Часть 2: За границей приличий

Элоиза просыпается от движения рядом: матрас чуть проседает, смещается тепло чужого тела. Глаза ещё закрыты, но тело уже знает, что она не одна. Между ног ноющая, тупая боль. Попытка пошевелиться отзывается покалыванием в бёдрах, и тело вспоминает раньше, чем разум успевает спросить, что, собственно, произошло. Хотя нет. Разум помнит каждый дюйм. Просто не хочет признавать этого первым. Элоиза хмурится в подушку, злясь на себя. «Ты не должна была этого допустить. Ты не должна была этого хотеть». Вторая часть злит сильнее, потому что первую ещё можно списать на ночь, на чужую боль, которая заразна. А вторую — не на что. Она хотела осознанно и упрямо, как делает всё остальное, и от этого внутри поднимается что-то муторное, похожее на тошноту: не раскаяние, а раздражение, что тело оказалось честнее головы. Глаза открываются медленно. За окном серый рассвет. Дождь стих, но низкие плотные тучи давят на стёкла. В комнате полумрак, всё ещё пахнет воском и чем-то тёплым, живым, чего не было здесь вчера. Элоиза поворачивает голову. Филипп стоит у окна спиной. Одет. Рубашка застёгнута не полностью, видна тёмная полоса волос на груди, бриджи плотно облегают бёдра. В руке стакан с прозрачной жидкостью. Вода? Бренди? Если бренди — чтобы забыть ночь. Если вода — чтобы пережить утро. Его собранность контрастирует с её хаосом: он уже вернулся в свою роль, в то время как она всё ещё барахтается в последствиях. Он не оборачивается, но плечи чуть напрягаются, когда она шевелится. Знает, что она проснулась. — Проснулась, — говорит он, не отрываясь от окна. В голосе ни тепла, ни хрипотцы, ни намёка на то, что было. Только утренняя вежливость. На полу лежит её ночная сорочка, смятая. Одеяло сбито, край свисает. Камин погас. Воздух холодный, кожа покрывается мурашками там, где ткань не прикрывает, но этот холод кажется заслуженным наказанием. Элоиза смотрит на широкую неподвижную спину Филиппа. Никакой дрожи, никакого смятения, будто ничего не было. Эта невозмутимость злит. Неужели для него это было не больше, чем глоток бренди: выпил, выдохнул, забыл? Или он просто лучше умеет прятать трещины? Филипп делает глоток, поворачивается. Взгляд тяжёлый, тёмный. На лице ничего. — Дороги размыло, — сообщает он. — Ты здесь ещё на день, как минимум. И только сейчас, под его невозмутимостью, Элоизу накрывает стыд. В голове вспыхивают яркие и жестокие образы: его руки на её талии, зубы на коже, стон, когда она сжала его изнутри. Память тела сильнее воли. Образы приходят не как воспоминания, а как вторжение. Дыхание сбивается, будто всё происходит заново. Жар разливается по лицу, шее, груди. Тихий стон вырывается сам собой. Стыд не за поступок, а за собственную жадность: за то, что не остановилась, что хотела ещё, что не думала ни о чём. Контроль — единственное, что всегда отличало её от тех девиц, над которыми она посмеивалась в гостиных. А она потеряла его за одну ночь. Она прикрывает лицо руками, прячась от мыслей, от утреннего света, который видит слишком много. — Боже мой, — бормочет сквозь пальцы. — Что я наделала. — Поздно прятаться, — говорит Филипп ровным, почти спокойным голосом, но в нём горькое веселье, как будто он знал, что так будет. Элоиза не понимает: он тешится её растерянностью? Или эта ровность — последнее, за что он держится, чтобы не рассыпаться самому? Он ставит стакан, подходит к кровати, останавливается. Смотрит сверху вниз. — Вчера ты была смелее. Требовала. Кусалась. Цеплялась. А сегодня краснеешь, как дебютантка, впервые услышавшая непристойное слово. Наклоняется. Ладони упираются в матрас по обе стороны от её бёдер. Его близость давит, заполняет пространство, воздуха вдруг становится мало. — Вот так. Не прячься. Тянется к одеялу, сдвигает край вниз, обнажая плечо, ключицу, след укуса. Холодный воздух касается кожи — чужой после жаркой ночи. Элоиза невольно сжимается, чувствуя себя выставленной напоказ. Не просто обнажённой — разоблачённой. Инстинктивно тянется за одеялом, но останавливается на полпути. Спрятаться — значит признать, что ей нужна защита. Что она не та, кто стоит в стороне и делает пометки на полях. — Смотри на меня, Элоиза, — говорит Филипп. Не приказывает. Просит. Она видит, как напряжена его челюсть, как он ждёт, что она отступит туда, где всё можно завернуть в вежливую фразу и забыть. Она смотрит сквозь пальцы: на его лицо, на губы, на то, как они двигаются, когда он произносит её имя. — Почему не остановил? — спрашивает она дрожащим голосом. Это не обвинение. А попытка переложить вину, потому что если виноват он, то она — жертва обстоятельств, а не собственных желаний. Попытка жалкая. Она это понимает. Но всё равно спрашивает. Затем раздражённо отводит руки от лица, сжимает челюсти, прогоняя смущение. Смотрит в потолок. Смеётся коротко, почти истерично — смех вырывается раньше, чем она успевает его остановить, и вместе с ним выходит паника, нараставшая с самого пробуждения. — Я просто… ошеломлена собой, — признаётся. — И тобой, — добавляет тише, тут же пугаясь собственной честности. Признаться в этом — значит дать ему власть. Взгляд цепляется за его плечи, за то, как ткань рубашки натягивается при вдохе. Тело реагирует быстрее разума: внутри нарастает что-то тёплое, тяжёлое, вопреки всякому