андрогин vs эфемерность

Первое марта . Первый курс, кафедра дизайна костюма. Пак Сонхва вошел в аудиторию тихо, как утренний свет. Бежевый льняной костюм сидел безупречно, пробор разделял волосы с линейной точностью, а подаренная родителями папка из натуральной кожи придавала уверенности. Он чувствовал себя собранным, готовым покорять этот мир. И первое, что он увидел, была макушка огненно-рыжего цвета. Ким Хонджун сидел на подоконнике в кедах, разрисованных маркером, и что-то черкал в потрепанном скетчбуке. Огромная дырявая толстовка с группой «Nirvana», жилетка с нашивками, потёртые цепочки на шее — Сонхва с трудом подавил гримасу. Как можно так относиться к своему образу? Он прошёл к первой парте, аккуратно положил папку. Хонджун проводил его взглядом, хмыкнул и тихо бросил своему соседу по подоконнику: — О, смотри, Дорсиа пришёл. Интересно, у него костюмчик с иголочки? Сосед хихикнул. Сонхва сделал вид, что не услышал, но шея под воротничком залилась краской. На первой же паре по композиции случилась катастрофа. Преподаватель, пожилая профессор с наморщенным от вечного недовольства лбом, дала задание: сделать набросок «Мой внутренний мир». Сонхва вывел тонкими линиями стройный ряд колонн, уходящих в бесконечность. Светотень, идеальная симметрия, лёгкая дымка акварели. Внутренний мир как храм — упорядоченный, прекрасный, но пустой. Хонджун через две парты от него рвал бумагу. Три раза. На четвёртый он схватил уголь и за минуту набросал что-то невообразимое: клубок линий, острых, рваных, которые сплетались в фигуру, одновременно пугающую и завораживающую. Профессор остановилась сначала у Сонхва. — Красиво, — сухо сказала она. — Правильно, но скучно. Где вы сами, молодой человек? У Сонхва дёрнулся глаз. Следом она подошла к Хонджуну и замерла на минуту. — А вот здесь есть боль, есть жизнь. Здесь есть вы, — она повернулась к группе. — Учитесь чувствовать, а не вылизывать картинку. Хонджун, сияя ярко рыжей макушкой, обернулся и поймал взгляд полный ледяного презрения. — Что, Дорсиа, обидно? — одними губами спросил Хонджун. Сонхва медленно закрыл свой альбом. И в этот момент между ними пробежала первая искра. Ненависти. Которая, как известно, лишь оборотная сторона чего-то гораздо более опасного. ♡♡♡ Второй курс выдался богатым на трансформации. Хонджун будто задался целью испытать терпение всех вокруг. Рыжий сменился на неоново-розовый, потом на синий с белыми прядями, затем на пепельно белый с леопардовыми пятнами на висках. Он приходил в рваных колготках под шортами и пайетках на майках, в оверсайз-пиджаках, которые были увешаны тонной булавок и в кожаных, почти лаковых штанах посреди лета. Преподаватели старой закалки охали и хватались за сердце, студенты млели. Его эскизы были такими же — безумными и дерзкими. Сонхва оставался неизменным. Светлые тона, идеальная посадка, классика с современным прочтением. Его хвалили за технику и чувство стиля, но где-то в глазах профессоров всегда мелькало: «Но у Хонджуна есть искра». Он ненавидел это сравнение. Ненавидел, как Хонджун смеётся слишком громко, как разбрасывает свои вещи в мастерской, как смотрит на него — насмешливо, дерзко, будто знает про него что-то, чего не знает никто. Однажды вечером Сонхва задержался в библиотеке. Нужна была книга по конструированию японского кроя. Он нашел её на верхней полке, потянулся... и вместе с книгой на пол полетела целая стопка журналов. Он вздохнул и присел на корточки собирать и замер. Сверху лежал старый номер «Vogue» с разворотом, посвященным авангардной моде конца 80-х. Рваные джинсы, асимметричные пиджаки, безумные принты, наложенные друг на друга. На полях одной страницы шариковой ручкой было приписано: «Фактуры! Смешивать! Шерсть + латекс???» А внизу стояла подпись, которую он видел каждый день на доске объявлений: «KHJ». Хонджун читает Vogue? Интересуется историей костюма? Сонхва аккуратно сложил журналы обратно и ушёл, чувствуя странную пустоту под ложечкой. Он представил, как Хонджун сидит здесь, в тишине, и вдохновенно делает пометки с видом увлечённого человека. В тот же вечер он случайно проходил мимо швейной мастерской и услышал музыку. Хонджун работал один и напевал что-то себе под нос, пританцовывая. Его лицо было абсолютно счастливым. Он не кривлялся, просто был собой. Сонхва смотрел на него сквозь щель в двери и всем телом чувствовал, как внутри поднимается что-то... Зависть? Желание? Тоска по такой же свободе? Он одёрнул свитер и ушёл. В общежитии долго смотрел на себя в зеркало. Идеальный пробор. Чистая кожа. Правильная одежда. За стеклом стоял чужой человек. Хонджун в свою очередь тоже вёл свой счёт. Его бесило в Сонхва всё. Как тот аккуратно складывает вещи, поправляет очки, прежде чем ответить преподавателю. Как у него никогда не торчит нитка из шва. Как он сидит с прямой спиной, даже когда рисует. — Робот, — фыркал Хонджун друзьям. — Запрограммированный на пятерки. Интересно, у него хоть раз в жизни был творческий кризис? Но однажды на втором курсе устроили показ студенческих работ. Сонхва выставил платье из шёлка цвета слоновой кости — простое, элегантное, с невероятно сложным кроем по спине. Хонджун стоял в толпе и не мог оторвать глаз. Модель прошла по подиуму, ткань струилась, и в какой-то момент ему показалось, что он видит воздух. Сонхва поймал движение воздуха и зашил его в платье. — Твою мать, — сорвалось с его губ шёпотом. Он подошёл к Сонхва после показа, пока тот стоял один, скромно принимая поздравления от профессуры. — Неплохо, — бросил Хонджун, криво усмехаясь. — Для начинающего. Сонхва обернулся. В его глазах мелькнула... усталость? — Спасибо, — тихо ответил он. — Твой показ тоже... был запоминающимся. Это можно было расценить как насмешку. Но Хонджун вдруг понял, что Сонхва просто констатирует факт. Внутри что-то дрогнуло. Он резко развернулся и ушел. В своей комнате он содрал с себя пиджак с пайетками, швырнул в угол и уставился в потолок. Ему хотелось плакать. Почему? Потому что чужое платье из слоновой кости было лучше его безумия? Потому что внутри этого «робота» живёт что-то настоящее, глубокое, чего Хонджун, при всей своей внешней свободе, боится в себе даже представить? ♡♡♡ И вот теперь, на третьем курсе, они оказались заперты в одной мастерской поздно вечером. Заперты со своей ненавистью, своим восхищением и своим страхом перед тем, что они видели в другом — собственное отражение. Хонджун видел в Сонхва ту упорядоченность и глубину, которой ему самому так не хватало, чтобы его гениальность перестала быть просто фейерверком и стала чем-то большим. Сонхва же в свою очередь видел в Хонджуне свободу и страсть, которую он сам годами душил в себе под слоем правильности и одобрения старших. Они ненавидят друг друга, потому что каждый — это упрек другому. «Ты мог бы быть таким, как я, если бы не боялся». И каждый боится. Хонджун — тишины, Сонхва — крика. Их тянуло друг к другу с невероятной силой, потому что только рядом с этим раздражающим человеком они чувствовали себя целыми. В мастерской пахло накрахмаленным хлопком и усталостью . На огромных столах, заваленных выкройками и обрезками тканей, догорали настольные лампы. За окнами общежития уже давно погас свет, но здесь, в святая святых кафедры дизайна, время словно остановилось. До дедлайна подачи заявок на конкурс «Молодой силуэт» оставалось меньше трёх дней. Хонджун, стиснув зубы, полоснул распарывателем по неудачному шву. Его коллекция «Андрогин», построенная на острых линиях и многослойности, стояла на манекенах двумя мрачными изваяниями. Не хватало третьего, центрального, и проклятый рукав для второго образа никак не хотел садиться в пройму. В двух метрах от него, за соседним столом, царила зеркальная тишина. Сонхва, невозмутимый и элегантный даже в простой белой рубашке и с иголками в зубах, приметывал кружево к подолу своего творения. Его коллекция «Эфемерность» была полной противоположностью работе Хонджуна — струящиеся, почти невесомые ткани, пастельные тона и текучие силуэты. Они были единственными, кто получил разрешение работать здесь в такое позднее время. Лучшие студенты потока, любимчики разных профессоров. Они терпели друг друга только на расстоянии портновского метра. И это расстояние сегодня было катастрофически малым. Хонджун со злостью отбросил испорченный рукав. Ткань скользнула по столу и упала на пол, перелетев незримую границу между их рабочими зонами. — Собери свой мусор, — не поднимая головы, спокойно произнес Сонхва. Голос у него был мягкий, хоть и низкий, но слова падали как холодные капли. — Это не мусор, это концепция, — огрызнулся Хонджун, резко поднимаясь. — В отличие от твоих ночных рубашек для пенсионерок, в ней есть идея. Сонхва наконец поднял взгляд. В его глазах читалась только снисходительная усталость, которая бесила Хонджуна больше всего. — Идея? Зашить всё в чёрное, чтобы скрыть неуверенность в крое? — Сонхва аккуратно отложил кружево. — Смелый подход. — А твой подход просто обмотать модель тряпкой и пустить слезу? Это называется «дизайн»? — Хонджун шагнул ближе. Адреналин закипал в крови, требуя выхода. — Мой дизайн, в отличие от твоего, хотя бы носит человек, а не самовыражающийся кактус. Кстати, — Сонхва чуть склонил голову, изображая задумчивость, — ты свой центральный образ так и не доделал? А ведь завкафедрой говорила, что для победы нужно закончить коллекцию. Полный цикл. Или ты решил, что гениальность простит тебе халтуру? Это был удар ниже пояса. Хонджун знал, что Сонхва прав. Он застрял. Идея ушла, вдохновение кончилось, а руки тряслись от недосыпа. Но слышать это от того, кто всегда всё делал медленно, но идеально, было невыносимо. — Заткнись, — процедил Хонджун. — Ты просто боишься, что в этот раз я тебя выебу. Что все увидят: твоя «нежность» — это скука смертная, а моя «агрессия» — это искусство. Сонхва усмехнулся, медленно поднимаясь со своего места. Он был чуть выше Хонджуна, но в этот момент казался скалой. — Боюсь? Хонджун, я вообще тебя не боюсь. Знаешь, в чем разница между нами? Ты орёшь, потому что внутри у тебя пустота. Ты пытаешься зашить её острыми углами. А я молчу, потому что мне есть что сказать. И когда придёт время, твои крики просто стихнут, а моя идея останется. В голове Хонджуна что-то оборвалось. Пелена ярости застелила глаза. Все обиды, всё профессиональное соперничество, вся усталость сжались в тугой комок. Его взгляд упал на стол. Рядом с раскроенным бархатом, лежали портновские ножницы. Длинные, с острыми, как бритва, лезвиями, способные одним движением разрезать самый толстый драп. Он не думал. Рука сама схватила гладкую холодную рукоять. Сонхва даже не пошевелился, когда Хонджун, сделав стремительный шаг, взмахнул рукой. Лезвия со свистом рассекли воздух и замерли в миллиметре от его кадыка. Сталь холодом легла на нежную кожу смуглой шеи. В мастерской воцарилась звенящая тишина. Слышно было только, как гудит трансформатор в старой лампе и как бешено колотится сердце Хонджуна. — Ну? — голос Сонхва не