дерек

Стилински зашел в квартиру и понял, что Питер ушел. Ушел. Если бы не разбросанные по всему лофту вещи, Стайлз думал бы, что ему почудилось, что тот вообще был здесь. Теперь, когда в его глупой жизни была цель, он чувствовал себя спокойнее. Наконец-то он понимал, что чувствовал, а рядом с Неметоном мысли прояснились окончательно. Когда же Питер находился в районе видимости, то все мысли улетали в ебеня и оставляли его с тупой пустотой в голове. Стайлз не понимал, почему мужчина оказывал на него такой эффект, ведь он так себя чувствовал еще до того, как узнал, что тот — Хейл. Он помнил горячее желание, разливающееся по всему его телу при виде одной лишь, блять, спины Питера. Если бы в их мире существовал приворот — он был ни капли не сомневался, что это был именно он. Как иначе объяснить то животное чувство, словно притягивающее его к Хейлу? Стайлз не думал о Дереке. Не думал, как один раз позволил себе отключить мозг и забыть о том, кто стоял перед ним. Убийца, предатель, оборотень, похеривший ему жизнь. И точно не о том, как в него можно было погружаться медленно, как в мед, скрипя зубами от сахара во рту, как ненависть придавала сексу странные ощущения и как мысль о том, что Дерек не знает, только подстегивала на то, чтобы стонать еще громче. А что, если бы он знал? Стилински думал о том, как он, двигаясь на члене Хейла, наклонился бы и прошептал ему в ухо свое маленькое грязное признание о том, как он перерезал глотки его волчатам. Он мог явно представить, как Дерек посмотрел бы на него. Как, возможно, сошел бы с ума прямо под ним. В Питера можно было нырять с высоты двухсот метров без подготовки. От него волнами исходила опасность. И какая-то до боли знакомая нежность. Как будто он видел Стайлза насквозь, понимал все его желания и читал все мысли. Видел это и не уходил. Его хотелось убить голыми руками и сожрать. Питер… Он был просто Питером. Стайлз не понимал его мотивов, но все четче осознавал, что готов был следовать за ним куда угодно. Или сбежать от него куда-нибудь подальше. Все сразу. Он был таким пугающим, таким огромным и всепоглощающим, как чертов Везувий. Стилински думал о том, что будет, когда мужчина взорвется. Он бы хотел быть там. Увидеть все его безумие своими глазами. Быть катализатором. Нужно было навести порядок и стереть пребывание Питера в его квартире, но… Ему так хотелось немного помечтать. Представить на секунду, что они нормальные люди и познакомились через общих друзей, а потом как-то завертелось со скоростью света, и вот Стайлз уже развешивает их совместную стирку на балконе. И кофе теперь априори на двоих, в прихожей две пачки сигарет, — но Питер всегда таскает то, что ему не принадлежит — между ними нет тайн, а дома всегда есть тот, кто ждет. Но так не бывает. Не у него точно. Это для тех — в фильмах, песнях и книжках, но Стилински этой роскоши не видать даже в кредит, потому что за такое не расплатиться. Потому что такое не вырывают зубами, не вымаливают в бреду у Бога, в которого начал верить минут пять назад, такое — это дар свыше за примерное поведение. У Стайзла — СДВГ и адералл, распиханный по всем карманам. Он возвращается в реальность и пытается вспомнить о техниках успокоения, о которых читал — дышит квадратом, называет предметы вокруг себя и сосредотачивается на сердцебиении. Стайлз моет полы так усердно, что стирает в кровь костяшки пальцев. Несколько дней проходит в попытках найти запах Питера в квартире, еще пара на то, что выкурить легкие, а остальные он просто не помнит. Дне недели спустя Стайлзу смешно, потому что ему почти так же пусто, как Бэлле в “Новолунии”, и еще стыдно от того, что он помнит эту сцену. Из жизни исчезли одновременно все триггеры и Стилински наконец-то оказался предоставлен сам себе. Почему же от желанного одиночества было так хреново? Засыпать и просыпаться без планов на день, тупо варить кофе и возвращаться обратно в постель. Пить. Думать о том, когда все пошло наперекосяк. Наверное, он просто больной. Ожидание и Стайлз — две несовместимые вещи. Ему до скрежета в зубах нужно делать хоть что-то, и вот он уже держит в руке телефон, не отрывая взгляд от визитки Алана Дитона.