смыслу. — Иди сюда. Филипп замирает. Брови приподнимаются. Он был готов к слезам, истерике, требованию покинуть комнату. Но не к этому: к приказу, данному с вызовом и интересом. Элоиза видит его замешательство и чувствует прилив силы. Он стоит, а она сказала. И он слушает. В этом она снова узнаёт себя. — Ты… — начинает он. Останавливается. Мотает головой. На губах появляется кривая, недоверчивая улыбка. — Ты не перестаёшь меня удивлять, Бриджертон. Не двигается. Просто стоит, изучает её, будто пытается понять: это игра? Или она правда хочет, чтобы он снова прикоснулся? Его недоверие ранит, но одновременно зажигает азарт. Она должна доказать — прежде всего себе, — что это не порыв, не слабость. Что она выбрала. — Ты ошеломлена собой. И мной. И при этом зовёшь меня в постель, хотя между ног должно быть больно, а на теле мои отметины, — его голос становится ниже. — Ты вообще понимаешь, кто я? Что я сделал с тобой прошлой ночью? Он ждёт. Его пальцы сжимаются на одеяле. Он даёт ей шанс отступить. Последний шанс сделать вид, что ничего не было. Элоиза хмурится, привстаёт на локтях. Одно движение, и одеяло сползает с груди. Она не поправляет. Не хочет. Пусть смотрит. — Кто же ты? — спрашивает она. — И что не ты, а я сделала с тобой прошлой ночью? В голосе вредность ребёнка, который знает, что переходит черту, и делает это нарочно, потому что если остановится — станет страшно. Филипп смотрит на её вздёрнутый подбородок, на вызов в глазах. И вдруг смеётся. — Чёртова девчонка. Ты права. Чёрт возьми, ты права. Опускается на край кровати лицом к ней. Рука ложится на её колено поверх одеяла, тепло проступает сквозь ткань. Элоиза не отстраняется. — Прошлой ночью ты сделала со мной то, чего никто не делал годами. Заставила чувствовать. Хотеть. Дышать. Его пальцы сжимаются на колене. — И да, я не остановил. Потому что эгоист. Потому что три года я был мёртвым внутри, а ты… ты оказалась живой. Очень живой. Он наклоняется ближе. Расстояние между ними — дыхание. Он смотрит на губы, ресницы, линию шеи. — Если сейчас прогонишь — уйду. Но если позовёшь… — голос срывается. — Если позовёшь, останусь. На день. На два. На столько, сколько позволишь. Отдаёт ей контроль полностью. Элоиза не знает, что это: доверие или отчаяние. Может, и то и другое. Может, между ними уже нет разницы. Она садится, придерживая одеяло у груди. Не от стыда. Просто нужно что-то между кожей и его взглядом, пока она пытается понять сказанное. «Мёртвый внутри». Эти слова отзываются где-то глубоко, в той пустоте, которую она так старательно наполняла книгами и цинизмом, что почти поверила, будто её нет. — Ну, мне тоже сказали, что я эгоистка. Похоже, были правы. Но я ещё и бесстыдница. Она пытается думать. Но мысли рассыпаются, не складываются. А потом — факт, который нельзя игнорировать. Пенелопа. Колин. Они здесь. В этом доме. Где их комнаты? С другой стороны коридора? Или прямо за этой дверью? Стены здесь старые, но толстые. Или нет? Она не знает. Она никогда не задумывалась о толщине стен. Паника возвращается, но другая: не про него, а про чужие уши. Про то, что кто-то мог слышать. Всё. Её собственный голос — громкий, срывающийся на крик, который она даже не контролировала. Его тяжёлое дыхание. Ритмичный стук изголовья. Глухой влажный звук тел. Если стены тонкие… если окна были открыты… — О, Боже, — шепчет она, рука тянется ко рту. — Это светский кошмар. Репутация. Семья. Мать. Всё это вдруг становится реальным, тяжёлым, неотвратимым. На губах Филиппа появляется кривая усмешка. — Бриджертоны. Твой братец и его новоиспечённая жена. Да, они здесь. Он наклоняется, убирает её руку от лица, задерживает в своей. Большой палец проводит по тыльной стороне ладони медленно, почти невзначай. Его спокойствие заразительно. Или ему просто плевать. На всех. На всё. — И что? Пусть слышат. Пусть знают. Ты женщина. Я мужчина. Ни один из нас не состоит в браке с другим человеком. Или ты боишься, что твоя репутация пострадает? Опоздала, дорогая. Ты опоздала примерно на… Поворачивает голову к камину. Часы показывают начало девятого. — …шесть часов. Элоиза толкает его в плечо легко, игриво. Ей нужно что-то делать. Двигаться. Не думать. — Дорогой, — передразнивает она, подражая его хриплому тону. Получается плохо и смешно. Сама смеётся. Затем просто отпускает одеяло. Оно сползает с груди. Она не поправляет. Неуклюже забирается ему на колени: одно колено на матрас, второе через бедро, лодыжки перекрещены за спиной. Садится. Чувствует, как его тело реагирует: мышцы под ладонями тёплые, твёрдые, настоящие. Всё остальное — стены, репутация, чужие уши — отступает. Она хочет его поцеловать. Или укусить. Уже наклоняется к губам и вдруг останавливается. Вспоминает: утро, ночной вкус во рту, горечь сна, сухость языка. Стонет раздражённо, оглядывается в поисках графина с водой, цепляется за его плечи, чтобы не потерять равновесие. Филипп ловит её за талию, когда она начинает двигаться. Его пальцы сжимаются на коже чуть выше её бёдер. — Куда собралась? Он прослеживает взгляд. Видит графин на столике у двери. Усмехается той же кривой улыбкой. — Графин на столике. Но я принесу. Делает движение, чтобы встать, но не отпускает. Держит. — Если пообещаешь, что никуда не денешься. Элоиза смотрит на него. — Не