дрогнул. Он смотрел прямо в глаза напротив, и в его взгляде было ледяное спокойствие и... что-то ещё. Разочарование? — Что дальше, гений? Перережешь мне горло? Это и будет твоя концепция? «Убийство скуки»? Хонджун смотрел на то, как ровно бьется пульс под тонкой кожей у самого лезвия. На то, как спокойны руки Сонхва, висящие вдоль тела. На его глаза, в которых, наконец, исчезла эта проклятая снисходительность и появилось что-то человеческое. Дрожь прошла по руке Хонджуна. От осознания того, что он натворил. Злость схлынула так же внезапно, как и нахлынула, оставив после себя только опустошение. — Ты... — прошептал он севшим голосом. — Почему не испугался? Сонхва чуть заметно усмехнулся одними уголками губ. Осторожно, двумя пальцами, он отвел лезвие от своего горла. Металл звякнул, ударившись о пуговицу его рубашки. — Потому что, Хонджун, настоящий творец никогда не уничтожит чужую красоту. Даже если она его бесит. Иди спать, завтра ты поймешь, как пришить этот чёртов рукав. Хонджун смотрел на ножницы в своей руке, словно видел их впервые. Пальцы разжались, и инструмент с глухим стуком упал на ворох чёрной ткани на полу. Он не нашёл слов. Молча развернулся и, пошатываясь, пошёл к выходу, на ходу хватая свою куртку. Сонхва проводил его взглядом, затем медленно провёл пальцами по тому месту, где только что чувствовался холод стали. На коже осталась тонкая, едва заметная красная царапина — тонкая, кровоточащая полоса от заусенца на лезвии. Он посмотрел на свой нежный, струящийся подол, затем на брошенный Хонджуном рукав, валяющийся на полу. — Блять, — произнёс он одними губами, и впервые за вечер его невозмутимость дала трещину, обнажив нервную дрожь. Сонхва стоял посреди мастерской и смотрел на дверь, за которой только что скрылся Хонджун. Сердце колотилось где-то в горле, хотя внешне он оставался абсолютно спокоен. Он всегда был спокоен. — Идиот, — сорвалось шёпотом. Непонятно, кого он имел в виду — Хонджуна с ножницами или себя, потому что он так и не отшатнулся и не позвал на помощь. Потому что в ту секунду, когда лезвие коснулось его кожи, он смотрел не на ножницы. Он смотрел в глаза Хонджуна. И видел там не убийцу. Видел там себя — такого же запутанного, злого и бесконечно одинокого. Ладони дрожали. Он ненавидел, когда тело выдавало то, что разум отказывался признавать. Он сел на свой стул — аккуратно, ровно, как учили родители: «Спина прямая, Сонхва, ты же не мешок с картошкой» — и уставился на свою коллекцию. Нежные, струящиеся ткани. Пастельные тона. Идеальные линии. Фальшивка. Вся его коллекция была фальшивкой. Такой же фальшивкой, как его жизнь. Он резко встал, подошёл к манекену и с силой дёрнул кружево, которое примётывал последние два часа. Тонкая ткань жалобно затрещала, нитки лопнули. Сонхва смотрел на свою работу и ощущал только пустоту. Он отошёл от манекена и наткнулся взглядом на рукав, валяющийся на полу. Часть недоделанной, кричащей, агрессивной коллекции Хонджуна, которая была полной противоположностью всему, что делал Сонхва. И которая была в сто раз интереснее его собственной. Он поднял рукав. Ткань была грубой, почти неприятной на ощупь — жёсткий хлопок с примесью синтетики, чтобы держал форму. Хонджун не боялся работать с такими материалами. Он не боялся ничего. Кроме тишины, вдруг понял Сонхва. Хонджун боялся тишины, потому что в ней ему пришлось бы услышать самого себя. А Сонхва боялся крика, потому что крик означал бы, что его идеальный мир рухнул. Они были двумя сторонами одной монеты. И монета эта сейчас лежала в его руке в виде чёрного рукава. — Чёрт с тобой, — пробормотал Сонхва. Он подошёл к столу Хонджуна. Там царил хаос — выкройки, наброски, обрезки тканей, чашка с остывшим кофе, несколько огрызков карандашей и повсюду — везде — чёрный цвет. Сонхва аккуратно, почти благоговейно разложил рукав на столе и посмотрел на второй манекен. Пройма была разодрана в том месте, где Хонджун в ярости полоснул распарывателем. Клочья ткани торчали в разные стороны. Сонхва представил, как тот сидел здесь, злой, уставший, беспомощный, и срывал злость на собственной работе. Знакомое чувство. Он вздохнул и потянулся к своей сумке. Достал маленький несессер с иглами — итальянские, тонкие, идеально заточенные, подарок мамы на день рождения. Мама говорила: «Настоящий дизайнер должен работать только лучшими инструментами». Сонхва усмехнулся. Интересно, что бы мама сказала, увидев его сейчас? Выбрал нитки. Чёрные, конечно. Нашёл подходящие по толщине и фактуре, вдел в иглу и встал перед манекеном. Рука не слушалась. Дрожь всё ещё не прошла. — Успокойся, — приказал он себе. — Просто работа. Но это была работа над вещью человека, который только что держал ножницы у его горла. Человека, которого он ненавидел. Человека, которого он... Сонхва тряхнул головой, отгоняя мысль, и сделал первый стежок. Игла вошла в ткань легко, как в масло. Потайной шов — его коронный прием, то, что профессора называли «филигранной техникой Пака». Обычно он работал медленно, наслаждаясь процессом, но сейчас руки двигались сами, будто спешили закончить это безумие. Стежок за стежком. Чёрная нить ложилась идеально ровно, соединяя разорванные края. Работал молча не замечая ничего вокруг, даже времени. Он думал о Хонджуне. О том, каким тот был в библиотеке, когда думал, что его никто не видит — серьёзным, сосредоточенным. О том, каким свободным он был в мастерской, когда напевал и танцевал. О том, каким он был минуту назад — с ножницами в руке, с ужасом в глазах, с дрожащими губами. «Ты почему не испугался?» — спросил Хонджун. Потому что я люблю тебя, идиот. Мысль пришла внезапно, обжигающе-ясная. Сонхва даже иглой ткнул не туда, пришлось распарывать и начинать заново. — Нет, — прошептал он. Но отрицать было бессмысленно. Слишком долго это длилось. Слишком много было знаков — его взгляд, задерживающийся на Хонджуне дольше допустимого, его желание задеть того побольнее, его ревность к чужой свободе, его бессонные ночи, когда он представлял, как было бы хорошо, если бы этот невыносимый человек просто... был рядом. Сонхва зажмурился и сделал глубокий вдох. Когда открыл глаза, рукав был пришит. Идеально. Потайной шов, почти невидимый, крепко держал ткань. Тишина и крик, соединённые воедино. Он отложил иглу и отошёл на шаг, чтобы посмотреть на результат. Второй образ коллекции «Андрогин» обрёл завершенность. Чёрный, острый, агрессивный, но с рукавом, который сидел идеально — так, как умел только Сонхва. Это было неправильно. Это было прекрасно. Он быстро собрал свои вещи — несессер, недопитое кофе, наброски. Нужно было уходить, пока он не натворил ещё больших глупостей. Например, не остался ждать, пока Хонджун вернётся. Не сказал ему что-нибудь, о чём потом пожалеет. У самой двери он остановился, обернулся. Мастерская была залита холодным светом люминесцентных ламп. Два рабочих места — два мира. Его — аккуратное, чистое, с нежными тканями. И Хонджуна — хаотичное, чёрное, дикое. А посередине, на полу, валялись ножницы. Те самые. Сонхва подошел, поднял их. Лезвия тускло блеснули в свете ламп. Он аккуратно протёр их рукавом своей рубашки и положил на стол Хонджуна — ровно, параллельно краю. Затем достал из кармана маленький блокнот для набросков, вырвал листок и вывел аккуратным каллиграфическим почерком всего 4 слова: «Не промахнись в следующий раз». Придавил записку ножницами и вышел, не оглядываясь. ♡♡♡ Наутро Хонджун, красный от недосыпа и стыда, влетел в мастерскую. Он не спал всю ночь — метался по комнате, пил воду, снова ложился, вставал, смотрел в потолок. Перед глазами стояло спокойное лицо Сонхва. С этой дурацкой улыбкой, от которой хотелось то ли убить его, то ли... Он помотал головой, отгоняя мысли, и толкнул дверь. Подбежал к своему манекену и замер. Рукав пришит идеально. Той самой техникой потайного шва, которой славится Сонхва. Держит крепко, надёжно. Так, как умеет только он. Он медленно поворачивается. Сонхва даже не обернулся на звук открывшейся двери — просто сидит на своём месте, допивая кофе из автомата, и смотрит в окно. Под глазами у него тени, на шее — тонкая красная полоска от ножниц, слегка припудрена. Но спина прямая, плечи расправлены. Будто ничего не произошло. Тишина длится целую вечность. Хонджун смотрит на него и не знает, что сказать. В голове пустота. Только одно слово стучит где-то на периферии: зачем? Зачем он это сделал? Зачем пришил? — Ты... — голос срывается, приходится откашляться. — Зачем? Сонхва медленно ставит стаканчик с кофе на стол и также медленно поворачивается. В его глазах — та самая спокойная усталость, которая вымораживает Хонджуна до мозга костей. — Ты был прав, — тихо говорит Сонхва. Голос звучит хрипло, будто он тоже не спал. — Концепция требует завершённости. Я просто... закончил. Он встаёт, берёт свою папку и идёт к выходу. Каждый шаг — ровный, уверенный, будто он не пришивал чужой рукав посреди ночи. Будто он не стоял под лезвием ножниц и не смотрел в глаза человеку, который его ненавидит. Хонджун смотрит ему вслед. Стыд, благодарность, злость, непонятное тепло — всё смешалось в ядовитый коктейль. Слова вырываются раньше, чем он успевает их остановить: — Если кому-то расскажешь, что помогал, — в голосе Хонджуна прорезается знакомая дерзость, — я приду к тебе ночью с ножницами. Парень замирает у двери. Спина напрягается едва заметно, но Хонджун замечает. Всегда замечает всё, что касается этого человека. Пауза длится секунду. Две. Три. Сонхва не оборачивается. Только чуть склоняет голову набок — жест, который Хонджун выучил за три года: он улыбается. Улыбается своей дурацкой спокойной улыбкой, которую никто не видит, кроме тех, кто умеет читать его движения. — Буду ждать, — тихо бросает Сонхва и выходит за дверь. Хонджун стоит, оглушенный. Что значит «буду ждать»? Это... приглашение? Он смотрит на свою коллекцию. Чёрный, острый, агрессивный образ теперь имеет идеально пришитый рукав. Агрессия и совершенство. Крик и тишина. Хонджун и Сонхва. Вместе. На одном манекене. Он переводит взгляд на свой стол и замирает. Среди его собственного хаоса, на аккуратно сложенных выкройках, лежат ножницы. Его ножницы, которые он вчера бросил на пол. Кто-то поднял их, протёр и положил ровно, параллельно краю стола. Так, как любит делать только один человек в этом университете. А под ними маленький листок бумаги. Хонджун берёт записку: почерк идеальный, каллиграфический, каждый завиток выверен. «Не промахнись в следующий раз». И ни подписи. Ни «от кого». Ничего. Как будто это и так понятно. Он сжимает бумажку в кулаке, затем резко разжимает, судорожно разглаживает и снова смотрит. Слова пляшут каракулями перед глазами, а в голове эхом отдается последняя фраза Сонхва. — Что это значит? — говорит он себе мысленно. Ответа нет. Только запах кофе, оставшийся от Сонхва, и тихий гул ламп. Хонджун делает шаг к своему месту и вдруг замечает кое-что ещё. На манекене Сонхва, где вчера крепилось нежное кружево, теперь зияет пустота. Тонкая ткань валяется на