***

Закрыв глаза, он сидел в машине и вспоминал обо всем, что привело его в эту точку жизни. Перед глазами мелькали картинки из детства — как они бегали вокруг дома, охотились в лесу и устраивали те огромные ужины, которые Дерек так не любил. Больше всего ему нравилось носиться по чаще и разгадывать тайны темного леса. Дерек вспоминал о том времени с улыбкой и легкой тоской о беззаботности, которая, как легкое одеяло, всегда окутывала его. Он редко позволял себе уходить в воспоминания, потому что знал, как тяжело было всегда из них возвращаться. Этот раз не был исключением — он перебирал все дни один за одним, растягивал каждый момент, в котором он был со своей семьей. Самыми болезненными всегда оставались дни перед пожаром, но как бы Хейл ни старался избегать их, кадры неумолимо появлялись перед глазами. Вот они устроили барбекю и он помогает папе делать гамбургеры. Вот сестры заставляют его сидеть тихо и не двигаться, пока они делают ему прическу. Вот… Вот Питер ночью забегает в комнату и вышвыривает его из окна, не сказав ни слова. Он стоял и тупо смотрел на то, как его дом горит вместе со всей его семьей. Странное чувство, как будто его заморозили, завладело им полностью, и он не мог сделать ни шагу. Оставалось только слушать. Слушать, как огромный дом медленно рушится под собственным весом. С рассветом стихли все звуки, и только тогда Дерек смог выдохнуть. Он остался совсем один, но теперь он был Альфой. Он чувствовал силу, разливающуюся по венам, и пьянел от ее количества. Говорят, что боль делает душу живее, более восприимчивой, возможно, даже, способной к состраданию. Но все это — полная хуйня. Боль делает тебя злее и черствее с каждым днем. Она не дает заживать твоим открытым ранам, и со временем они начинают гнить, разнося вонь по всему твоему существу. Дерек был полон боли и ненависти — тот маленький волчонок внутри него забился в уголок и старался лишний раз не дышать, чтобы не навлечь гнев хозяина — и они составляли ему компанию всю последующую жизнь. — Дерек, что ты тут делаешь? — глаза Кейт, такие знакомые Хейлу, сейчас были неузнаваемы от плескавшегося в них ужаса. — А как ты думаешь? Выглядевший как новоиспеченный маньяк, с головы до ног в крови, подросток приблизился к девушке. От юной любви не осталось ничего, кроме щемящей боли в груди и медленно, как яд, расползающейся там же ярости. Кейт начала кричать. — Никто, кроме девчонки, тебя не услышит, но я думаю, десятилетний ребенок не сможет тебе помочь? — при эти словах Дерека глаза Кейт расширились еще больше. — Дерек, что ты… Где Эллисон? Ч-что ты наделал? Что… — Вопрос, что наделала ты? Резко выдохнув, Хейл открыл глаза и быстро сморгнул подступившие слезы. Блять, в последнее время он слишком много плакал. Думать о детстве было самым любимым и ненавистным его занятием — ранние счастливые воспоминания неизменно перечеркивало кроваво-красное месиво более поздних. Выйдя из машины, Дерек уткнулся взглядом на высокое серое здание перед ним и невольно задался вопросом, что чувствовал Стайлз, перед тем как заходил сюда. Возможно, страх? Злость, обиду, отчаяние? Но не это было важно сейчас — Хейл собирался с мыслями, чтобы пойти к Алану и просить его помощи в чем-то более серьезном, чем наблюдение за съезжавшим с катушек Стилински. Небо было на удивление ясным и он решил, что это может быть хорошим знаком.

***

— Дерек, это слишком опасно. — Господи, Алан, скажи мне чего-то, что я не знаю. — Хейл с трудом подавил желание закатить глаза. — Давай просто начнем с того, что съездим домой. Без обязательств. Было почти видно, как извилины в голове Дитона шевелятся и формируют мысли, и наконец-то он промычал что-то, что можно было принять за согласие.

