мечется по кухне, пытается заказать доставку пиццы, попутно пересказывая моменты с закрытия Олимпиады вместе с награждением, и только когда сев напротив Пети, понимает, как у неё на самом деле гудят ноги.

***

В комнате было темно, только тусклый свет уличных фонарей пробивался сквозь шторы, ложась косыми полосами на кровать. Весь их привычный мир — лед, коньки, бесконечные расчеты — остался где-то снаружи. Петя, всегда такой сдержанный и холодный, вдруг замер, не сводя глаз с Киры. Когда она коснулась его шеи, его пальцы, привыкшие к стальной хватке на льду, теперь дрогнули. Он притянул её к себе с такой силой, будто боялся, что она исчезнет вместе с этим олимпийским туманом. — Кира, — его голос сорвался, став непривычно низким. — Хватит разговоров. В этот момент его губы накрыли её. Жадно, почти отчаянно. В этом поцелуе было всё: и горечь поражений, и триумф победы Киры, и то дикое напряжение, которое они копили годами в одной раздевалке. Кира ответила с той же страстью, запуская пальцы в его волосы и притягивая еще ближе. Всё вокруг перестало иметь значение — только горячее дыхание друг друга и бешено бьющиеся сердца. Их движения стали более порывистыми, теряя привычную ледовую выверенность. Петя прижал Киру к подушкам, нависая сверху, и его дыхание обжигало её кожу. Он целовал её скулы, линию челюсти, спускаясь к шее, и каждое его прикосновение отзывалось в теле Киры током. — Ты даже не представляешь, — прошептал он ей в губы, — сколько раз я хотел сделать это на тренировках, когда ты пролетала мимо. Кира в ответ только крепче обхватила Гуменника за плечи, чувствуя под пальцами его твердые мышцы рук. Весь её азарт, вся её спортивная злость сейчас переросли в чистую, неконтролируемую страсть. Она потянула за край его толстовки, желая чувствовать тепло его кожи без лишних преград. И он позволил ей стянуть с себя одежду. В этой темноте не было судей и оценок. Только их сбивчивый ритм на двоих, нарастающий жар и осознание, что эта ночь принадлежит только им.

***

Петя наконец уснул, уткнувшись лицом в изгиб её шеи. Его дыхание стало ровным и глубоким — впервые за долгое время он не считал обороты во сне. Кира лежала неподвижно, боясь потревожить этот редкий покой обоих, и смотрела в потолок, где плясали блики от фар проезжающих машин. Она осторожно коснулась его волос, пропуская мягкие пряди сквозь пальцы. Впереди были новые сборы, бесконечные прокаты и давление трибун, но тот ледяной панцирь, в котором они жили ради результата, окончательно треснул. — Теперь мы точно справимся, — едва слышно прошептала она в темноту, закрывая глаза.