полу, жалобно смятая, с торчащими оборванными нитками. Сонхва, который никогда ничего не портит. Сонхва, который зашивает даже микроскопические дырочки. Сонхва сорвал кружево. Сорвал и бросил. Он подходит ближе, смотрит на оборванные края. Это тихая, аккуратная, идеально сложенная ярость человека, который не позволяет себе ярко выражать эмоции. В голове возникла картина, как Сонхва стоял здесь ночью — один, после всего, что случилось. Как дёрнул кружево с такой силой, что тонкая ткань не выдержала. — Твою ж... — матерится себе под нос Хонджун и осекается. Он снова смотрит на свой рукав и на кружево Сонхва. Рваное, брошенное, беспомощное. Они обменялись чем-то большим. Хонджун садится на пол и закрывает лицо руками. Потому что только что понял: он пропал. Окончательно и бесповоротно. Мало того, что этот невыносимый человек пришил рукав идеальным потайным швом. Мало того, что у него хватило наглости сидеть тут утром с таким видом, будто ничего не случилось. Он ещё и кружево своё порвал. Потому что эта ночь что-то сломала в них обоих. «Не промахнись в следующий раз». «Буду ждать». Значит, он признаёт: следующий раз будет. Между ними теперь общая тайна. И Хонджун сам только что пообещал прийти с ножницами снова. Он утыкается лбом в колени и тихо, почти неслышно, смеётся. — Ненормальные, — бормочет он в ткань своих чёрных штанов. Сколько он так сидит — неизвестно. Минут пять? Десять? Полчаса? Глаза слипаются, тело наливается свинцовой тяжестью. Недосып берёт своё. Хонджун с трудом поднимается, шатаясь, и его взгляд падает на стол ненавистного одногруппника. — С ума сойти, — шепчет он и сам не замечает, как ноги несут его туда. Он садится на стул, на котором этот невыносимый человек сидел всего час назад. Кладёт голову на сложенные руки, прямо на аккуратную стопку выкроек, и закрывает глаза. Пахнет кофе. И немного одеколоном Сонхва. Лёгким, с нотками цитруса и дерева, который Хонджун всегда замечал, когда они оказывались слишком близко. — Больной, — в последний раз хрипит он и проваливается в сон. ♡♡♡ Сонхва сидел в студенческом кафе, уставившись в одну точку на стене. Кофе в стаканчике давно остыл, круассан лежал нетронутым. Он не мог есть. Не мог думать. Только прокручивал в голове события этой ночи снова и снова. Ножницы. Рукав. Записка. Идиот. Какой же он идиот. — Сонхва! Сонхва, ты слышал? — Юнхо влетел в кафе, подбежал к его столику и плюхнулся на соседний стул. Глаза у него были размером с блюдца. — Что? — Сонхва с трудом сфокусировал взгляд. Голова гудела от недосыпа, каждое слово отдавалось пульсацией в висках. — Там в мастерской Хонджун! Говорят, он всю ночь просидел, а утром его нашли спящим! Сонхва напрягся. — Спящим? Где? — За твоим столом! Представляешь? Все уже обсуждают, что у него крыша поехала от недосыпа! Тот моргнул. Хонджун спал за его столом? — А главное! — Юнхо понизил голос до заговорщического шёпота. — Он второй образ доделал! Говорят, там какой-то невероятный шов, профессора ахнули! Завкафедрой полчаса стояла и рассматривала! — Что за шов? — Сонхва медленно поставил стаканчик на стол, изображая максимальную непричастность к этому событию. — Не знаю, — парень пожал плечами. — Говорят, потайной. Как будто профессионал с двадцатилетним стажем работал. Откуда у Хонджуна такая техника? Он же всегда только идеями берет, а с исполнением у него вечно косяки были. А тут ювелирная работа! Сонхва молчал, глядя прямо перед собой, пока Юнхо продолжал тараторить: — Ты бы видел, что там сейчас творится! Вся кафедра собралась. Хонджун проснулся, такой растрёпанный, глаза опухшие, на всех шипит. Сказали, один из лучших образов за последние годы! Представляешь? Этот псих сделал что-то гениальное! — Он не псих, — тихо сказал Сонхва. Юнхо замер с открытым ртом. — Что? — Ничего, — Сонхва взял свой остывший кофе, сделал глоток и поморщился. — Иди уже. Там, наверное, интересно. — А ты пойдёшь? — Нет, — Сонхва посмотрел в окно. — Я потом. Юнхо пожал плечами, вскочил и убежал делиться новостями дальше. Сонхва остался один. Сидел неподвижно, сжимая холодный стаканчик. В голове крутилось одно: Хонджун спал на его столе. Хонджун, который ненавидит его. Хонджун, который вчера держал ножницы у его горла. Хонджун, который сегодня утром пообещал прийти снова. Он пересел на его место. На его стул. Положил голову на его выкройки и заснул. Потому что чувствовал себя в безопасности? Потому что... потому что... — Придурок, — промелькнуло в его голове. Но в груди разрасталось что-то тёплое и пугающее. То, от чего хотелось одновременно бежать без оглядки и бежать обратно в мастерскую, где на его столе до сих пор, возможно, остался запах чужого тела. Сонхва допил холодный кофе, смял стаканчик и бросил в урну. Весь день его проходил как в тумане. Лекции по истории костюма проплывали мимо, голос преподавателя звучал где-то далеко-далеко. Он механически записывал что-то в тетрадь, но когда посмотрел на страницу вечером, увидел только каракули и несколько раз повторенное слово «рукав». После пар он зачем-то пошёл мимо мастерской. Дверь была закрыта, внутри темно. Хонджун, наверное, ушёл отсыпаться в общагу. Или праздновать с друзьями. Или... Сонхва одёрнул себя. Какая разница, что делает Хонджун? Их связывает только одна безумная ночь, общий рукав и царапина на шее, которая уже почти зажила. Ничего больше. Он заставил себя пойти в кафе, где просидел до вечера с одним стаканом чая, безуспешно пытаясь читать конспекты. Буквы расплывались, мысли возвращались в мастерскую. К тому, как Хонджун смотрел на него утром — растерянно, зло, испуганно. К восьми Сонхва понял, что больше не выдержит. Собственная коллекция стояла недоделанной, кружево так и валялось на полу, манекен сиротливо ждал. Формально у Сонхва были все причины пойти в мастерскую. Реально — он просто хотел снова оказаться там, где веет ночным одиночеством. В половине девятого он толкнул дверь мастерской. Внутри горел только один светильник — над столом одногруппника. Самого Хонджуна не было. Но его вещи... его вещи были здесь. Куртка небрежно брошена на спинку стула. На столе — раскрытый скетчбук, чашка с недопитым кофе, россыпь карандашей. Хонджун собирался вернуться. Сонхва замер на пороге, чувствуя, как сердце пропускает удар. Надо уйти. Надо пойти к своему столу и делать вид, что ничего не происходит. Надо... Ноги сами понесли его к столу Хонджуна. Он остановился в шаге, не решаясь подойти ближе. Скетчбук был открыт на странице с набросками — те самые острые линии, рваные силуэты, черный уголь, летящий по бумаге. Хонджун рисовал не так, как учили. Он рисовал так, как чувствовал — неаккуратно, гениально. И вдруг, среди этого привычного хаоса, Сонхва заметил кое-что другое. Маленький клочок бумаги, засунутый между страниц. Его записка. Хонджун спрятал её между страниц своего скетчбука. Там, где хранят важное. В груди Сонхва что-то дрогнуло. То, от чего хотелось бежать без оглядки. — Ты чего тут делаешь? Голос ударил со спины неожиданно, заставив его вздрогнуть. Он резко обернулся. В дверях стоял Хонджун. В руках — два стаканчика с кофе из автомата, в глазах — настороженность пополам с вызовом. Волосы, на сегодняшний день уже просто чёрные без экзотических оттенков, торчали в разные стороны, будто он весь день запускал в них руки. Под глазами залегли тени — похоже, он тоже не спал. — Я... — Сонхва замялся, лихорадочно соображая, как объяснить своё присутствие у чужого стола. — Зашёл поработать. Надо кружево восстановить. Хонджун перевёл взгляд на свой стол, потом снова на Сонхва. Бровь насмешливо приподнялась. — Поработать? — переспросил он, медленно закрывая дверь. — А почему тогда ты стоишь у моего стола? — Проходил мимо. — Мимо? — Хонджун хмыкнул и шагнул внутрь. — Ты стоял и пялился в мой скетчбук. Это такое новое определение «пройти мимо»? Сонхва почувствовал, как щёки заливает краской. Чёрт. Он никогда не краснел. А этот человек каким-то непостижимым образом умудрялся выбивать его из равновесия одним своим присутствием. — Я не пялился, — голос прозвучал слишком напряженно. — Просто... увидел. — Увидел что? — Хонджун подошёл ближе и вдруг замер. Его взгляд упал на торчащий из страниц клочок бумаги. Воздух в мастерской стал тягучим, как патока. Он дёрнулся, быстро схватил скетчбук и захлопнул его. Резко, слишком резко. Бумажка вылетела от хлопка и упала на пол. Оба уставились на неё. Маленький листок. Четыре слова. Почерк Сонхва. Тишина стала тяжелой, как зимнее пальто. Слышно было только, как гудит лампа и как бешено колотится сердце Сонхва. — Ты её сохранил, — тихо сказал Сонхва. Хонджун быстро нагнулся и сунул бумажку в карман. Когда выпрямился, в глазах горел знакомый защитный, агрессивный огонь. — И что с того? — голос его звучал резче, чем надо. — Ты оставил мне записку. Я её храню. Это не преступление. — Я не говорю, что преступление. — А что ты говоришь? Сонхва смотрел на него и видел то же, что и утром: растерянность, спрятанную за дерзостью. Страх, замаскированный под агрессию. Хонджун боялся того, что эта записка значила. Боялся того, что сам её сохранил. Боялся того, что Сонхва сейчас скажет что-то, после чего нельзя будет сделать вид, что ничего не происходит. Внутри Сонхва боролись два чувства. Первое — раздражение: этот человек вечно всё усложняет, вечно нападает, вечно заставляет защищаться. Второе — тепло от того, что Хонджун сохранил записку. Она ему важна. — Я ничего не говорю, — ответил Сонхва спокойно. — Просто заметил. — Заметил? — Хонджун шагнул ближе. Слишком близко. — Ты вечно всё замечаешь, да? Сидишь, смотришь на всех сверху вниз и замечаешь. А сам? Сам-то ты чего сюда припёрся? Кружево восстановить, говоришь? Серьёзно? — А ты? Ты же тоже здесь. С двумя стаканчиками кофе. Для кого второй? Истина была очевидна, но неподвластна языку. Хонджун проглотил её, так и не озвучив. — Знаешь что, — бросил он, не глядя на одногруппника. — Делай что хочешь. Сиди здесь, работай, не работай, мне всё равно. Только отъебись от меня со своими вопросами. Он плюхнулся на свой стул, схватил карандаш и уткнулся в скетчбук с таким видом, будто там было написано что-то невероятно важное. Сонхва постоял ещё пол минуты, глядя на его напряженную спину, на то, как пальцы сжимают карандаш так сильно, что костяшки побелели. Хонджун злился. Хонджун боялся. Хонджун не знал, что делать. Как и он сам. Сонхва развернулся и пошёл к своему столу. Сел на свой стул и на секунду зажмурился, представляя, как Хонджун сидел здесь, положив голову на его выкройки. — Работай давай, — буркнул Хонджун, не оборачиваясь. — Работаю, — так же пробормотал Сонхва в ответ. Он взял с пола измятое кружево и принялся аккуратно расправлять его на коленях. Пальцы дрожали. В мастерской воцарилась напряжённая тишина, готовая взорваться. Не такая, как утром — полная недосказанности. Другая. Каждый звук — шорох ткани, скрип стула, вздох — отдавался эхом, множился, заполнял пространство. Сонхва распутывал кружево и краем глаза следил за Хонджуном. Тот сидел