***

“Особую группу обрядов образуют так называемые ритуалы силы, предназначенные для восстановления связей с умершими, которые способны изменить дальнейшее течение жизни гадающих. По своей силе подобные ритуалы значительно превосходят другие, перечисленные…” Фыркнув, Хейл захлопнул книгу. Пафосные формулировки всегда выводили его из себя, но он знал, что пацану будет полезно почитать обо всем этом, поэтому, довольно ухмыльнувшись, поспешил уйти из хранилища. Внутри волк почти что вилял хвостом, думая о том, как они смогут выслужиться перед Стайлзом, принеся ему подарок. Питер хотел придушить глупую шавку, которая из опасного хищника превращалась в преданного домашнего пса, но ничего не мог поделать с тем, что частично разделял предвкушение зверя. Хейлу повезло с тем, что он научился скрывать свой запах так искусно, что ни один оборотень не мог почувствовать его. Правда, для этого нужно было немного умереть, но да ладно. Нахождение в Бикон Хиллс с каждой минутой пробуждало все больше воспоминаний, и, хотя, боль была тупой — она все равно вызывала мерзкое гудение в голове. Мысли о потере стаи роились темным пятном в его памяти, в котором Питер купался, как в океане из ненависти и боли. В рейтинге самых хуевых событий его жизни было всего три пункта: выйти из комы; понять, что твоя семья умерла; что Дерек позволил этому случиться. Возможно, четвертым можно было добавить тот факт, что пиздюк почти сразу сбежал из города. Тогда, после пробуждения, Хейл захлебывался в потоке информации, которая вылилась на него, и никак не мог сосредоточиться на чем-то кроме пульсирующей мысли о том, что ему нужно придушить племянника собственными руками. Маленький город, который сердце еще считало домом, казалось, совсем не изменился — те же улицы, дома, магазинчики и бескрайний лес, где так любила бегать малышня. Но воздух стал совсем другим — теперь в нем чувствовалась угроза и опасность. Возможно, так было из-за маленькой войны Девкалиона, который провозгласил себя местным царьком и держался лишь на том, что убивал своих бет, когда те не слушались. Проблема была в том, что никто не знал точного количества жертв, а потому масштаб его силы оставался неизвестен и бросить ему вызов за все эти годы ни один волк так и не решился. Питеру было все равно, кто в городе главный. Пока это был Девкалион, шанс, что Дерек не сунется к руинам дома, оставался по-прежнему высок — племянник был уродом, но не дураком, и не стал бы появляться там, где “наследного принца Бикон Хиллс” затопчет стая бешеных волчат. Хотя… От дурацких мыслей болела голова, а его путешествие уже сильно затянулось. Мужчина не понимал почему, но мысль о косой ухмылке и россыпи родинок на спине одного сумасшедшего пацана заставляла ждать возвращения в Нью-Йорк больше, чем когда-либо.

