Глава 29

Влас

— Что? — спрашиваю, прижимая телефон ухом к плечу. Наверное, выходит резковато, просто мне сейчас не очень удобно болтать: я десять секунд назад закрыл крышку ноута, а вместе с ней и свои ежевечерние задачи по СММ, и две секунды назад, на бегу запихивая кроссы в сумку, вылетел из комнаты, чтобы не опоздать на тренировку. Только я уже критическое количество раз за последнее время, зашиваясь в делах, опрокидывал маму со звонками. — Извини. Привет. Я просто спешу. — Влас, ты что устроил? — спрашивает мама сходу. Не понял. Где я успел накосячить? На мгновение от упавшей в голову дурной мысли, будто Антон пошел ва-банк, слил в сеть нашу переписку, и это каким-то образом дошло до матери, бросает в холодную испарину. Но я тут же себя одергиваю. Нет. Подставить меня для Антона означает ударить и по собственной драгоценной шкурке, он тупо на такое не пойдет. Дело в чем-то другом. Но в чем? — Можно, — пыхчу, перескакивая по две ступеньки за раз, — конкретнее? — Мне звонил Боря… — начинает мама, и я чуть не оступаюсь. В смысле, чтобы Боря сам добровольно позвонил матери, должна быть веская причина. Ага. Например, я. Мама негодующе продолжает, подтверждая мои подозрения: — ...и он спрашивал, достаточно ли мы тебе денег присылаем с Владом. Притормаживаю у турникета, прикладывая пропуск. Почему-то сперва я думаю, нервно усмехаясь собственной мысли, не о том, что это, очевидно, попадос, а о том, что мудак из бывшей компании Геры тоже Влад. Надо сказать кому-нибудь, чтобы не называл так своего сына. — Я, мягко говоря, была возмущена, — ворчит мама, пока я потихоньку протискиваюсь через турникет под безучастным взглядом охранника. — Высказала Борису все, что думаю о его намеках, ты же учишься еще! И живешь не где-нибудь в Угрюмово-Кукуево, а в Москве. Но я же действительно не знала, о каких суммах речь. Вот пошла и спросила Влада, сколько он тебе прислал в начале месяца… О, блядь, нет. Застываю как вкопанный на общажном крыльце, зажмурившись и пальцы скрестив, изо всех сил надеясь на спасительный авось. Лишь бы Влад напиздел, лишь бы… — И тут выясняется, что ни о каких суммах вообще не идет речи! — выдает мама на повышенных. — Потому что ты ничего не просил с начала года, а он ничего и не присылал! Влас! — М? — уточняю, понимая, что поздно прикидываться китайским чайником. — Ты на что живешь? — я думал, мама продолжит кричать, но она прибегает к тактике похуже: переходит на горько-серьезный тон. — На что ты ешь и одеваешься, ты на что в кино ходишь?.. Кино в списке базовых потребностей заставляет нервно улыбнуться. И наверное, мама слышит эту дурацкую улыбку в моем голосе, когда говорю: — Да ма, все окей, у меня есть деньги… Потому что в трубке раздается очень тяжелый вздох. — Откуда? — спрашивает она вкрадчиво. — Работаю… — сейчас не время посвящать ее в тонкости СММ. А раньше я не говорил, потому что догадывался о возможной реакции. — Ты на втором курсе! — взрывается мама тут же. Вот именно об этой. — Какое еще «работаю»? — Ну, подработка скорее. Она не мешает учебе, вообще по специальности, как практика, но за деньги, — пытаюсь убедить ее, хотя это немного бесполезно, когда она занимает позицию «Я права, Влас неправ» увереннее, чем боксер на ринге. — В свободное время. На все хватает, мне не нужны переводы Влада. Если он что-то пришлет, я пришлю обратно, — мама в курсе, что упрямством я пошел в нее, так что, надеюсь, в последнем заявлении она не сомневается. — Не волнуйся, пожалуйста. Слушай, я опаздываю на трени… — Я все сказала Боре, — перебивает мама. — Зачем? — спрашиваю севшим голосом. — Если меня ты слушать не хочешь, — объясняет мама невинно, и теперь уже я слышу ее коварную улыбку, — то его послушаешь как миленький. — И когда ты ему сказала? — уточняю, хотя вибрация второго входящего в ухо красноречиво подсказывает, что не отходя от кассы. — Вот только что! — Ага. Он мне звонит, — подтверждаю, отняв на секунду телефон от уха и увидев номер, начинающийся на плюс-тридцать-четыре. Мы с ним обычно по роумингу не треплемся, только