неподвижно, сжимая карандаш, и дышал слишком часто. Внутри Сонхва всё кипело. Он злился на Хонджуна за вчерашние ножницы, за эту дурацкую маску безразличия. Злился на себя за то, что пришёл, за то, что не может перестать думать о том, как подойти и заставить его посмотреть в глаза без этой лжи. Ударить? Дотронуться? Сказать, что три года войны были ошибкой? Мысли разбивались вдребезги. Он ненавидел его. Ненавидел за то, что тот спал на его стуле, за то, что сейчас сидит в двух метрах и даже не оборачивается, хотя Сонхва чувствовал этот взгляд спиной. И от этой ненависти хотелось одновременно провалиться сквозь землю и подойти ближе, чтобы снова почувствовать тот безумный миг, когда ножницы коснулись его шеи. — Сонхва, — вдруг сказал Хонджун, и голос его звучал без обычной дерзости. — М? — Зачем ты пришил рукав? Сонхва замер. Вопрос повис в воздухе. Опасный, как те ножницы вчера ночью. — Ты же знаешь, — ответил он после долгой паузы. — Знаю, — тихо сказал Хонджун и повернулся, смотря на него усталым взглядом. — Но хочу услышать от тебя. Сонхва смотрел на него через всю мастерскую. Разделяющие их два метра казались бесконечностью. И одновременно — ничем. — Потому что ты был прав, — медленно сказал Сонхва. — Концепция требовала завершённости. — И всё? — А что ещё? Хонджун как-то грустно усмехнулся. — Не знаю. Может, хотел доказать, что ты лучше? Что твой потайной шов даже на моём барахле смотрится гениально? Сонхва поднял бровь. — Твоё "барахло" уже сегодня чуть не выиграло конкурс. Профессора ахнули, если верить слухам. — Ахнули они на твой шов, — буркнул Хонджун и отвернулся обратно к столу. — Без него моя коллекция так и осталась бы недоделанной, да ещё и с одним рукавом. — И? — Ничего. Просто констатирую факт. Сонхва смотрел на то, как Хонджун снова сжал карандаш до побелевших костяшек. Он злится. На себя? На то, что вообще пришлось это говорить? — Ты злишься, что я помог? — Я злюсь, что ты вообще тут был, — вырвалось у Хонджуна раньше, чем он успел подумать. — В смысле? — тихо спросил Сонхва после паузы. Хонджун резко повернулся, в глазах вспыхнул знакомый огонь. — В прямом. Сидел бы ты у себя в общаге, спал бы как нормальный человек, и не пришлось бы мне потом думать весь день о том, как ты там один остался после того, как я... — он осёкся. — После того, как ты что? — После того, как я ушёл! — Хонджун вскочил, заметался по мастерской. — После того, как я бросил ножницы и свалил, как последний трус! А ты остался! И вместо того, чтобы вызвать хотя бы декана, ты пришил мне рукав! Сонхва молчал, наблюдая за ним. — Ты понимаешь, как это бесит? — продолжал Хонджун, размахивая руками. — Ты должен был ненавидеть меня! Должен был бежать жаловаться! Должен был сделать что угодно, только не это! А ты взял и пришил! И теперь я должен тебе! И я не знаю, что с этим делать! — Ты ничего мне не должен, — спокойно сказал Сонхва. — Ещё как должен! — Хонджун резко остановился, уставился на него. — Ты спас мою коллекцию! Ты... ты вообще понимаешь, что для меня этот конкурс значит? — Понимаю. — Откуда? — Хонджун усмехнулся горько. — Ты же всегда первый. Тебе не надо ничего доказывать. Сонхва медленно поднялся со стула. — Ты правда так думаешь? — А что, нет? — Думай как хочешь, — Сонхва пожал плечами с показным равнодушием. — Мне всё равно. — Пиздишь, — Хонджун шагнул ближе. — Ты всегда всё контролируешь. А сейчас специально наплевал на контроль, чтобы я отстал. — С чего ты взял? — С того, что смотрю на тебя три года, — выпалил Хонджун и замер. Тишина стала вакуумной. Сонхва смотрел на него в упор. Хонджун на него в ответ. Воздух между ними можно было резать ножницами. — Три года? — переспросил Сонхва. — В смысле... — Хонджун попятился. — Ну... мы учимся вместе три года, я тебя вижу каждый день, конечно, я смотрю... трудно не смотреть, когда ты вечно торчишь в мастерской или в библиотеке или... — Хонджун. — Что? — Замолчи. Хонджун послушно закрыл рот. Сам от себя такого не ожидал. Сонхва сделал шаг к нему. Потом ещё один. Теперь между ними было меньше метра. Парень стоял, вжав голову в плечи, и настороженно смотрел на него снизу вверх. — Ты смотришь на меня три года, — медленно проговорил Сонхва. — Я смотрю на тебя три года. Мы оба смотрим. И что дальше? — И ничего, — буркнул Хонджун, отводя взгляд. — Просто смотрим. Люди вообще часто смотрят друг на друга. Это нормально. — Нормально? — Ну да. Вон, Юнхо на Минги смотрит постоянно. И ничего. — Юнхо с Минги встречаются. — ЧТО?! — Ты не знал? — Сонхва чуть наклонил голову. — Уже полгода. — Я... откуда мне знать? Я за ними не слежу! — Ты сказал, что смотришь, как Юнхо смотрит на Минги. — Это другое! — Да? Хонджун зарычал от бессилия и запустил обе руки в волосы, взъерошивая гнездо на голове ещё сильнее. — Ты специально меня доводишь, да? Сидишь, задаёшь вопросы, на которые нет ответов, и смотришь своими глазищами, от которых у меня... Он резко осёкся, будто прикусил язык. У Сонхва внутри что-то оборвалось и понеслось вниз с огромной скоростью. — От которых у тебя что? — спросил он. — Ничего, — Хонджун отшатнулся, наткнулся спиной на свой стол. — Забудь. Я ничего не говорил. — Сказал. — Мало ли что я сказал. Я постоянно говорю глупости. Ты же знаешь. Вот и сейчас сморозил хуйню, не бери в голову. Он говорил быстро, сбивчиво, пряча глаза. Сонхва смотрел на него и видел: Хонджун в панике сейчас был похож на загнанного бельчонка. И это почему-то било сильнее любых признаний. — Ладно, — сказал Сонхва и сделал шаг назад. — Не буду. Хонджун моргнул, явно не ожидая такой легкой победы. — Чего? — Говорю, не буду брать в голову. Забудем. Он развернулся и пошёл обратно к своему столу. Сел, взял кружево и вдел нитку в иглу. Руки слегка дрожали, но он не позволял себе этого замечать. Хонджун остался стоять у своего стола, глядя на него во все глаза. — Ты серьёзно? — А что ты хочешь, чтобы я сделал? — не оборачиваясь, спросил Сонхва. — Допрашивал? Заставлял признаться в том, чего ты сам не понимаешь? Тот лишь беззвучно вздохнул, так и не найдя в себе сил ответить. — Ты просто... — начал он и замялся. — Что? — Ничего, — Хонджун резко отвернулся к своему столу. — Забей. Он плюхнулся на стул, схватил карандаш и уткнулся в скетчбук. Сонхва смотрел на его напряженную спину пару секунд, потом вернулся к кружеву. В мастерской снова стало тихо. Только шорох ткани и скрип карандаша. Минут через двадцать Хонджун вскочил, натянул куртку и вылетел за дверь, даже не обернувшись. Сонхва выдохнул. Наконец-то можно подумать. Он заставил себя работать. Стежок за стежком, нитка за ниткой. Кружево оживало под пальцами, становилось целым. Но мысли никуда не девались — они кружили вокруг одного и того же, словно стая птиц. Почему он здесь? Почему ждёт, когда этот невыносимый человек вернётся? Дверь открылась. Сонхва не обернулся, продолжал шить. Но спина напряглась, уши ловили каждый звук. Шаги. К чужому столу. И тут же — запах. Резкий, терпкий, сигаретный. Он заполнил всю мастерскую за секунду. Сонхва невольно закашлялся, ладонь прижалась ко рту, кружево выпало из рук. — Твою ж... — выдохнул он между кашлем. Хонджун замер у своего стола. Медленно повернул голову. Увидел, как Сонхва давится кашлем и пытается отдышаться. И хищно улыбнулся с ненавистью во взгляде. — Что, не нравится? — спросил он с вызовом. Сонхва промолчал. Поднял кружево, встал, взял со стола несессер с иглами и пару катушек ниток. Развернулся и пошел в самый дальний угол мастерской. Подальше от этого запаха и поближе к окну. Хонджун проследил за тем, куда он идёт и пошёл следом. Сонхва услышал шаги за спиной, но не обернулся. Продолжал заправлять нитку в иглу. Пальцы дрожали, но он не позволял себе это замечать. — Ты куда собрался? — голос одногруппника раздался прямо над ухом. Сонхва замер. Поднял голову. Хонджун стоял рядом. Слишком близко. Нависал, хоть и был ниже на несколько сантиметров, но сейчас казался выше. Глаза блестели злостью, губы кривились в усмешке. — Подальше от тебя. — Не вышло. Хонджун сделал ещё шаг. Сонхва отодвинулся вместе со стулом и упёрся спиной в угол, оказавшись в ловушке. — Что тебе надо? — спросил он уставшим голосом. — Ничего, — Хонджун склонился ближе, почти шипя. — Ты раздражаешь меня одним своим видом. Сонхва смотрел на него снизу вверх. Запах сигарет, кофе, его парфюм — всё смешалось, кружило голову, но он не отводил взгляд. Брови чуть свелись к переносице, губы сжались в тонкую лини и он медленно выдохнул, сжимая в руках ткань и кружево. Хонджун смотрел на эти пальцы, вцепившиеся в кружево. На эту морщинку между бровями. На эту усталость в глазах. И отступил, сделал шаг назад. Потом ещё один. — Работай давай, — буркнул он и развернулся к своему столу. Сонхва проводил его взглядом. Выдохнул. Разжал пальцы, расправил измятое кружево. В мастерской снова стало тихо. Пролетел час. Может, больше. Сонхва шил. Кружево возвращалось к жизни стежок за стежком. Игла двигалась ровно, привычно — только тот, кто знал его очень хорошо, мог бы заметить, что пальцы всё ещё слегка дрожат. Хонджун сидел за своим столом. Скетчбук открыт, карандаш в руке. Он смотрел на чистый лист и сжимал карандаш так, что тот вот-вот треснет. Третий образ. Пустота. Ни одной идеи. Он запустил пальцы в волосы, взлохматил и выругался одними губами. Перевернул страницу. Там тоже пусто. Услышал шаги и поднял голову. Сонхва уже стоял рядом, смотрел на него сверху вниз — спокойно, без насмешки. — Чего тебе? — огрызнулся Хонджун. Сонхва кивнул на скетчбук. — Помощь нужна? Хонджун замер. Потом усмехнулся — криво, зло. — От тебя? — голос сочился ядом. — Мне от тебя ничего нахуй не надо. — Я вижу, как ты мучаешься, — сказал Сонзва тихо. — И не можешь ничего придумать. Парень сжал челюсть до скрежета зубов. — И что? — И то, — Сонхва чуть склонил голову, — что я подошел не со злым умыслом. Я правда хочу помочь. Тишина. Гул ламп. Запах сигарет и кофе. Хонджун смотрел на него и не знал, что делать. Сказать "пошёл нахуй"? Легко. Но Сонхва стоял и смотрел так, что это "пошёл нахуй" застревало в горле. — С чего вдруг? — спросил он наконец. Сонхва пожал плечами. С чего вдруг? Хороший вопрос. Он и сам не знал точно. Может, потому что этот придурок сейчас сидел с таким видом, будто мир рухнул, а он даже не мог нарисовать линию. Может, потому что Сонхва устал ненавидеть. Или потому что, глядя на Хонджуна, он видел не врага, а того, кого показывали только случайные моменты — в библиотеке, в мастерской, сегодня, когда он зажимал его в углу и смотрел с такой злостью, за которой пряталось что-то совсем незнакомое. — Просто, — ответил Сонхва вместо объяснений. Хонджун смотрел на него исподлобья. В глазах — недоверие, подозрение, усталость. — Просто, — повторил он эхом. — Просто, блять. Сонхва молча ждал. Хонджун вновь запустил пальцы в волосы, взъерошил их, будто сбрасывая напряжение. Выдохнул шумно, тяжело. — Садись, — сказал он и подвинулся, освобождая место рядом с собой. — Но если ляпнешь что-то про мои эскизы — убью. Сонхва