***

Дерек кинул раздраженный взгляд на телефон, который кто-то срывал звонками уже несколько минут подряд. Кто-то. Дерек знал каждую цифру номера Стайлза наизусть, и волк внутри горел от тупой, слепой ненависти к мужчине рядом с ним. Почему парень названивал ему? Дитон, что, тоже успел его трахнуть? Тоже. Слово причиняло тупую боль голове и одновременно заставляло ткань штанов едва заметно натягиваться. “Умоляю, пожалуйста, не останавливайся.” Мужчина заставил себя вдохнуть глубже и попытался отогнать воспоминания, которые мозг участливо продолжал ему подкидывать. “Давай, Хейл, позволь мне сделать это с тобой.” Наверное, та встреча была ошибкой. Наверное, ему не стоило караулить Стайлза у дверей бара. Наверное, не стоило позволять нагибать себя, как неопытного старшеклассника. Он помнил, как раздраженно Стилински выдохнул и прошел мимо, задев его плечом. Помнил, как они молча напивались и избегали смотреть друг на друга. Помнил, как их взгляды встретились. После той ночи они больше не разговаривали, и Дерек сомневался, что Стайлз будет искать встречи с ним. Гордый, бешеный, ненавидящий его Стайлз. Хейла сковало чувство вины — ненавидеть было за что. Взять даже эту глупую затею со слежкой и судом, которая разрушала все призрачные надежды на доверие от парня, если бы тот начал догадываться. Так глупо было все эти годы не замечать его, а теперь надеяться на что-то большее, чем охренительный секс. Дерек, ты разрушил всю жизнь Стайлзу и его друзьям. Хотя, может быть, после поездки в Бикон Хиллс все изменится. Должно измениться. Он найдет того, кто убил Скотта, и отомстит. Телефон снова зажужжал, возвращая глазам мужчины фокус. — Блять, Алан, возьми уже трубку. — Дерек, я не собираюсь и дальше водить парня за нос, когда сам начинаю чувствовать себя на его месте. — брови Хейла поползли вверх. — Откуда ты знаешь, что это Стайлз? — мужчина проигнорировал его вопрос. — Зачем мы едем в Хиллс? Если, а точнее, когда Девкалион почует тебя, умрем мы оба. Теперь это его город. Дерека передернуло от слов Дитона, хотя тот отчасти и был прав. Но Бикон Хиллс всегда был территорией Хейлов, неужели он не мог приехать в гости? — Девкалион… — Дерек сглотнул. — Я думаю, он это сделал. Он убрал волчат. — со стороны водительского сидения послышался легкий смех. — Хейл, ты сошел с ума? Зачем Девкалиону убирать твоих волков, так еще и в Нью-Йорке? Это вообще не его территория. — Это похоже на предупреждение. Они… Мы зашли слишком далеко. Про оборотней еще ни разу не говорили на национальном ТВ, а я думал, что известность убережет стаю. Но мы оказались опасны для него. — мужчина вздохнул, не в силах объяснить свои ощущения. Дерек чувствовал, что Неметон не просто так показал ему лиса, а таким образом действительно предупреждал его о грядущей войне. Бикон Хиллс стал слишком мал для разожравшегося оборотня, и он шел за Хейлом, чтобы завершить дело Арджентов и уничтожить последнее, что осталось от бывших хозяев Бикон Хиллс. — Бред. Тогда почему Стайлз все еще жив? — Дерек вздохнул. — Чтобы все подумали на него?

***

— Возьмивозьмивозьми, блять, эту ебаную трубку! — телефон полетел в стену и разлетелся на части. Он был один, абсолютно, совершенно один. Лиса не приходила, Неметон больше не пускал его к себе, чертовы Хейлы провалились сквозь землю и даже этот идиот Дитон не брал трубку. Почему он не поднимал, если был его сраным назначенным психиатром?! Он знал. Осознание окатило ледяным душем. Они все знали. О чем он думал, когда решил, что сможет обмануть Дерека? Он догадался. Блять, они убьют его. Руки Стайлза тряслись и его тело не хотело слушаться. Встать. Умыться. Выпить. Разъебать всю квартиру. Когда его найдут, когда обнаружат тело, Питер вернется в квартиру. Он все поймет, он догадается, что его убрали. Если бы мог, он сделал бы все это еще раз. Он бы перерезал глотки всем им. Насколько горячей бы была кровь Хейла? Горло чесалось и требовало залить внутрь еще немного жидкости —рука потянулась к бутылке, но нащупала лишь осколки и ладонь непроизвольно сжалась. Судорожный выдох нарушил тишину лофта, но он не чувствовал боли, вместо нее пришло облегчение. Перемазанной кровью рукой Стайлз потянулся к осколку побольше, дрожащие пальцы крепко схватили стекло, и парень поднес его к коже. Он никогда еще не делал ничего подобного, и не знал, как правильно. Холод обжег предплечье Стайлза и мир на секунду перестал крутиться. Плечи парня опустились и он понял, что последний час не мог нормально дышать; Стилински рвано вдохнул и позволил кислороду снова попасть в легкие. Все, что он знал, это то, что с каждым порезом к нему возвращался контроль. Осколок оставлял неровные, некрасивые раны, и Стайлз наблюдал, как кровь скапливается и медленно стекает к ладони, оставляя четкий след. Кажется, медитации — это полная хуйня, почему в книжках не советуют резать себя? Руки переставали дрожать и с глаз падала пелена панической атаки. Кажется, так это называлось. Парень попытался встать, чтобы хотя бы немного убрать наведенный им бардак, но быстро сдался. Тело немного подрагивало от приятного холода, разнесшегося от рук, Стайлз обмяк и наконец-то пришло ощущение легкости. Изображение комнаты начало подрагивать и пульсирующая боль в руке стала его колыбелью.