урони, — говорит, обхватывая за шею, прижимаясь ближе. Нужно знать, что он не отпустит. Он встаёт рывком, легко, будто она ничего не весит. Одна рука под ягодицами, другая на спине — прижимает к себе. Лицо в нескольких дюймах от её лица. Тепло дыхания на щеке. Запах кожи: пот, древесина, что-то солоноватое. Элоиза вдыхает глубже. — Не уроню. Ты слишком ценная, чтобы ронять. Идёт к столику, держа её, не отпуская. Свободной рукой наливает воду, протягивает стакан. — Пей. Медленно. Она берёт стакан, пьёт жадно, торопливо. Вода проливается, стекает по подбородку, шее, на грудь. Капля задерживается в ямочке над ключицей, скользит ниже. Филипп просто смотрит. Следит за тем, как капля исчезает в складке кожи. — Ты даже пьёшь как… — он замолкает. Мотает головой. — Чёрт, Элоиза. Ты вообще представляешь, что ты со мной делаешь? Она смеётся. — Нет, — говорит. — Покажи. Его взгляд становится опасным. Он ставит стакан на столик. — Показать? — голос сплошной хрип. — Ты уверена? Он разворачивается, несёт обратно к кровати, практически бросает на смятые простыни. Нависает сверху. Руки по обе стороны от головы. Тело тяжёлое, горячее, уже напряжённое. — Смотри. Стягивает рубашку одним движением. Обнажает грудь, живот, шрамы. Берёт её руку, кладёт на сердце. Бьётся быстро, неровно. Ведёт ладонь ниже: по животу, линии волос, к паху, к твёрдости, пульсирующей сквозь бриджи. — Чувствуешь? Это ты. Только ты. Три года не прикасался к женщине. А сейчас готов взять тебя снова, хотя прошло всего несколько часов. Наклоняется, почти касаясь губами её губ. — Так что да. Покажу. Всё. И не остановлюсь, пока сама не попросишь. Элоиза замирает под ним. Чувствует дрожь. Понимает: это происходит снова. И она этого хочет. Не думает, не анализирует, не взвешивает последствия. Не представляет, как Колин скажет что-то сдержанно-вежливое за завтраком, как Пенелопа посмотрит. Ничего этого нет. Есть только он. Вес. Тепло. Разум наконец замолкает. Впервые за долгое время тишина в голове не пугает, а приносит облегчение. Она приникает к губам жадно, сильно. Прикусывает нижнюю губу легко, но достаточно, чтобы почувствовать вкус кожи, соль, горечь старого пота или вчерашнего бренди. Понимает: ничего нельзя вернуть. И, к своему ужасу и восторгу, не хочет возвращать. Филипп стонет в рот, когда зубы смыкаются на том же месте. Руки сжимаются на бёдрах, притягивают, прижимают к матрасу. Боль и удовольствие смешиваются, оглушают. Ей нравится, когда контроль исчезает. Он отрывается на секунду. Одной рукой расстёгивает бриджи торопливо, почти рвёт пуговицы. Дыхание сбитое, горячее. Лоб касается её лба. — Ты уверена? Сразу? Без подготовки? Пальцы скользят между ног. Проверяюще. Осторожно. Стонет, когда чувствует: мокрая. Готовая. — Господи, Элоиза… — наводит себя на вход, головка касается складок. — Какая же ты… — Осторожнее, — бормочет она, гладя его по плечам, потом впиваясь пальцами в мышцы спины. — Ещё саднит. Он замирает. — Саднит, — повторяет. Медленно, очень медленно он отодвигается назад. Убирает руки с её бёдер. Садится на пятки. Смотрит сверху вниз. В глазах борьба: желание и что-то другое, безымянное. Забота? Чувство долга перед телом, которое он использовал? Она ожидала настойчивости, эгоизма. Получила внимание, граничащее с нежностью. Это сбивает с толку сильнее грубости. — Почему не сказала раньше? Когда полезла ко мне? Он не обвиняет. Просто спрашивает. Встаёт, подходит к графину, смачивает край полотенца, валяющегося на стуле. Возвращается, садится рядом. — Раздвинь ноги. Дай посмотрю. Элоиза хмурится, смущается. Не от стыда. От того, что никогда не лежала так, позволяя кому-то смотреть, трогать, лечить. — Ну… как такое скажешь? — бормочет, но раздвигает ноги. Любопытство движет ею. Что он увидит? Что сделает? Он смотрит внимательно, сосредоточенно, без тени похоти. Только оценка. Пальцы касаются внутренней стороны бедра осторожно, раздвигают складки. — Чёрт. Прости. Я был слишком… — останавливается, подбирает слово. — Грубым. Голос ровный, но челюсть сжата. Он не смотрит в глаза. Снова смачивает полотенце и очень осторожно, почти невесомо прикладывает к распухшей плоти. Она вздрагивает от холода. Он тут же убирает руку. — Холодно? — спрашивает, глядя ей в глаза. — Потерпи. Это поможет. Прикладывает снова, держит аккуратно. Свободной рукой гладит живот медленными круговыми движениями, успокаивающе, как будто она ребёнок, которого нужно убедить, что боль временна. Элоиза не знает, куда деть руки. Куда деть взгляд. Куда деть это странное, непривычное тепло в груди. — Я не должен был… — начинает Филипп. Останавливается. Мотает головой. — Нет. Я не жалею. Ни о чём не жалею. Но мне жаль, что тебе больно. Наклоняется, целует колено мягко, почти невинно. Потом чуть выше. Ещё выше. Останавливается у края компресса, дышит рядом. — Скажи, если станет легче. Или если захочешь, чтобы я остановился. — Да, уже легче, — бормочет Элоиза, глядя на линии его лица, тень щетины, на руку, которую он держит так, будто боится навредить. — Ты не был грубым. Просто большим. Она тянется к лицу, проводит пальцами по бровям, скулам. — Наверное, есть те, для кого ты в самый раз, но это не я… Хоть ты и говоришь, что я женщина, я всё ещё леди. И вообще-то собиралась стать старой девой. Она фыркает над собой, над