чуть заметно улыбнулся одними уголками губ и сел рядом. От Хонджуна по прежнему пахло сигаретами — въевшимися в одежду и волосы. Он заставил себя не морщиться, придвинул скетчбук ближе и начал листать. Эскизы были... другими. Не такими, как он ожидал. Острые линии, рваные силуэты, дерзкие формы — это да. Но где-то на периферии, в набросках на полях, мелькало что-то мягкое. Почти незаметное. Словно Хонджун боялся позволить себе эту мягкость, но она всё равно просачивалась в изгибе линии, в наклоне головы модели, в том, как тень ложилась на ткань. — Ты хоть комментируй, — буркнул Хонджун рядом. — А не молчи, как рыба. — Я смотрю. Сонхва перевернул страницу. Третий образ. Три варианта и все мимо. Хонджун прав: не цепляло. Пусто. Словно он пытался нарисовать что-то, чего сам не чувствовал. — Тут не хватает... — начал Сонхва и осёкся. — Чего? — Подожди. Он достал телефон. Открыл браузер, набрал в поиске: андрогинность в моде, бесполый стиль, vogue авангард. Пролистывал картинки быстро, но внимательно — глаза цеплялись за детали, фактуры, линии. Хонджун смотрел краем глаза, но молчал и не мешал. Сонхва листал дальше. Чёткие линии, острые плечи, жёсткие ткани. И вдруг — стоп. Кадр из старой съёмки: модель в чёрном, почти мужском костюме, но с неожиданно мягкой драпировкой на плече. Жёсткость и нежность в одном месте. Контраст. Столкновение. — Вот, — сказал Сонхва, протягивая телефон. Хонджун глянул, хмыкнул и ничего не сказал. Тот вернулся к скетчбуку. Взял карандаш — свой, аккуратно заточенный, не то что эти огрызки, которыми рисовал Хонджун. И начал набрасывать. Линия. Ещё одна. Угол. Смягчить. Добавить объема. Он рисовал молча, не объясняя. Хонджун сидел рядом, смотрел на его руки, на то, как движется карандаш, как рождается форма. В мастерской было тихо. Только шорох грифеля по бумаге. Пять минут. Десять. Сонхва отодвинул скетчбук, повернул к Хонджуну. — Посмотри. Тот смотрел долго. Очень долго. Потом перевёл взгляд на Сонхва. В глазах — что-то новое. Что-то совсем другое. То, чему он сам, кажется, не решался подыскать слово. — Это... — начал он и замолчал. — М? — Ничего, — Хонджун снова уставился в эскизы. — Нормально. Сонхва ждал, но одногруппник молчал, рассматривал линии. Он взял оба листа в руки. Поднёс ближе к свету. Сравнивал долго, внимательно, хмуря брови и покусывая губу. Первый вариант. Жёсткие линии, но мягкость в воротнике. Будто образ сам себе противоречит и в этом есть что-то интересное, настоящее. Второй вариант. Мягкий силуэт, но разорванный острыми вставками. Тоже интересно. Тоже контраст. Но... Хонджун отложил второй в сторону и вернул взгляд к первому. — Этот, — сказал он коротко, но с какой-то странной уверенностью в голосе. Сонхва кивнул. Никакого "я же говорил", никакой торжествующей улыбки. — Делаем? — Делаем. Они подошли к манекену с третьим образом. Незаконченный, полуживой, он стоял в углу, как напоминание о вчерашнем бессилии Хонджуна. Сейчас это изменится. Сонхва взял сантиметровую ленту, прикинул пропорции. Хонджун стоял рядом, сжимая в руках эскиз. — Воротник, — сказал Сонхва, касаясь пальцами шеи манекена. — Здесь мягкость. А линии... — он провел рукой по силуэту, — линии оставить твои. — Сам знаю, — беззлобно буркнул Хонджун по привычке. Он отложил эскиз, взял мел и начал намечать новые линии прямо на ткани. Сонхва отошел на шаг, наблюдая. Не вмешивался, смотрел, как руки Хонджуна двигаются — уверенно, быстро. Через минуту Хонджун остановился, отступил и оценил. — Что-то не так. Сонхва подошел ближе и встал рядом. Теперь они оба смотрели на манекен. — Воротник, — сказал Сонхва. — Смести на сантиметр вправо. И сделать глубже. Хонджун скептически глянул на него, но мел взял. Поправил, отступил и посмотрел. — Так лучше, — признал он. Они работали молча. Хонджун рисовал мелом, Сонхва поправлял, подсказывал, иногда просто молча брал мел и дорисовывал сам. Хонджун не возражал, смотрел краем глаза и запоминал. Через полчаса на манекене проступил образ. Жёсткие линии, острые углы, рваный силуэт — и мягкий, глубокий воротник, который смягчал всю эту агрессию, делал её... человечной. — Это оно, — тихо сказал Хонджун. Сонхва стоял рядом, чуть позади, и смотрел на их совместное творение. На лице — ни торжества, ни улыбки. Только спокойное удовлетворение. — Однозначно, — согласился он. Хонджун повернул голову, посмотрел на него. Близко. Слишком близко. — Ты это специально? — спросил он тихо. — Что именно? — Чтобы я потом не знал, как справляться без тебя. Сонхва встретил его взгляд. — А ты хочешь знать, как без меня? Хонджун хотел что-то сказать, но слова застряли в горле непроходимым комом. В мастерской снова стало тихо. — Ладно, — сказал Хонджун, отворачиваясь к манекену. — Работаем дальше. — Угу. Они снова взялись за ткань и тишина между ними была уже рабочей. Почти уютной. В мастерской текло время иначе. Сначала они работали молча — каждый сам по себе, но рядом. Хонджун кроил, Сонхва подгонял лекала. Иногда их руки сталкивались над тканью и оба замирали на долю секунды, делали вид, что ничего не случилось, и продолжали дальше. — Ножницы, — сказал Хонджун, не глядя. Сонхва протянул. Их пальцы снова встретились на холодных рукоятях. Хонджун дёрнулся, будто обжёгся, и отвернулся к манекену. Сонхва на это спрятал улыбку в уголках губ. ♡♡♡ Час ночи. — Кофе будешь? — спросил Хонджун, не оборачиваясь. — Буду. Он сходил к автомату, принёс два стаканчика. Поставил молча один на край стола Сонхва. Тот кивнул в знак благодарности без слов. Они пили кофе, глядя в разные стороны. Но оба чувствовали — тишина больше не давит. Два часа ночи. — У тебя здесь лишнее, — сказал Сонхва, касаясь пальцем эскиза. Хонджун склонился ближе, вглядываясь. — Где? — Вот. Эта линия. Она ломает силуэт. — Не ломает, а создает динамику, — огрызнулся Хонджун по привычке. — Динамику создают мышцы модели, а не лишний шов на плече. Хонджун посмотрел на него. Долго. Затем перевёл взгляд на манекен, прищурился, оценивая. — Блять, — выдохнул он. — А ведь ты прав. Сонхва ничего не сказал, взял распарыватель и протянул Хонджуну. Тот хмыкнул, принял инструмент и начал аккуратно распарывать неудачный шов. Сонхва стоял рядом, готовый подхватить ткань, если понадобится. Три часа ночи. — Откуда ты знаешь про андрогинность? — спросил вдруг Хонджун. — Ты же шьёшь своё нежное... — Профессора до сих пор зовут меня на свои мастер-классы, чтобы я показал «тот самый потайной шов». Так что да, серьёзно. Хочешь, научу? Тебе бы не помешало. Хонджун поперхнулся кофе. — Ты серьёзно? — Я никогда не шучу про работу. — А про что шутишь? Сонхва задумался на минуту. Потом посмотрел на Хонджуна с непроницаемым лицом. — Ни про что. Тот фыркнул. — Пиздишь. — Нет. — Пиздишь. Я же вижу. — Что ты видишь? Ответ вертелся на языке, жёг губы, но Хонджун так и не осмелился выпустить его наружу. — Работай давай, — буркнул он вместо ответа. Сонхва кивнул и вернулся к своему кружеву. Но краем глаза видел, как Хонджун снова запустил пальцы в волосы, взлохмачивая их ещё больше. Четыре часа утра. — Сонхва, — позвал Хонджун. — М? — Иди сюда, посмотри. Сонхва подошёл. Встал рядом. На манекене — центральный образ. Почти готовый. — Как тебе? Он смотрел долго. Затем обошёл манекен кругом, оценивая со всех сторон. Вернулся на место. Встретился взглядом с Хонджуном. — Идеально, — сказал он просто. Хонджун выдохнул. Так, будто всё это время задерживал дыхание. — Иди ты, — сказал он беззлобно. — Я серьёзно. — Знаю. Поэтому и говорю — иди ты. Они смотрели друг на друга. Секунду. Две. Три. Потом Сонхва отвёл взгляд первый. Вернулся к своему столу. — У меня тоже почти готово, — сказал он. — Кружево закончил. Осталась примерка. — Примеряй, — пожал плечами Хонджун. — Я посмотрю. Сонхва замер и посмотрел на него. — Ты? — А что? Нельзя? Можно, наверное. Сонхва сам не знал, можно ли. Он надел на манекен восстановленное платье. Отошёл, Встал рядом с Хонджуном, плечом к плечу. Они смотрели вместе. Нежное, струящееся, почти невесомое. Кружево сидело идеально — никто бы не сказал, что прошлой ночью его рвали в клочья. — Неплохо, — сказал Хонджун. Сонхва повернул голову, посмотрел на него. — Это максимум, что ты можешь сказать? — А что ты хочешь? — Хонджун усмехнулся. — Чтоб я рассыпался в комплиментах? — От тебя? Никогда. — Вот и не жди. Они помолчали. Потом Хонджун добавил тише: — Оно правда красивое. Как всегда. Сонхва ничего не ответил. Но внутри что-то дрогнуло. Пять утра. Начало светать. Сонхва заканчивал последние стежки на подоле. Хонджун рядом пришивал пуговицы к третьему образу — мелкие, чёрные, почти незаметные на чёрной ткани. — Ты пуговицы пришиваешь? — спросил Сонхва, не веря своим глазам. — Ты, который ненавидит мелкую работу? — Заткнись, — буркнул Хонджун, не отрываясь. — Сам не знаю, зачем. Сонхва слегка улыбнулся. — Знаешь. — Не знаю. — Знаешь. Потому что образ требует завершённости. Хонджун поднял голову. Посмотрел на него долгим взглядом. — Ты сейчас цитируешь самого себя? — Возможно. Хонджун фыркнул и вернулся к пуговицам. Сонхва — к подолу. Шесть утра. За окном серело небо. Сонхва отложил иглу и выдохнул. Посмотрел на свою коллекцию — три образа, нежные, струящиеся, идеальные. Готовы. Повернул голову. Хонджун стоял у своего манекена, задумчиво поправляя воротник на третьем образе. Коллекция «Андрогин» — три острых, дерзких, живых силуэта. Тоже готовы. — Ты как? Хонджун обернулся. Под глазами — синева, волосы торчат в разные стороны, на щеке — след от грифеля. И улыбка. Самая искренняя, хоть и усталая. — Нормально. А ты? — Тоже. Они смотрели друг на друга через мастерскую. Два метра. Одна ночь. Две законченные коллекции. — Кофе? — спросил Хонджун. — Давай. Тот в очередной раз сходил к автомату, принёс два стаканчика. Сел на свой стул. Сонхва — на свой. Пили молча, глядя в окно на розовеющее небо. — Спасибо, — сказал вдруг Хонджун в тишину. Сонхва повернул голову. — За что? — За помощь. За... — Хонджун запнулся, подбирая слова. — За эту ночь. — Не за что. Они допили кофе. За окном совсем рассвело. — Иди спать, — сказал Хонджун. — Завтра конкурс. Надо быть в форме. — И ты иди. — Пойду. Только ещё посижу немного. Сонхва кивнул. Поднялся, собрал свои вещи. У двери остановился, обернулся. — Хонджун. — М? — Увидимся на конкурсе. Хонджун усмехнулся. — Увидимся. И... удачи. — Тебе тоже. Сонхва вышел. Хонджун остался один. Сидел, смотрел на свою коллекцию, на третий образ, что родился этой ночью. Провёл пальцами по мягкому воротнику. ♡♡♡ За кулисами было душно. Гул голосов, вжиканье молний, топот бегущих моделей, запах лака для волос. Кто-то кричал, что потерял туфлю. Кто-то перепарывал подол прямо на ходу. Ассистенты метались с отпаривателями и иголками. Сонхва стоял у своих манекенов в закулисье и в сотый раз проверял каждую складку на своей коллекции. Пальцы скользили по кружеву — нежно, почти интимно. Всё идеально. Он перевёл взгляд на монитор, где транслировался зал. Там уже сидели члены жюри — известные дизайнеры, чьи имена