по сети, но сегодня ведь все идет не как обычно. — Ма, потом тебе перезвоню. Прости, пока… Трубку от Бори не беру. Чувствую по вибрации в кармане пуховика, что он звонит во второй и в третий раз, пока я чешу к универу через припорошенный снегом парк, накрытый густой вечерней темнотой. Не знаю, что он собирается мне сказать, вряд ли прямо отчитывать, хотя и этого исключать не стоит… но я в любом случае еще не придумал достойный ответ. Знаю только, что точно опоздаю, если задержусь еще хотя бы на пять минут. Не хочу оправдываться перед тренером, показывать какую-то необязательность. Я и так с фингалом и на всякий налепил тейпы на побитое позавчера колено. А если тренер вдобавок ко всему решит, что я и матч могу отодвинуть из-за решения «семейно-финансовых вопросов», можно сразу забыть о месте в основном составе. Гера ждет на диванчике в холле универа. Увидев меня, он захлопывает крышку ноутбука, сует его в сумку и подрывается навстречу. Наверное, чтобы не тратить время впустую, занимался прямо здесь своим переводом. — Я же говорил, — переобуваясь в кроссы, напоминаю исключительно для очистки совести, потому что упрямством Герман Туров, очевидно, превзошел нас с мамой обоих, — что необязательно меня провожать. — Необязательно, — подтверждает Гера невозмутимо и первым сворачивает на лестницу. Закатываю глаза и плетусь за ним следом. Он доводит меня до зала, и в темноте пустого коридора я сжимаю его теплый бицепс под закатанным рукавом футболки. — Что такое? — вскидывается Гера, оборачиваясь на меня с таким беспокойством, что я не выдерживаю и саркастически откликаюсь: — Печень прихватило. Сам по себе он не параноик, но в том, что касается моего недавно расквашенного ебала… Я всего лишь хотел побыть с ним наедине лишнюю минуту. За дверью зала слышатся редкие удары мячей об пол и больше ничего. Моя бывшая команда заканчивает тренировку впритык к нашей в абсолютном молчании. — Я думал, — фыркает Гера, расслабляясь и делая шаг навстречу, — это будет на корпорате в пятницу. — Черт, — морщусь, — точно. Я согласился пойти на предновогоднюю тусовку компании, соцсетями которой занимаюсь, на прошлой неделе, еще до фингала. К приглашению прилагалась проходка «Плюс один». Гера сразу отмахнулся, да и будем честны, Дэвид убил бы меня, если бы я не взял его с собой. Я работаю на небольшую «дочку» компании, но корпорат-то общий, так что у Дэвида будет возможность между закусками, горячим и анонсированным салютом пособирать контактов в копилку. Главное нам с ним не нажраться и не засветиться в карусели «Самые стыдные фотки уходящего 2017». Гера заранее переименовал себя у меня в телефоне на «Караоке. Такси. МЧС. Шаурма». «Это еще зачем?» — спросил Дэвид вчера. «Он прикидывает, кого мы будем пытаться вызвать после пары бутылок игристого, — объяснил я за Геру, который увлеченно сдувал конспект по пропущенной теорпрактике из тетради однокурсницы. — Предлагаю добавить в список стриптизеров». «Я думал, — вставил Гера с полуулыбкой, — это к пункту МЧС». «Точно, медсестричкой ты уже был», — ехидно прокомментировал я. Лида, ткнув меня пилкой для ногтей в бок, ворчливо попросила: «Держите свои грязные фантазии при себе». И так точно, похоже, передала мысли Дэвида, что тот закрыл рот, ничего не сказав. Теперь мысли заняты чем угодно, но не корпоративом. — Передумал? — уточняет Гера, возвращая меня к пустому темному коридору. — Да нет, просто… — осекаюсь, решая, что расскажу ему сказку «Все тайное становится явным» после тренировки. Потому что слышу, как ребята из универской сборной начинают собирать мячи обратно в корзину. — Не передумал. Подтянув Геру ближе, поднимаюсь на носках и быстро целую мягкие упругие губы. Гера едва успевает чмокнуть в ответ: слишком удивлен, что я делаю это не где-то за углом, убедившись, что точно-точно никого нет вокруг. Но от одного короткого раза в темноте вне зоны видимости из зала ничего не будет. Эта безобидная дерзость определенно стоит Гериной улыбки. Мы заходим в зал вместе. Хотел бы сказать, что не особо нервничаю из-за