ситуацией, над тем, как легко планы рушатся из-за одного мужчины и одной ночи. Его губы дрогнули в усмешке, почти тёплой. Филипп не отстраняется. Позволяет ей касаться. — Старая дева, — повторяет он тихо. — Значит, я испортил твои планы. Поворачивает голову, целует ладонь медленно, задерживая губы на коже. — И ты права. Я большой. Слишком большой, — говорит он. Накрывает её руку своей, прижимает к щеке. — Но ты… ты приняла меня. Сжимала так, словно создана для этого. Его голос срывается, становится ниже, почти неузнаваемым. — И для меня ты — в самый раз. Именно такая. Узкая. Горячая. Кусачая. Он усмехается. Но в глазах — серьёзность. — Других не надо. Слова звучат как клятва. Пугают больше любой угрозы репутации. Обязательство — клетка. А она не для клеток. Элоиза садится медленно, осторожно. Касается его руки, держащей полотенце. Его пальцы твёрдые, шершавые, реальные. Она не знает, что делать с его словами. Но знает, что делать с телом. — Как ещё я могу принять тебя? — спрашивает тихо, почти научно. Филипп замирает. — Ты… — начинает. Останавливается. Сглатывает. Желвак на шее дёргается. — Ты серьёзно? Пальцы на компрессе слегка сжимаются, тут же ослабляют хватку. — Элоиза. Ты уже приняла меня так, как никто никогда. Впустила в тело. В постель. В… — запинается. — В жизнь. Пусть и на одну ночь. Убирает полотенце, кладёт аккуратно на тумбочку. Пальцы гладят бедро медленно, задумчиво, без похоти. — Если спрашиваешь, можно ли ещё по-другому… — поднимает взгляд, тёмный, тяжёлый. — То да. Много раз можно. Но не сегодня. Сегодня я буду только целовать тебя. Везде. Пока не перестанет саднить. Наклоняется, целует её живот легко, едва касаясь. Элоиза вздрагивает, прикасается к его волосам, проводит пальцами по мягким прядям. Откидывается на спину, расслабляет плечи. Даёт понять: можно. — Расскажи, — говорит она. — Ты меня заинтриговал. Любопытство побеждает. Она хочет знать границы возможного, узнать всё об удовольствии, которое он обещал показать. Филипп поднимает голову, глядит снизу вверх. В глазах тень улыбки, под ней что-то тёмное, голодное, сдерживаемое. — Рассказать? — его голос вибрирует у её живота. — Ты хочешь слова? Сейчас? Он целует чуть выше, под рёбрами. Ведёт губами по коже, оставляет влажную дорожку. — Хорошо, — бормочет он между поцелуями. — Я хочу целовать тебя вот так… — поцелуй у основания груди. — Каждый дюйм. Каждую родинку. Каждое место, где ты покраснела из-за меня. Поднимается выше, к ключице. Язык проводит по ямочке у шеи — тёплый, мокрый, щекочет. — Хочу, чтобы ты лежала вот так. Расслабленная. И позволяла мне исследовать тебя губами. Часами. Пока ты не начнёшь извиваться. Пока не начнёшь просить. Замирает у её губ. Горячее дыхание касается её кожи. — Хочу, чтобы ты кончила от моего рта. Не от пальцев. Не от члена. Только от языка и губ. И чтобы кричала моё имя, когда это случится. Он смотрит в глаза. Тяжело дышит. Ждёт. Элоиза не сразу отвечает. Уже чувствует лёгкое содрогание внутри. Пальцы впиваются в его волосы, притягивают ближе. Она не целует. Водит губами по его губам. — Тебе бы это понравилось? — её голос прерывается дыханием. Филипп стонет. Пальцы сжимаются на её бёдрах. — Понравилось бы? — выдыхает он ей в рот. — Элоиза… это всё, о чём я могу думать. С той секунды, как ты впустила меня в себя. Он ловит губами её нижнюю губу. Удерживает. Дышит ею. — Я хочу попробовать тебя на вкус. Всю. Хочу узнать, какая ты на языке — везде. — Голос срывается, хрипит. — Хочу, чтобы ты села мне на лицо и позволила вылизать себя до беспамятства. Он открывает глаза. Смотрит прямо. В них — никакого притворства. — Так что да. Чёрт возьми, да. Мне бы это понравилось. Больше, чем что-либо за последние три года. Элоиза морщит нос игриво. — Так делают? — бормочет она. Лёгкий нетерпеливый толчок бёдрами. Её тело отзывается мгновенно. Сжимается. Требует. Всё, что говорили о женской скромности, стыде, долге — ложь. Или они просто не знали, как бывает на самом деле. Его глаза вспыхивают. — Делают, — выдыхает он. — И ты узнаешь это прямо сейчас. Кладёт её на подушки одним плавным движением. Целует живот. Спускается ниже. Разводит бёдра плечами. его дыхание обжигает внутреннюю сторону бедра — горячее, влажное. — Расслабься, — бормочет он. Целует место, где ещё саднит, где кожа помнит ночь. — Доверься мне. Я буду очень осторожен. Его язык касается её легко. Ласкает. Успокаивает. Филипп стонет: — Такая сладкая, — хрипит он. — Даже после всего. Особенно после всего. Элоиза дрожит. Понимает: он хочет её. Не сестру виконта, не невесту с приданым, не имя в списке. А её саму. — Врёшь, — шепчет она хрипло, почти серьёзно. Голос не слушается. Выдаёт. Касается его головы, впивается пальцами в волосы. Филипп поднимает голову. Губы блестят. Подбородок мокрый. На щеке капля. На шее след. — Вру? — переспрашивает он. — Хочешь, чтобы я принёс зеркало? Чтобы ты сама увидела, как сладость течёт из тебя? Не ждёт ответа. Опускается снова, но иначе. Язык работает глубже, настойчивее. Находит самое чувствительное место, дразнит круговыми движениями. — Ты дрожишь, — выдыхает он. — Сжимаешься. Течёт с тебя так, что я почти захлёбываюсь. Это я вру? Втягивает клитор губами, посасывает, играет языком. Одной рукой придерживает бёдра, другой гладит живот