знал каждый студент. Критики, чьё слово могло сделать карьеру или разбить ее вдребезги. Представители модных домов, ищущие свежие таланты. — Не дыши так громко, — раздалось слева. Сонхва повернул голову. В двух метрах от него Хонджун метался между своими образами, поправляя то одно, то другое. Модели уже устали от его дёрганья, но он не мог остановиться. — Стоять смирно, — шипел он на модель в третьем образе. — Ты мне весь воротник сдвинешь. — Да никто не заметит, — отмахнулась модель. — Я замечу! Сонхва наблюдал краем глаза и прятал улыбку. Хонджун всегда был таким перед показами — нервным и невыносимым. Но сегодня в этой нервозности было что-то, к чему Сонхва успел приложить руку. — Твой третий, — сказал он негромко, проходя мимо. — Воротник сидит идеально. Отстань от человека. Хонджун замер. Посмотрел на него. В глазах — благодарность, смешанная с привычным раздражением. — Сам разберусь, — буркнул он, но модель больше не трогал. Сонхва кивнул и отошёл к своему месту. За спиной Хонджун что-то бормотал про «засранца, который везде суёт свой нос», но уже без злости. Их пустили в зал за десять минут до начала. Чтобы посмотрели конкурентов, оценили обстановку, — так сказал куратор. Сонхва знал, что на самом деле это была пытка — сидеть и смотреть, как другие показывают то, над чем ты работал месяцами. Они сели в третьем ряду. Хонджун плюхнулся рядом — слишком близко, их плечи почти соприкасались. — Тесновато, — заметил Сонхва. — Не нравится — пересядь, — огрызнулся Хонджун, но с места не сдвинулся. Сонхва не пересел. Зал постепенно заполнялся. Шёпот, шорох программок, щелчки фотоаппаратов. Где-то слева сидела делегация из другого университета — их главные конкуренты. Сонхва знал их работы: техничные, выверенные, но без души. Как у него самого год назад. Рядом Хонджун крутил головой, разглядывая публику. — Смотри, — толкнул он Сонхва локтем. — Вон тот, в клетчатом пиджаке. Это же критик из Vogue? — Он самый. — А рядом с ним? — Главный редактор профильного журнала. — Пиздец, — выдохнул Хонджун. — Если они на мои образы даже не посмотрят... — Посмотрят, — перебил Сонхва. — Твои образы невозможно не заметить. Хонджун повернулся к нему. В глазах — удивление. — Это комплимент? — Это констатация факта. — От тебя-то? — От меня. Хонджун открыл рот, закрыл, отвернулся. Но Сонхва заметил, как дёрнулся его кадык, когда он сглатывал. Свет погас. Первыми выходил университет искусств. Их коллекция называлась «Метрополис» — бетон, стекло, холодные линии. Технично, выверенно, профессионально. Но Сонхва поймал себя на том, что через пять минут ему стало скучно. Рядом ёрзал Хонджун. — Ну и скукота, — прошептал он. — Как будто чертежи на людей натянули. Сонхва промолчал, но был согласен. Второй университет — женский, сплошь пастельные тона и цветочные мотивы. Тоже красиво. Тоже профессионально. Тоже без искры. Хонджун наклонился к нему, почти касаясь губами уха. — Твои нежные тряпочки хотя бы живые. А это — гербарий. Сонхва дернулся от его дыхания, но виду не подал. — Спасибо, — прошептал он. Хонджун хмыкнул и отвернулся. Но Сонхва видел, как дернулись уголки его губ. Третий университет. Четвертый. Пятый. Были интересные находки — фактуры, необычные материалы, смелые решения. Но чего-то не хватало. Того самого, что заставляет зал затаить дыхание. Хонджун комментировал каждый выход. Иногда зло, иногда восторженно, иногда просто беззвучно смеялся в кулак, когда у модели отваливалась деталь. — Этот пиджак на соплях держится, — шептал он. — Через три шага развалится. — Не каркай, — отвечал Сонхва. — А что? Жалко их? Сами виноваты, надо было лучше шить. Сонхва поймал себя на том, что улыбается. Объявили их университет. Он встал, поправил несуществующие складки на одежде и отправился за кулисы. Хонджун догнал его в коридоре. — Эй, — окликнул он. Сонхва обернулся. — А? — Удачи, — сказал Хонджун словно через силу, но глаза смотрели прямо. — Тебе тоже, — ответил Сонхва. Они разошлись — каждый к своим моделям. Зал затих. Свет погас. Первые аккорды музыки. Сонхва стоял за кулисами, скрестив руки на груди, и смотрел на монитор, где транслировался подиум. Его коллекция выходила первой. Модели плыли по подиуму — нежные, струящиеся, почти невесомые. Кружево ловило свет, шёлк переливался, образы сменяли друг друга. Он не улыбался, не хмурился. Просто смотрел. В наушнике раздался голос ассистента: «Зрители замерли. Хорошая реакция». Сонхва кивнул, хотя его никто не видел. Рядом возник Хонджун. Встал чуть позади, почти касаясь плечом. — Красиво, — тихо сказал он. Сонхва повернул голову. — Ты сейчас серьёзно? Хонджун дёрнул плечом и не ответил. Сонхва чуть заметно улыбнулся и вернулся к монитору. Последняя модель его коллекции скрылась за кулисами. Зал захлопал, кто-то даже засвистел. Хороший знак. Он выдохнул. Первая часть позади. — Теперь ты, — сказал он Хонджуну. Тот развернулся и пошёл к своим моделям. Следом вышли образы Хонджуна. Три, острые, дерзкие. Они врывались на подиум, как вызов. Как пощечина. Как крик. Сонхва смотрел на монитор и не мог оторваться. Первый образ. Второй. Третий — с мягким воротником, который они придумали вместе, — закрывал показ. Модель вышла, остановилась, развернулась. Воротник лёг идеально. Мягкость на фоне агрессии. Тишина в крике. В зале повисла тишина, а следом — взрыв аплодисментов. Сонхва облегчённо выдохнул. Казалось, он вообще не дышал последние полминуты. — Красиво, — съязвил он, когда последняя модель скрылась за кулисами. Хонджун, который уже вернулся к монитору, возмущённо развернулся к нему. — Всего лишь красиво?! Там зал рукоплескал! — Ты у меня тоже сказал «красиво». — Это другое! — Да ты что? Хонджун не нашёл, что ответить. Отвернулся и уставился в монитор, делая вид, что его безумно интересует, что там происходит. Сонхва прятал улыбку. Показы закончились, жюри удалилось на совещание. В зале зажёгся свет. Люди переговаривались, делились впечатлениями, строили прогнозы. Хонджун метался по закулисью, наворачивая круги. — Сядь, — сказал Сонхва. — Нервирует. — Не могу. — Сядь. — Отвали. Сонхва вздохнул и похлопал по стулу рядом с собой. Хонджун посмотрел на него, на стул, снова на него. Сел. — Долго они там? — спросил он. — Сколько надо. Хонджун замолчал. Сидел, сжимая руки в замок. Сонхва смотрел на его профиль. На то, как дергается желвак на скуле. Как он кусает губы и нервно дышит. — Всё будет хорошо, — сказал он тихо. Хонджун повернулся к нему. — Откуда ты знаешь? — В конце всегда всё хорошо. Хонджун смотрел на него долго. Очень долго. — Ты странный, — сказал он наконец. — Я знаю. Хонджун фыркнул, но улыбнулся. Ведущая вышла на сцену с конвертом. В зале повисла тишина. Такая, что слышно было, как гулко колотятся сердца у всех сразу. Сонхва стоял у выхода на подиум, готовый выйти в случае победы. Хонджун рядом, ближе, чем нужно и ближе, чем допустимо. — Второе место, — объявила ведущая, — присуждается университету искусств... Чужое название. Чужие люди вышли на сцену. Сонхва не шелохнулся. Хонджун рядом затаил дыхание. — Первое место... Пауза. Самый длинный миг в жизни. Секунда растянулась в вечность. — Впервые в истории конкурса «Молодой силуэт» жюри приняло беспрецедентное решение! Первое место разделяют два участника из одного университета! В зале зашумели. Кто-то ахнул. Кто-то захлопал. — Пак Сонхва с коллекцией «Эфемерность» и Ким Хонджун с коллекцией «Андрогин»! Хонджун выдохнул так, будто всё это время не дышал. А затем рванул на сцену первым, забыв про все правила приличия. Сонхва вышел следом спокойно, размеренно, будто другого исхода и быть не могло. Но внутри что-то дрожало от облегчения, гордости. От того, что рядом — этот невыносимый человек, который сейчас улыбался во весь рот, светился. На сцене они встали рядом. Жюри говорило что-то про синтез двух подходов, про мягкость и агрессию, про то, как третий образ Хонджуна несет в себе отпечаток влияния Сонхва, а коллекция Сонхва обрела новую глубину после знакомства с работами Хонджуна. Фотографы щелкали, вспышки слепили. Хонджун улыбался во весь рот — счастливый, растрёпанный. Сонхва стоял рядом с идеальной осанкой и лёгкой полуулыбкой. Когда они спустились со сцены, Хонджун не выдержал. — Ты хоть сделай вид, что рад! — он толкнул Сонхва в бок локтём. — А то стоишь, как будто так и должно было быть! Сонхва посмотрел на него сверху вниз. Спокойно. Невозмутимо. — А разве нет? — Блять, — выдохнул Хонджун. — Ты невыносим. — Я знаю. — И гордишься этим? — Самую малость. Хонджун открыл рот, чтобы выдать очередную колкость, но вместо этого вдруг рассмеялся. Громко, счастливо, запрокинув голову. Сонхва смотрел на него и не мог отвести взгляд. На этого чудика, который всего час назад трясся от страха, а сейчас был самым счастливым в зале. — Ладно, — сказал Хонджун, отсмеявшись. — Слушай, я сегодня вечером закатываю вечеринку в лофте. Все третьи курсы собираются отмечать победу. — Поздравляю. — Ты тоже придёшь. Сонхва поднял бровь. — Я? — Ты. Мы же вместе выиграли, значит, вместе отмечать будем. — Я не хожу на вечеринки. — А сегодня пойдёшь. — Хонджун... — И ещё, — перебил парень, хитро прищурившись. — Дресс-код. Сонхва насторожился. Этот взгляд ничего хорошего не предвещал. — Какой ещё дресс-код? — Никаких твоих вылизанных костюмчиков с наглаженными рубашками, — Хонджун ухмыльнулся во весь рот. — Сегодня ты надеваешь что-то свободное. Уличное. С ноткой хип-хопа. Сонхва замер. — Ты серьёзно? — Как никогда. Хочу посмотреть, как ты будешь мучаться весь вечер в одежде, которую нельзя отутюжить. — Я не мучаюсь. Я просто предпочитаю... — Знаю-знаю, — отмахнулся Хонджун. — Классику, элегантность, всё такое. Но сегодня — мой праздник и мои правила. Так что давай, Пак Сонхва, удиви меня. Он хлопнул одногруппника по плечу и ушёл в толпу — поздравлять моделей, обниматься с друзьями, принимать объятия и поцелуи. Сонхва остался стоять, глядя ему вслед. Внутри что-то дрожало. То ли от смеха, то ли от ужаса. То ли от предвкушения. Уличный стиль. Хип-хоп. Свободная одежда. Он представил себя в широких штанах и оверсайз-толстовке и его передёрнуло. Но где-то глубоко внутри, под слоем правильности и воспитания, шевельнулось что-то любопытное. А что, если... попробовать? И улыбнулся. ♡♡♡ Вечером он стоял перед зеркалом в своей комнате, смотрел на отражение и не узнавал себя. Рваные джинсы — он вообще не знал, что такие бывают в природе, пока не увидел в магазине. Купил наугад, пряча глаза от консультанта. Сейчас они сидели на бёдрах, болтались где-то внизу, открывали колени и ляжки в прорезях. Чёрная майка в облипку. Укороченная. Когда он надел её в первый раз, чуть не снял обратно — слишком откровенно и непривычно. Слишком... много тела. Тонкая полоска живота над джинсами, которую он привык прятать под идеально выглаженными рубашками, теперь была на виду. Поверх — сетчатая чёрная кофта с длинным рукавом. Полупрозрачная. Она скрывала и одновременно подчёркивала. Матово блестела в свете лампы, делала образ сложнее, глубже. Он