долгого вопросительного взгляда бывшего тренера, который собирает бумаги в файл у скамьи. Или из-за выражения лиц и тычков «Видел, кто?», которыми обмениваются мои прежние сокомандники, подтягиваясь из раздевалки на выход. Знал, что сегодня мы столкнемся нос к носу, что в принципе встречи не избежать. Но я все равно, блядь, места себе не нахожу у стенки с информационным стендом, потому что кожей чувствую всеобщее внимание, даже когда поворачиваюсь пожать руку подоспевшему Догалеву, представляю их с Герой друг другу и слушаю жалобы на вечерние пробки. Гера провожает плетущегося в хвосте Антона пристальным холодным прищуром, и я невольно тоже палю в ту сторону. У него под глазом красуется свежий фингал. Догалев, проследив за направлением наших взглядов, уточняет весело: — Вы что, из одного замеса? А ведь он не догадывается, как близок к правде. Только я не думал, что Ярик успел и Антону лицо разрисовать. Вот, блядь, неугомонный. То ли он решил, что это несправедливо — оставлять Антона без сливы, раз мне въебал ни за что. То ли, как обычно, ничего не решал, а просто дал волю эмоциям и кулакам. Самого Ярика я среди уходивших не видел, и это здорово так напрягает. Мне казалось, что раз он вчера не подошел ко мне в универе, то… не знаю, заболел, отсутствовал по семейным обстоятельствам? Потому что я на сто процентов уверен был, что за Яриком, если он только не валяется дома с температурой, не заржавеет все выяснить до конца. Но с Антоном-то он где-то пересекся. Надеюсь, Ярик не бросил команду, хлопнув им дверью, как грозился. Уж очень недовольно смотрит в мою сторону бывший тренер. Зато мой нынешний, войдя в двери зала и заметив нас с Догалевым, громко интересуется: — Каменский, Догалев. Почему еще не в форме?! Глаза бывшего тренера распахиваются шире. Он так медленно, оглядываясь, выходит из зала, освобождая нам рабочее пространство, будто надеется, что ему послышалось и требование сейчас же переодеться относилось не ко мне. Ой, епт, ну он же не думал, что единственный, под крылом у кого я буду заниматься волейболом? Это Олегу, Ярику и остальным можно с высоты своего сраного авторитета скормить байку, будто я бросил спорт. Но он-то знает лучше остальных, как я хотел играть. — Ты же не пойдешь за Антоном? — переключаясь за секунду, спрашиваю у Геры почти умоляюще, когда Догалев убегает к раздевалке. — Много чести, — бормочет Гера, сжимая и разжимая кулак. Но, заметив, что я не спешу за Догалевым, вздыхает и успокаивающе произносит: — Да не пойду, не пойду… Занимайся. Я в холле буду. Главу надо добить. Первую половину тренировки я бегаю как на измене. Из-за неожиданного фингала у Антона под глазом, обсуждения моей персоны, которое точно завязалось за дверями зала, как только пацаны вышли. Звонков Бори, палева перед матерью, что обхожусь без бабок из дома. Буду педалировать тему самостоятельности и гордости, раз уж решение надо как-то объяснить, не упоминая, что я боюсь остаться должником Влада к окончанию универа. Потому что тогда мать поссорится с ним вдрызг, а она достаточно в жизни сделала ради меня, чтобы до сих пор выбирать между мной и мужиком. Хотя со мной Влад тот еще мудила, ее-то он на руках носит. Они бесконечно сосутся и милуются, когда я приезжаю домой. Мама Влада любит не только за бабки. Ну ладно, может, за бабки еще больше, но все же чувства у нее есть, я с детства научился определять, кто из маминых увлечений наш запасной аэродром, а на кого она смотрит, как на любимый апельсиновый мармелад. Уж перетерплю, что не нравлюсь отчиму. В конце концов, я в полшаге от того, чтобы какое-то другое место назвать своим домом, освободив маму от необходимости вечно оглядываться на мой комфорт. Боря — другой вопрос. Он за маму в напряге оставался, когда у мамы был период неопределенности между ним и Владом, и только с его появлением, убедившись, что у нас снова стабильно, расслабился и согласился на переезд в Испанию. Но за меня он беспокоиться не переставал. Что перед командой, что перед Борей — скрывать до бесконечности я бы не смог, правда? После