круговыми движениями. — Кончи для меня, Элоиза. Просто кончи мне в рот. Я хочу это почувствовать. Хочу запомнить. Она невольно сжимает его голову бёдрами, выгибается. Он мычит. Звук проходит через неё. Дрожь поднимается по позвоночнику. Его руки скользят под ягодицы, приподнимают, прижимают ближе. Язык работает без остановки. Быстрые, ритмичные движения: то глубокие, то поверхностные, то круговые, то медленные, почти издевательские. — Давай, — выдыхает он, отрываясь на секунду. — Я чувствую, как ты близко. Дай мне это. Дай мне всё. И снова возвращается. Дразнит именно так, как нужно. Пальцы слегка растягивают складки, давая языку доступ. Элоиза чувствует, как всё внутри начинает сжиматься. Как будто сердце перемещается вниз, в живот, в пах. Она отпускает его голову, чтобы коснуться груди. Щипает сосок почти больно. Боль вплетается в удовольствие — единственное, что держит на поверхности, пока остальное тонет. Она кричит всхлипывающе, срываясь в конце. Филипп усиливает натиск. Язык движется быстрее, глубже. Всасывает. Дразнит. Заглатывает полностью. — Да, — выдыхает он в неё, когда тело перестаёт принадлежать ей. — Да, Элоиза. Кончи для меня. Вкусно… чёрт возьми, как вкусно… Не останавливается. Замедляется, когда последние судороги проходят. Переходит на нежные успокаивающие поцелуи. Поднимает голову. Мокрый, тяжело дышащий. В глазах не просто удовлетворение, а что-то безымянное. Благоговение? Слишком сильное слово. Но близко. Смотрит как на чудо, и этот взгляд страшнее осуждения — к осуждению она готова, а к тому, чтобы её видели вот так, нет. Она смотрит в ответ затуманенным взглядом, широко раскрытыми глазами. Дышит открытым ртом. Не может говорить. Не может даже моргнуть. Филипп медленно скользит по её телу, оставляя влажную дорожку поцелуев: живот, грудь, шея, подбородок. Останавливается у губ. Не целует. Смотрит. — Что? — спрашивает хрипло, убирая влажную прядь с её лица. — Почему ты так смотришь? Он замирает. Его сердце колотится — она слышит. Или это её. Она не понимает. Сердце бьётся где-то между ними. — Скажи что-нибудь, — просит он тихо. В глазах — уязвимость. — Что было хорошо. Или что я перестарался. Или что хочешь, чтобы я ушёл. Только не молчи. Элоиза не говорит. Просто обнимает его, притягивает, утыкается лицом в шею. Туда, где можно спрятаться от всего произошедшего. Он замирает. А потом его руки смыкаются вокруг неё крепко, почти отчаянно, будто он боится, что это всё временно. — Элоиза, — выдыхает он её имя куда-то в волосы. В одном слове всё: удивление, благодарность, страх и что-то ещё, чему он сам, кажется, не рад. Филипп гладит её по спине. Лицо прячет в изгибе её шеи. Его дыхание постепенно выравнивается. Сердце перестаёт колотиться как бешеное. Она чувствует это под своей ладонью, прижатой к его груди. — Я не заслуживаю тебя, — бормочет он тихо, почти неслышно. — Ни одной минуты из того, что ты мне даёшь. Он замолкает. Прижимается плотнее. Его самоуничижение раздражает её. Она не хочет быть пьедесталом для его вины. Не хочет быть наградой за страдание. Она хочет быть рядом. Просто рядом. Элоиза поднимает к нему лицо, целует в губы. Он отвечает сразу, но по-другому — медленно, почти робко, губы двигаются мягко. Руки всё ещё на её спине: прижимают, не отпускают. Когда она отрывается, он смотрит на неё растерянно, с чем-то близким к тихому осторожному счастью. — Ты… — начинает он. Останавливается. Сглатывает. — Ты целуешь меня так, словно я тебе не безразличен. Его большой палец проводит по её скуле. Изучает контур лица. — Это опасно, Элоиза. Очень опасно. Потому что я могу привыкнуть. А когда ты уедешь… Он замолкает. Но она слышит то, что он не сказал: «А когда ты уедешь — я снова стану тем человеком, которым был до тебя». Элоиза хмурится. — Ну, разумеется, не безразличен, — говорит она. — Вообще-то обычно я не… делаю этого. Смеётся над абсурдностью. — А если бы я делала это — ворвалась бы к тебе сама. Вчера ночью. Представляет это: она, в ночной сорочке, босиком по коридору, с красными щеками и решимостью в глазах. Представляет, как стучит. Как заходит. Как снова говорит: «Здравствуйте». Но не улыбается снова. Смеётся. — Ты бы ворвалась ко мне, — повторяет Филипп. Его пальцы скользят по её плечу, спускаются по руке, переплетаются с её пальцами. — Значит, я не ошибся. Вчера. Когда вошёл без стука. — Он подносит её руку к губам, целует костяшки. — Ты действительно хотела меня. Не просто позволила. Хотела. Замолкает. Смотрит на их переплетённые пальцы. В глазах борьба. — Элоиза, — говорит он наконец. — Я не знаю, что будет завтра. И послезавтра. Я даже не знаю, что будет через час. Но я знаю одно: я не хочу, чтобы это заканчивалось. Не хочу, чтобы ты уезжала. Сжимает её пальцы. — Останься. Ещё на день. На два. На сколько сможешь. Просто… останься. — Да, хорошо, — говорит Элоиза легко, почти беспечно, но голос звучит чуть громче, чем нужно. Смотрит не в глаза, а на руку, держащую пальцы. В голове нет ответов, только быстрые, прыгающие вопросы, как всегда, когда она пытается осмыслить то, что произошло не в книге, а в жизни. В книгах проще: там всё написано. Здесь она не знает, что делать с тем, что чувствует. Единственное, что знает наверняка: не хочет уходить прямо сейчас. — Я не знала, что я хотела, — признаётся