нацепил столько цепей, сколько нашёл в магазине. Тонкие, толстые, с подвесками, без — они звякали при каждом движении. Кольца на пальцах — серебряные, матовые, холодные. Он никогда не носил украшений. Сейчас их было слишком много. И всё это вместе... смотрелось органично. Он повернулся боком, другим. Подошёл ближе к зеркалу, отошёл. — Твою ж, — выругался он. Это был не он и он одновременно. Тот, кем он никогда не позволял себе быть. Тот, кто жил где-то глубоко внутри, под слоем правильности, воспитания и чужих ожиданий. В этом образе было что-то опасное. Он резко отвернулся от зеркала, схватил ключи, телефон, бумажник. И выскочил из комнаты, пока не передумал. По пути был круглосуточный магазин. Сонхва залетел внутрь, метнулся к полкам с алкоголем, схватил две бутылки соджу не глядя, первые попавшиеся. Расплатился, сунул в пакет и вышел на улицу. Сел на скамейку у входа, открыл первую бутылку, сделал глоток. Горло обожгло, теплом растеклось по груди. Он зажмурился, сделал ещё глоток, потом ещё. В голове шумело, мысли путались. Он думал о Хонджуне, о вечеринке, о том, как войдет в лофт в этом дурацком прикиде, и все будут смотреть. И Хонджун будет смотреть. Особенно Хонджун. От этой мысли внутри всё сжималось. Он допил первую бутылку. Открыл вторую. Пил медленнее, растягивая, чувствуя, как алкоголь развязывает узлы в мышцах. Когда от второй осталась половина, он встал, пошатнулся самую малость. Выдохнул, закрыл крышкой недопитую бутылку и спрятал в пакет, направляясь в сторону лофта. В груди колотилось, но стало теперь не так страшно. Сначала сверялся с картами в телефоне. Он то и дело поднимал голову, оглядывался на вывески, на углы домов, сверял с тем, что видел на экране, и понимал, что не понимает ничего. Дважды сворачивал не туда. Один раз прошёл мимо нужного переулка, заметил это только через полквартала, выругался сквозь зубы, развернулся. Потом он перестал смотреть в телефон. Просто пошёл прямо, потом направо, потом ещё раз направо, и вдруг ноги сами вывели его на широкую улицу, которую он узнал. Лофт был где-то здесь, в двух кварталах. В памяти всплыло: Хонджун прислал фотографию входа, кирпичную арку. Он шёл теперь ровно, почти спокойно. Руки перестали дрожать. Он вытащил вторую бутылку, открутил крышку и сделал большой глоток. Соджу вновь обожгло горло, растеклось по пищеводу, ударило в голову мягко. Ещё один глоток и ещё. Сознание поплыло, неприятные мысли тонули в нём, как камни в тине, оставались лишь только ощущения: холодный ветер на лице, шум проезжающих машин где-то далеко, свет фонарей, размазанный в пятна. Он допил бутылку до конца, когда уже видел кирпичную арку. Поставил пустую на край мусорного бака и сунул руки в карманы. Лофт гудел, музыка долбила так, что вибрировали стены. Басы отдавались в груди, в висках, в кончиках пальцев. Кто-то танцевал в центре зала, кто-то толпился у импровизированного бара, кто-то курил на балконе, несмотря на запреты. Сонхва замер в дверях. Шум, гам, разноцветные огни, мелькающие лица — всё это обрушилось на него разом. Он выдохнул, сделал шаг внутрь и сразу ощутил на себе взгляды. Кто-то обернулся, кто-то присвистнул, кто-то толкнул собеседника локтем и зашептал. — Нихуя себе... — Это Пак Сонхва? — Да не может быть... Он заставил себя не обращать внимания. Просто идти вперед, сквозь толпу, сквозь взгляды, сквозь этот дурацкий страх, который сжимал горло. Алкоголь помогал. Немного. Самую малость. — СО-О-ОНХВА! Голос перекрыл музыку. Сонхва поднял голову и увидел Хонджуна. Тот несся к нему через всю толпу — растрёпанный, счастливый, раскрасневшийся. В руке держал стакан с чем-то разноцветным. Глаза блестели. — Я тебя заждался! — выкрикнул Хонджун, подлетая вплотную. — Уж думал, ты не придёшь, слиняешь, как обычно, засядешь с книжечкой, будешь там... Он осёкся. Взгляд упал на внешний вид Сонхва. На майку, открывающую полоску живота. На сетчатую кофту. Хонджун замер. Стакан застыл на полпути ко рту. — Ёб. Твою. Мать. — сказал он по слогам. Сонхва почувствовал, как щёки заливает краской. Снова. В который раз за сегодня. — Что? Не нравится? Хонджун медленно обошёл его кругом. Разглядывал, оценивал. Сонхва стоял, не двигаясь, ощущая каждый взгляд как прикосновение. — Не нравится? — переспросил Хонджун, возвращаясь на место. — Да ты ахуел, что ли? Ты как сюда дошёл? — Пешком. — Пешком? — Хонджун округлил глаза. — В таком амплуа? И без охраны? Сонхва моргнул, не понимая. — И как тебя не украли по дороге? — Хонджун ткнул в него пальцем. — Ты вообще в зеркало смотрелся? Сонхва открыл рот, чтобы ответить, но Хонджун уже залился смехом. Громким, пьяным, счастливым. — Такие и люди и без телохранителя! Охрана ему нужна! — выдавил он сквозь смех. — Чтоб не разобрали на сувениры! Сонхва смотрел на этого дурака, который сейчас сгибался пополам от смеха, расплескивая свой коктейль. И вдруг запрокинул голову и засмеялся — так, как не смеялся никогда в жизни. Громко, свободно, искренне. Хонджун замер, выпрямился. Смотрел на него во все глаза. Смех Сонхва — он никогда его таким не слышал. Не знал, что он может быть таким заразительным. — Ты... Ты смеёшься? — А что? — Сонхва отсмеялся, вытер слезы. — Нельзя? — Можно, — тихо сказал Хонджун. — Тебе можно всё. Они смотрели друг на друга. Толпа гудела вокруг, музыка долбила, кто-то кричал, звал, но они не слышали. — Пошли, — сказал Хонджун, беря его за руку. — Там выпивка есть и игры. Будешь позориться? — Я не умею. — Сегодня научишься. И потащил в гущу вечеринки. Вечер летел кубарем. Сонхва не помнил, когда в последний раз так дурачился. Они играли в «правда или действие» и он выбирал действие, потому что правду говорить было страшнее. Пил, когда проигрывал. Смеялся, когда Хонджун отжимался под улюлюканье толпы. Кричал вместе со всеми, когда кто-то выдавал очередную дичь. В какой-то момент он отошёл к стене перевести дыхание. Алкоголь приятно шумел в голове, расслаблял. Взгляд упал на угол зала. Там, в полумраке, стояли две высокие фигуры — Юнхо и Минги. Даже не танцевали, просто обнимались, смотря друг на друга. Между ними было столько нежности, что воздух вокруг, казалось, искрился. — Смотрятся хорошо, да? — Хонджун возник рядом бесшумно. — Очень, — согласился Сонхва. — Они с первого курса дружат. А встречаются всего полгода. — Хонджун помолчал. — Я тогда ещё думал: как так? Столько лет просто дружить, а потом вдруг раз! И всё. Сонхва промолчал. Смотрел на них и думал о том же. — Ты завидуешь? — тихо спросил Хонджун. — Нет. Просто... смотрю. Хонджун кивнул. Они стояли рядом, плечом к плечу, наблюдая, как двое людей растворяются друг в друге. Потом взгляд Сонхва скользнул дальше. Туда, где танцевали Сан и Уён. Они двигались так, будто музыка текла у них в крови. Будто не существовало ничего, кроме ритма и друг друга. Сан вёл, Уён подчинялся — или наоборот? — они менялись, перетекали, исчезали в танце. Глаза закрыты, улыбки на губах. Полное, абсолютное растворение. Сонхва смотрел и не мог оторваться. — Ты на них пялишься, — заметил Хонджун. — Они красиво танцуют. — Они вообще красиво всё делают. Вместе. — Вижу. Хонджун помолчал, а потом сказал тихо, почти себе под нос: — Интересно, каково это... Так отдаваться? Сонхва повернул голову, посмотрел на его профиль, освещённый разноцветными огнями. — Ты пробовал? — Не с кем было, — усмехнулся Хонджун. И встретился с ним взглядом. Музыка долбила, толпа гудела, а они стояли в двух сантиметрах друг от друга и молчали. — Пошли танцевать, — вдруг сказал парень. — Я не умею. — Я тоже, но это же не экзамен. Он протянул ладонь. Сонхва смотрел на эту руку, на пальцы, унизанные кольцами, и взял. — Только если ты не будешь смеяться. — Буду, — честно сказал Хонджун. — Обязательно. Но ты тоже надо мной смейся. Договорились? Сонхва чуть заметно улыбнулся. — Договорились. И они шагнули в толпу. Музыка накрыла с головой. Тяжелые басы, пульсирующий ритм, свет разноцветными вспышками. Тела вокруг двигались в такт. Сонхва стоял посреди этого хаоса и не знал, что делать. — Расслабься! — крикнул Хонджун прямо в ухо, перекрывая музыку. — Просто двигайся, как чувствуешь. — Я не знаю как! — А никто не знает! Все делают вид! И Хонджун начал двигаться сам. Дёргано, нелепо, совершенно не в такт и абсолютно счастливо. Руки вверх, голова запрокинута, глаза закрыты. Сонхва смотрел на него и чувствовал, как напряжение отпускает. Алкоголь помогал. Музыка помогала. Этот дурак напротив, вытанцовывающий немыслимые движения, помогал больше всего. Он закрыл глаза, сделал вдох, затем выдох, и начал двигаться. Сначала осторожно, скованно, потом смелее. Ритм подхватил его, закружил. Руки поднялись сами собой, тело извивалось в такт, ноги двигались, бёдра покачивались. Он запрокинул голову. Свет бил в лицо — розовый, синий, белый. Кожа горела, пот стекал по вискам и шее, исчезал под сетчатой кофтой. Майка задралась, открывая живот. Джинсы сидели низко на бёдрах. Он не думал. Двигался так, как чувствовал. Как никогда в жизни. Хонджун замер. Перестал двигаться и дышать. Просто стоял, как вкопанный и смотрел. Это был не тот парень, которого он знал три года. Не идеальный, вылизанный, безупречный Сонхва. Это был кто-то другой. Тот, кто жил глубоко внутри. Тот, кого Хонджун никогда не видел, но всегда чувствовал. Он двигался так, будто музыка текла у него в крови. Плавно, текуче, почти неприлично красиво. Выгибался, запрокидывал голову, открывая длинную шею. Руки скользили по телу, по цепям на груди, по майке, по открытому животу. Бёдра двигались в ритме, от которого у Хонджуна внутри всё переворачивалось. Свет переливался на его смуглой коже, дробился на гранях цепей, и в этом калейдоскопе Сонхва был то чужим видением, то самым близким человеком. Таким красивым Хонджун не видел его никогда. Обиды. Злость. Годы ненависти. Всё это отступало, таяло, исчезало. Сердце колотилось где-то в горле. — Сонхва, — выдохнул он одними губами. Тот не слышал. Продолжал танцевать, закрыв глаза, растворившись в музыке. Хонджун смотрел и чувствовал, как внутри рушится стена, которую он строил три года. Защита. Отрицание. Всё к черту. Он шагнул ближе. Сонхва распахнул веки. Встретился с ним взглядом. В глазах — ни капли обычной холодности. Только музыка, алкоголь и что-то ещё. Что-то, чему нет названия. — Ты тоже танцуй. Хонджун мотнул головой. — Я лучше посмотрю. Сонхва улыбнулся — пьяно, широко, искренне — и снова закрыл глаза. Продолжил танцевать. Хонджун смотрел, забыв дышать. А затем Сонхва медленно развернулся спиной к нем и сделал шаг назад. Прижался спиной к груди и начал двигаться. Медленно, тягуче, почти пошло. Бёдрами по его бедрам. Поясницей по его животу. Лопатками по его груди. Одна рука скользнула назад, коснулась затылка Хонджуна. Пальцы зарылись в волосы, погладили, сжали легонько. — Ты чего... — удивился Хонджун. Голос сел. Сонхва повёл плечами, прижимаясь плотнее. Взял руку Хонджуна — ту, что безвольно висела вдоль тела — и медленно, намеренно медленно положил себе на