разминки кое-как перестраиваю мысли на рабочий лад. Стараюсь выложиться по полной, демонстрируя тренеру, себе и ребятам, что тейпы на колене мне нужны исключительно для перестраховки, а фингал вообще игре не мешает. Тренер мной вроде как остается доволен. Мы с ним и Кружковым долго после тренировки обсуждаем мое назначение в основной состав. Кружков кивает и говорит, что в любом случае хочет поберечь себя после травмы и с удовольствием посмотрит на мою игру через неделю. А потом тренер собирает нас всех, повторяет базу про технику безопасности, расписание… и наших соперников. — Вы вот не видели, а я раньше пришел и заглянул, как играют, — говорит он, и у меня екает в груди. Тренер не в первый раз говорит про противников на грядущий матч, но в этот раз куда конкретнее: видимо, наконец кончилась «неразбериха» с турнирной сеткой. Нас обещали предупредить минимум за неделю, а я все думал, какая разница, кто это будет? Примерно те же команды, против которых я уже выходил в прошлом году. Местные районные, местные универские. Только мне в голову почему-то не приходило, а мне казалось до этого момента, что моя голова достаточно, блядь, умная… что шанс сыграть против команды Антона нихуя не призрачный. Тренер предупреждает: — Сильные ребята. Блоки у сетки — их короночка. Надо, как сегодня, дополнительно отработать блок-ауты. И в целом не расслабляться с нападением. Услышали? — Да! — кричу вместе с остальными, выдавливая всю уверенность, которая есть, в голос. Интересно, а Ярик, Антон и остальные из универских уже в курсе? Что будут играть против «тех самых, арендующих зал», среди которых теперь числюсь и я? У меня смешанные чувства на этот счет. Надрать зад Антону на площадке? Если получится, я буду на седьмом, сука, небе от счастья! Но как все карты накануне матча престижа раскрывать перед Яриком? Не собираюсь давать Антону больше никаких шансов на гнилые оправдания, но Ярик и без правды уже где-то нашел повод набить Антону ебало. Сложно предугадать, в какую степь его крышу унесет от информации про подкуп. Универские сыпятся и без моей помощи. И меня рвет от разнонаправленных порывов. От жажды, сука, справедливости здесь и сейчас, и нежелания лишать и себя, и свою новую команду нормальной, на равных, последней в сезоне игры. Переодевшись и попрощавшись с парнями, я на всех парусах лечу в холл. Пересекаюсь с Герой на середине лестницы, потому что он идет меня встречать. И тут же скороговоркой вываливаю на него все. — Ага. Лучинский сказал, что вы играете друг против друга на следующей неделе. Команда, с которой их ставили, снялась, — откликается Гера хмуро, выслушав меня, и прислоняется к перилам. Перехватив мой взгляд, спешит пояснить: — Я к нему не подходил. Он сам. Если что, это его не Ярик разукрасил. Ярик свалился с отравлением. Это батя Лучинского. — Чего? — у меня в башке рассыпаются, как карточный домик, все теории заговоров насчет бешенства Ярика. А я-то уже надумал! — В смысле отец? — тот самый, который Антошу в попу целует? Я смотрю на Геру удивленно, пытаясь переварить информацию. — А тебе он в честь чего сказал? Ты что… подлил Антону сыворотку правды? — Ну… — Гера отводит взгляд. — Ты припер его к стенке! — не спрашиваю даже, ведь у него на лице все написано. — Повторюсь, он сам ко мне подошел, так что это он себя мной добровольно, догадываясь о последствиях, припер к стенке, — бормочет Гера в свое оправдание, рассматривая ногти. — А я просто уточнял… Но больше, если тебе интересно, он ничего не сказал. Сказал только, что батя его уроет, если они не возьмут этот матч. — Очень ему сочувствую, — произношу ядовито. Надо было раньше думать, что батя платит из кармана за место сыночки-корзиночки не для того, чтобы смотреть, как его разматывают на площадке. Но я даже не подозревал, что батя Антона приехал в Москву. И что руку на него способен поднять. Не такой справедливости я хотел. — Что думаешь? — спрашивает Гера серьезно. — Если бы я знал… — бормочу и достаю из кармана вибрирующий телефон. Снова звонит Боря. Надо ответить.