она. — Я ведь… невежественна в этих вопросах. Не по своей вине! — добавляет быстро, почти оправдываясь: а вдруг он подумает, что она играла. — То есть я заметила тебя на похоронах. Ну и как не заметить? Она чуть улыбается. — И, наверное, не стала прятать, что заметила. Я смотрела. Она сделала это. Она нарушила правила первой. Она начала. Щёки слегка краснеют. — И да, продолжала смотреть. Прямо на церемонии. — Она рассматривает его лицо, линию подбородка, шрам над ключицей. — И ты поэтому пришёл? Потому что я смотрела? Она задаёт вопрос как научную гипотезу, но внутри кипит напряжение. Был ли её взгляд сигналом? Является ли внимание приглашением? Подала ли она знак, даже не зная об этом? — То есть это какой-то знак между мужчинами и женщинами? Когда они… хотят чего-то? И я случайно его подала? Филипп слушает её. На его лице смесь изумления, нежности и горького веселья. Когда она замолкает, он притягивает её ближе, целуя в висок. — Ты… — выдыхает. Мотает головой. — Ты даже не представляешь, какая ты… удивительная. Отстраняется. Берёт её щёки в ладони. Большие пальцы гладят скулы. — Да. Ты подала знак. Самый лучший, какой только можно было подать. — Его голос становится тише. Почти шёпотом. — Потому что ты смотрела на меня. Не на вдовца. Не на отца чужих детей. Не на хозяина Ромни-Холла. А на меня. Филиппа. Он усмехается. — И улыбнулась. Сказала «здравствуйте» на чёртовых похоронах. — Он качает головой. — Я думал, мне показалось. Что я схожу с ума от одиночества. А потом, ночью, пошёл за бренди, увидел свет в этой комнате… и понял, что это мой шанс… Элоиза фыркает, игриво кусает его за линию челюсти — не сильно, но достаточно, чтобы почувствовать напряжение кожи под зубами. — Я приехала на похороны, чтобы доказать младшей сестре, что я не эгоистка. Что умею сочувствовать. А вместо этого… соблазнила вдовца. Филипп запрокидывает голову и смеётся. Этот смех — не такой, как вчера: без надрыва, без хрипотцы от бренди. Просто смех. — Боже, Элоиза, — выдыхает он, всё ещё улыбаясь. — Ты приехала доказать, что не эгоистка… а сделала самый эгоистичный поступок в своей жизни. — Он целует её в нос. — И сделала счастливыми нас обоих. Его слова смывают весь стыд. Рядом с ним то, что они сделали, — не грех и не падение. Просто жизнь. Он ложится на спину, увлекает её за собой, укладывает себе на грудь. Его рука гладит её спину, пальцы перебирают волосы. — Знаешь, что в этом самое смешное? — спрашивает он тихо. — Я пришёл не за этим. Я пришёл… не знаю. Просто потеряться. Не думать о завтрашнем дне. О детях. О доме. О том, как я должен себя вести. Хотел стать никем. Хоть на одну ночь. — Он сжимает её чуть сильнее. — А нашёл тебя. Замолкает. Смотрит в потолок. Поворачивает голову, целует её в макушку, задерживает губы. — Твоя сестра будет считать тебя эгоисткой? — спрашивает вдруг. — Если узнает? — Да, — отвечает Элоиза. — Это лишь окончательно убедит её в том, что я именно такая, какой она меня считает. Гиацинта была бы в восторге от такой иронии. Элоиза приехала доказывать, что она не эгоистка, а в итоге сделала ровно то, что хотела сама. Но сейчас, слушая биение его сердца под ухом, совершенно всё равно, что подумает сестра. Она смотрит на него, на его губы. Потом тянется через него к графину с водой. Хочет дать ему попить. Филипп следит за ней взглядом: за тем, как напрягаются мышцы её спины, как колышется грудь, как она сосредоточенно хмурится, пытаясь достать стакан. Его руки ложатся на её талию, поддерживают, не позволяют потерять равновесие. — Эгоистка, — бормочет он, принимая стакан. — Которая поит водой своего любовника. Ужасная женщина. Делает глоток. Не сводит с неё глаз. Протягивает стакан обратно. Предлагает ей. Она пьёт. Вода стекает по подбородку. Он не говорит. Просто смотрит. Когда она заканчивает, он забирает стакан, ставит на столик. Снова притягивает её к себе, накрывает одеялом. — Если она спросит, — добавляет он тихо, — скажи, что это я тебя соблазнил. Воспользовался ситуацией. Обесчестил. Что угодно. Целует её в висок. — Я выдержу. А твоя репутация… она должна остаться чистой. Элоиза хмурится. Она не хочет прятаться за его спиной. Не хочет, чтобы он становился злодеем ради неё. Она не та, кого защищают. Она та, кто выбирает. И она выбрала. — Она об этом не спросит. Ей такое даже в голову не придёт. Она верит, что леди — украшение. Ставит себя на полку, улыбается гостям, руководит слугами и считает это жизнью. А всё, что за пределами этой полки… для неё просто не существует. Она цепляется за одно слово, произнесённое им. Повторяет его про себя. «Любовник». — Любовник, — произносит она вслух. — Мой любовник. Смотрит на него: на его широкие плечи, на шрам над сердцем, на этот взгляд. — У меня есть любовник, — говорит она и смеётся. Странно, как быстро всё изменилось. Как легко «Элоиза Бриджертон, старая дева по выбору» превратилась в ту, кто может сказать это вслух и не покраснеть. Годы в клетке чужих ожиданий — и одно слово её открывает. Она — женщина с тайной. И эта тайна — её. Она гладит его грудь, водит пальцем по шраму над сердцем. — А я… твоя любовница. Я! Это нелепо. — Любовник, — повторяет Филипп. — Да. Твой любовник. Он накрывает её руку своей, останавливает. — И это не нелепо. Это… правильно. Он приподнимается на локте. — Ты думаешь, любовницы должны быть другими? Опытными? Циничными? — качает головой. — Нет. Любовница — это женщина, которую мужчина хочет. К которой тянется. С которой забывает о времени. О смерти. О себе. Его палец проводит по её нижней губе. — И ты — именно такая. Моя. На одну ночь. На две. На столько, сколько у нас есть. Это определение ей нравится больше — не статус, не роль, а просто «его». Элоиза слегка отстраняется, смотрит подозрительно. Пальцы впиваются в его грудь. — Ты много знаешь о любовницах… — говорит она. — Это потому что у тебя их… много? Ревность вспыхивает неожиданно. Она знает, что у него была жена. Но мысль о других женщинах вызывает тошноту. Она хочет быть единственной, даже если это временно. Филипп замирает. Смотрит на неё. И она понимает: он знает. Знает, что она ревнует. Что она — та, которая час назад не знала, как называется то, что между ними, теперь требует исключительности. Но вместо насмешки в его глазах — понимание. — Нет, — говорит он. — Ни одной. Никогда. Берёт её руку, сжимает, подносит к губам, целует костяшки. — Я женился в двадцать три. На женщине, которую едва знал. Потому что так было надо. Потому что она носила детей моего брата. — Его голос становится жёстче. — Следующие годы я учился быть мужем. Отцом… Тенью. Его прошлое было обязанностью, а не выбором. Это объясняет его осторожность. Он не привык желать, он привык исполнять долг. Он целует её пальцы снова. — У меня не было любовниц, Элоиза. Не потому что я святой. А потому что я не хотел. А когда захотел… — он смотрит ей в глаза. — Я пришёл к тебе. И ни о чём не жалею. Она не была «одной из». Она была первой, единственной, той, кого он выбрал. Но лицо Элоиза держит: брови слегка сведены, губы поджаты. Не хочет выглядеть слишком довольной. — Хорошо, — говорит она нарочито высокомерно. — Принято к сведению. И наклоняется к нему, целует нагло, с языком, с требованием, с намёком на власть: «Ты мой. Только мой. И не смей забывать об этом». Он стонет ей в рот. Звук вырывается из самой глубины груди, отзывается между ними. Его руки смыкаются на её талии, притягивают, прижимают к себе. И она видит: он не сопротивляется. Он принимает. И впервые она понимает: быть нужным — это что-то, что он, кажется, давно забыл. Когда она отрывается, он тяжело дышит. Глаза затуманены. — Чёрт, — выдыхает он хрипло. — Если ты будешь целовать меня так каждый раз, когда ревнуешь, я начну провоцировать тебя специально. Элоиза хмурит брови. Шлёпает его по груди. С достоинством. — Только попробуй. Филипп ловит её ладонь, прижимает к своей груди, где сердце всё ещё бьётся слишком быстро. — Не попробую, — говорит он тихо. — Обещаю. Его большой палец скользит по её запястью. Гладит. — Ты единственная, Элоиза. На всё время, что ты здесь. А когда уедешь… — он замолкает. Смотрит куда-то мимо неё. — Тогда посмотрим. Но пока ты в Ромни-Холле… я твой. Весь. Без остатка. Элоиза фыркает тихо. Она не в своём уме, но в его постели. И, кажется, в его жизни. Хотя бы на время. Молчание между ними становится теплее. Филипп переплетает их пальцы, нарушая тишину не словом, а жестом. — Так что командуй, маленькая леди. Что дальше? Она трётся носом о его нос. — Ну… теперь мы должны спасти твою жизнь, — говорит она серьёзным тоном. — Если Колин узнает, он запаникует. Позовёт Энтони. Энтони позовёт Бенедикта. И они примчатся сюда все трое, размахивая шпагами и семейной честью. За ними, конечно, увяжется Грегори — просто чтобы не отставать. И тебя убьют. Наверное, дважды. Для надёжности. Филипп замирает. Смотрит на неё и вдруг смеётся. — Спасти мою жизнь, — повторяет он. — Значит, ты решила, что я того стою. Притягивает её ближе, укладывает голову себе на плечо. — И что ты предлагаешь? — спрашивает он. — Сделать вид, что между нами ничего не было? Голос ровный, но в нём — напряжение. Элоиза замирает. Её пальцы перестают вычерчивать узоры на его груди. Просто лежат. — Ну всё зависит от тебя, Филипп. Что ты хочешь? Он молчит долгую минуту. — Я хочу, — начинает он тихо, — чтобы ты не уезжала. Совсем. Или чтобы уехала прямо сейчас. Потому что этот промежуток между… — замолкает. — Между надеждой и отчаянием — он убивает. Поворачивает голову, целует её в макушку. — Но я не могу просить тебя остаться. У тебя семья. Жизнь. Репутация. А у меня — двое детей. Долги. Дом, который разваливается. — Голос становится горьким. — И тело, которое теперь помнит только тебя. Сжимает её в объятиях. — Так что я хочу того же, что и ты. Чего бы ты ни захотела. Если захочешь забыть эту ночь — я сделаю вид, что ничего не было. Если захочешь продолжить… — он замолкает. — Я буду ждать. Писать письма. Приезжать в Лондон. Всё, что скажешь. Элоиза расслабляется полностью. Больше нет ни напряжения в шее, ни ложной дерзости, ни игры. Она поднимает к нему лицо. — Хорошо. То есть я не хочу забывать. Я хочу всё. Кроме забывания. Филипп закрывает глаза. На лице — смесь боли, надежды и чего-то глубокого. — Элоиза, — выдыхает он одними губами. — Ты даже не представляешь, что ты сейчас сказала. Прижимает её к себе сильно. Его пальцы зарываются в её волосы. Лицо утопает в них. — Хорошо, — говорит он спокойнее, увереннее. — Значит, не забываем. Значит, пишем письма. Значит, ждём. Он отстраняется, заглядывает ей в лицо. — А пока ты здесь… я покажу тебе Ромни-Холл. Сад. Теплицу. Детей, если захочешь. — Голос становится чуть твёрже, почти деловым. Но в глазах — мольба. — Всё, что захочешь. Только не прячься. И не жалей. Договорились? Элоиза кивает не сразу. Сначала смотрит ему в глаза: проверяет, оценивает, ищет ложь. Находит только честное, незамаскированное напряжение. Потом кивает. Один раз. И целует его, языком скользит по губам, не вторгаясь, а предлагая. Он отвечает, и его ладонь гладит её спину: по позвоночнику, к ягодицам, обратно. Без спешки, без жадности. Когда они отрываются, за окном уже светло. Серый рассвет сменился утром. Где-то внизу — голоса, шаги, звон посуды. Слуги начали день. Ночь закончилась. Филипп проводит большим пальцем по её губе. Улыбается уголком рта. — Значит, договорились, — говорит он тихо. — А теперь… тебе нужно одеться. Скоро завтрак. И твой брат с его женой наверняка захотят составить тебе компанию. Он садится на край кровати, потягивается. Мышцы на спине перекатываются под кожей. В его взгляде через плечо что-то тёплое, не просто доброта, а то, чего она раньше не видела. — Не бойся, — добавляет он мягко. — Я придумаю, как нам быть. Просто… доверься мне. Хотя бы немного. Элоиза садится. Хмурится. Просто от привычки — маскировать смущение под недовольством. — Разумеется, я доверяю тебе, — говорит она. — Как ещё я могла позволить тебе… всякое? Краснеет. Щёки горят от собственных слов, от того, как глупо это звучит. «Всякое» — слишком простое слово для того, что было. Но другого пока нет. Он смотрит на её покрасневшие щёки, на этот хмурый лоб, на попытку говорить легко и выглядеть уверенно. — Всякое, — повторяет он. Усмехается. — Да, всякое. Он наклоняется и быстро целует её в лоб почти по-отечески, но так нежно, что её плечи сами опускаются. — Тогда не передумай, — говорит он тихо, вставая с кровати. — Доверие — штука хрупкая. Я постараюсь его не разбить. Поднимает с пола рубашку, натягивает, не застёгивает. Подходит к двери. Останавливается. Оборачивается. — Завтрак через час. У тебя есть время привести себя в порядок. Его взгляд скользит по её телу — обнажённому, без одеяла. Замирает на груди, на следах его зубов. Темнеет. — Если, конечно, ты не захочешь остаться в постели. Тогда я принесу еду сюда. Филипп опирается плечом о косяк: расслабленный, опасный, красивый в этом утреннем свете. Предложение остаться — это искушение, которому Элоиза должна противостоять ради их общей цели. Она фыркает. — Тогда Колин точно услышит. Не то чтобы я не хотела его шокировать. Я бы с удовольствием. Но пусть это будет… потом. Как-нибудь. После всего. Она делает паузу. Изображает светский тон, жеманно прижимая руку к груди: — «Колин, дорогой, помнишь те похороны? Да, те самые. Я тогда пала. Пала глубоко, брат. С кем? Со своим мужем». Слово вылетает раньше, чем она успевает его поймать. «Мужем». Она назвала его мужем. Внутренне замирает, ожидая, что лицо зальётся жаром, что голос дрогнет, что придётся как-то выкручиваться, объяснять, оправдываться. Но Филипп даже не моргает. Он запрокидывает голову и смеётся громко, раскатисто. И Элоиза расслабляется. Не потому что он не заметил. А потому что заметил и не придал этому значения. Слово повисло в воздухе, но не стало ловушкой. Стало просто… правдой, которую пока не нужно озвучивать всерьёз. Она продолжает, уже без запинки, с прежней наигранной лёгкостью: — «То есть на тот момент он ещё не был моим мужем, но пала я именно с ним. И, знаешь, совсем не жалею». Филипп вытирает глаза. — Боже, Элоиза. Ты невозможна. Возвращается к кровати, садится на край, наклоняется к ней. Пальцы касаются её подбородка, приподнимают лицо. — «Я тогда пала», — цитирует он, всё ещё улыбаясь. — Ты хоть понимаешь, как это звучит? Как признание в великом грехопадении. Большой палец проводит по её нижней губе. — А на самом деле… ты просто выбрала меня. Пьяного. Грубого. Неумелого. И падать совсем не собиралась. Ты летела. Со мной. Целует её в уголок губ. — Но давай отложим твои светские шоки на потом. Сейчас — завтрак. И чтобы твой брат ничего не заподозрил, тебе нужно выглядеть так, будто ты спала одна. Справишься? Элоиза закатывает глаза. — Я умею быть хитрой, — врёт она. Её актёрские способности почти отсутствуют, но она готова попробовать. Филипп усмехается. Смотрит на неё, на этот жест, на эту напускную уверенность, которую она сама не чувствует. — Конечно, умеешь, — соглашается он. — Ты же та, кто на похоронах улыбнулась вдовцу и сказала «здравствуйте». Встаёт, поправляет рубашку, направляется к двери. На пороге оборачивается. В его взгляде — что-то тёплое, почти нежное. Мелькает. Исчезает. Но она успевает увидеть. — Увидимся за завтраком, мисс Бриджертон, — говорит он. — Постарайтесь не покраснеть, когда увидите меня. Хотя… нет. Не старайтесь. Мне нравится, когда вы краснеете. Выходит в коридор. Тихо притворяет дверь. Оставляет её одну. Комната в беспорядке: сбитое одеяло, разбросанная одежда, полотенце на полу. Следы ночи повсюду. На подушке его запах: табак, древесина, чуть бренди. Элоиза лежит. Смотрит в потолок. Щёки горят. Она не может сдержать улыбку. Впервые за долгое время ей не хочется взять книгу и спрятаться за цитатой. Ей хочется просто лежать здесь. С его запахом на подушке. И смотреть, как свет ползёт по потолку.