талию. Прямо на голую кожу там, где задралась майка. Пальцы Хонджуна коснулись её и мир рухнул. Тонкая. Такая тонкая, что перехватило дыхание. Изящная, гибкая, горячая. Пальцы сами сжались, чувствуя каждый изгиб, каждое движение мышц. Узкая и одновременно сильная, дрожащая под ладонью. У Хонджуна в голове взорвалось. Он спал с девушками. С разными. Но ни у одной не было такой талии. Тоньше, изящнее, совершеннее. — Блять, — выдохнул он одними губами. Сонхва услышал. Улыбнулся — краем губ, пьяно, довольно. И продолжил двигаться. А Хонджун стоял, прижимая ладонь к тонкой талии, и понимал: всё. Конец. Три года ненависти рассыпались в пепел. Осталось только это — горячее тело в его руках, запах алкоголя и духов, и дикое, неконтролируемое желание никогда не отпускать. Трек плавно затих. Повисла секундная тишина — и тут же грянул новый. Быстрый, агрессивный, совсем не тот. Сонхва открыл глаза, поморщился: — Не то. И, не отпуская руки Хонджуна, потащил его сквозь толпу в коридор. Подальше от музыки и чужих глаз. В темном закутке у какой-то двери остановился. Прижался затылком к холодной стене. Закрыл глаза. Дышал часто и глубоко — грудь вздымалась под сетчатой кофтой, живот открывался с каждым вдохом. Щёки горели. Губы приоткрылись в пьяной, абсолютно счастливой улыбке. Хонджун смотрел на него и не мог пошевелиться. — Чего смотришь? — выдохнул Сонхва, не открывая глаз. — Ты... — голос Хонджуна сел. — Ты вообще понимаешь, что... — Понимаю. Сонхва открыл глаза и посмотрел прямо на него. Так, будто видел впервые или в последний раз. Взгляд пьяный, прямой, беззащитный. От него невозможно было спрятаться. Он медленно протянул руку. Взял ладонь Хонджуна — не спеша, вкрадчиво — и переплёл их пальцы. А затем поднёс к губам, поцеловал костяшки, не отводя глаз. Губы у Сонхва оказались сухими и горячими. Хонджуна будто током ударило. Пальцы дёрнулись, но тот не отпустил. А затем ладонь Хонджуна скользнула ниже — Сонхва сам её туда положил. На талию. Прямо на голую кожу, туда, где майка задралась. Он чувствовал, как под его ладонью дышит чужой бок. И сверху легла ещё одна ладонь — тяжёлая, горячая, Сонхва накрыл его руку своей. Не спрашивая. Просто позволяя. Пальцы Хонджуна сжались сами. Сонхва довольно, пьяно улыбнулся. Его правая рука всё ещё прижимала ладонь Хонджуна к голому боку — не отпускала, грела, разрешала. А левой он вдруг взял парня за запястье. Сжал. Потянул на себя. И Хонджун шагнул вплотную — сам не понял как. Пак взял его за ворот мятой расстёгнутой рубашки, притянул к себе и поцеловал. Уверенно, жадно. Профессионально, мать его. Губы на губах — горячие, мягкие, умелые. Язык настойчивый, дразнящий — сводит с ума. Рука на затылке — фиксирует, не даёт отстраниться, даже если бы Хонджун захотел. А он не хотел. Он замер на секунду. В голове — взрыв, а следом белый шум. Он ожидал чего угодно. Неловкости. Стеснения. Наивных поцелуев «впервые в жизни». Но не этого. Не этого уверенного напора. Не этих губ, которые точно знают, что делают. Не этого языка, который выбивает остатки мыслей. Сонхва целовался так, будто делал это всю жизнь. Хонджун выдохнул — шумно, судорожно, прямо в его губы — и ответил. Они целовались жадно, забыв, где находятся. Та ладонь, что уже лежала на талии Сонхва, вжалась сильнее, а вторая пришла следом, обхватила с другого бока, притянула вплотную — так, что захрустели пальцы. Пальцы его — того, кто целовал так уверенно — запутались в волосах, дёрнули, заставляя запрокинуть голову. И Хонджуна повело: от этого движения, от слабой боли, от того, как им распоряжаются без единого слова. Когда воздуха не осталось совсем, Сонхва отпрял. Запрокинул голову назад, тяжело дыша — ключицы ходят ходуном, кадык дёргается. А на губах уже играет лисья улыбка. Довольная. Чуть наглая. Пьяная от поцелуя. — Откуда... — выдохнул Хонджун хрипло. — Откуда ты так умеешь? Сонхва посмотрел на него из-под полуприкрытых век. Усмехнулся. — А ты думал, я только рубашки гладить умею? — Заткнись, — Хонджун шагнул ближе, уперся ладонями в стену по обе стороны от его головы. — Просто... заткнись. — Заставь, — шепнул Сонхва. И Хонджун впился в его губы снова. Уже жёстче, голоднее и агрессивнее. Контроль ускользал, да и ловить его не хотелось. Одна рука всё ещё держала — прижимала к стене у самого виска, не давала дёрнуться. А вторая скользнула вниз, нашла талию. Пальцы вжались в горячую кожу — слишком сильно, на грани боли. Считали рёбра. Ловили каждый вздох, каждую дрожь. Сонхва отвечал. Не уступал. Язык скользнул навстречу — не просто дразня, а догоняя, опережая, заставляя забыть, как дышать. Его руки метались по плечам, шее, волосам — тянули ближе, вжимали в себя, не отпускали ни на миллиметр. Хонджун зарычал в поцелуй. Тело горело от одного лишь прикосновения губ. Хотелось разорвать на нём одежду, вжать в стену, сделать своей собственностью — здесь, сейчас, не думая о завтра. Такого никогда не было и ни с кем. Он отстранился на секунду, чтобы вдохнуть. Посмотрел в глаза Сонхва. Зрачки расширены, губы припухшие, влажные, чуть приоткрытые. — Ты... — выдохнул Хонджун. — Ты хоть понимаешь, что делаешь? Сонхва улыбнулся. Медленно, пьяно. — А ты? И дёрнул его за воротник — снова в себя. Кусает нижнюю губу, тянет, отпускает, гладит языком. Рука скользит по груди одногруппника вниз по рубашке, замирает на пряжке ремня. Хонджун перехватил его запястье и сжал. — Не здесь. — А где? — Пошли, — сказал Хонджун, смотря на него. — Тут есть комнаты наверху. Сонхва кивнул. Чуть заметно. Не отпуская взгляда. Хонджун взял его за руку — на этот раз сам. Переплел пальцы. Повел за собой. Вверх по лестнице. Мимо пьяных компаний, мимо курящих на ступеньках, мимо чужих удивленных взглядов. Наверх. Туда, где тихо. Где только они. Свободная комната. Холостяцкий беспорядок — чужие вещи, чужая жизнь. Хонджун закрыл дверь, щелкнул замком. Обернулся. Сонхва стоял у двери. Смотрел. Ждал. — Ну? — спросил он тихо. — И что дальше? Хонджун шагнул к нему. Медленно. Не отводя взгляда. — А дальше, — сказал он, останавливаясь в сантиметре, — дальше ты заткнёшься. Хотя бы на минуту. — А если не хочу? — Тогда я найду способ тебя заткнуть. Сонхва усмехнулся. Вызывающе. Дразняще. — Попробуй. Хонджун попробовал. Он шагнул вперёд так, что Сонхва пришлось отступить к стене. Одна ладонь легла на талию, вторая скользнула на затылок, пальцы зарылись в волосы. А потом — поцелуй. Глубокий, медленный. Никакой спешки, только дыхание — оно путается, смешивается, перестаёт быть раздельным и становится одним на двоих. Сонхва отвечает, не уступает — просто не собирается проигрывать. Его руки на плечах Хонджуна, скользят вниз по спине, вцепляются в ткань рубашки. Тянут вверх — нетерпеливо, почти грубо. Хонджун отрывается на секунду. Смотрит в глаза чёрные, бездонные, с зрачками, которые разъели всю радужку. — Раздень меня, — выдыхает он. Сонхва усмехается. Пальцы ловко расстегивают пуговицы одну за другой, не торопясь. Касаются ключиц, груди, живота. Хонджун шипит сквозь зубы. Чувствует, как теряет контроль. Когда рубашка падает на пол, он снова впивается в губы Сонхва. Руки — везде. На талии, на спине, под сетчатой кофтой, на голой коже. Такая тонкая. Такая горячая. Пальцы считают позвонки, гладят поясницу, сжимают бёдра. Хонджун нетерпеливо стягивает с него сначала сетчатую кофту, путаясь в рукавах. Сонхва помогает, поднимая руки, и на секунду они оба замирают в этом движении. Кофта летит на пол. Под ней — черная майка, укороченная, облипающая. Хонджун смотрит на неё секунду. Потом встречается взглядом с Сонхва. Спрашивает взглядом — можно? Сонхва кивает и Хонджун тянет майку вверх. Медленно. Очень медленно. Открывая живот, грудь. Сонхва поднимает руки, помогая, и когда майка слетает, они оба выдыхают. Теперь раздетые по пояс. Кожа к коже. Грудь к груди. Хонджун отстраняется, чтобы посмотреть. В тусклом свете из окна Сонхва кажется вырезанным из мрамора. Плечи, ключицы, грудь, живот. Каждая линия — совершенство. Каждый изгиб — произведение искусства. — Ты очень красивый, — тихо и удивлённо говорит Хонджун. — Не останавливайся, — шепчет смущённо Сонхва в ответ. Хонджун усмехается. Наклоняется к его шее — кусает, вылизывает, засасывает, оставляя метки. Сонхва запрокидывает голову, слабо бьется затылком о стену, стонет сквозь зубы. Руки Хонджуна расстегивают его джинсы. Тянут вниз вместе с бельем. Сонхва помогает — нетерпеливо, сбиваясь. Они стоят друг напротив друга. Почти голые. Тяжело дышат. Хонджун смотрит на него — всего. На это тело, которое он ненавидел три года. Которое сейчас дрожит от желания. Которое хочет его так же сильно, как он сам. — Ты... — начинает он, но Сонхва не дает договорить. Тянется к нему, берет за затылок, притягивает к себе. И заключает в поцелуй. Глубокий, медленный, смакующий. Язык скользит в рот Хонджуна, дразнит, обещает. Тот выдыхает в этот поцелуй всю злость, всю ненависть, все три года. Сонхва отрывается на секунду, смотрит в глаза — и мягко, но уверенно толкает Хонджуна назад. Тот послушно отступает, пока ноги не упираются в край кровати. Падает на спину, раскинув руки — покорно, будто только этого и ждал. Пак нависает сверху. Медленно. Хищно. Красиво, как зверь, который не торопится. Упирается ладонями по обе стороны от головы Хонджуна, смотрит в глаза. Губы — в сантиметре. Ким чувствует его дыхание — горячее, сбивчивое, с нотками выпитого вина. — Не двигайся, — шепчет Сонхва. И начинает спускаться. Сначала — поцелуй в уголок губ. Потом в подбородок. В шею — там, где бьётся пульс. Хонджун сжимает челюсть до скрежета, чтобы не застонать сразу. Пальцы впиваются в простыни — костяшки белеют, ткань натягивается. Он не двигается. Но когда Сонхва проводит языком по яремной ямке — медленно, влажно, с лёгким нажимом — стон всё равно прорывается. Глухой. Злой. Сквозь стиснутые зубы. Сонхва спускается ниже. Касается губами ключицы — и Хонджуна пробирает дрожь, потому что это не просто прикосновение, а почти укус, почти обещание. Грудь. Язык описывает круги вокруг соска — сначала один, медленно, дразняще, потом другой. Дует на влажную кожу — Хонджуна выгибает от контраста. И снова касается — уже ртом, горячо, настойчиво. Хонджун запрокидывает голову, вцепляется в простыни мёртвой хваткой. — Ты... блять... — Тише, — шепчет Сонхва, и этот шёпот вибрацией отдаётся в груди. И продолжает. Живот. Он целует каждую мышцу — не спеша, будто читает пальцами и губами рельеф пресса. Язык скользит по дорожке волос вниз, оставляя влажный след, который тут же стынет на воздухе. Хонджун не видит, но чувствует — каждое движение, каждое дыхание. Вокруг пупка — особенно чувствительно, там Сонхва задерживается, водит кончиком языка, и низ живота сводит судорогой. Пальцы расстёгивают ремень. Хонджун слышит звон пряжки — и этот звук режет тишину. Ловко. Умело. Молния расходится с тихим «шшш». Пуговица выскальзывает из петли. Хонджун приподнимает голову, смотрит вниз — и перестаёт дышать. Сонхва на коленях на полу. Между его ног. Одним движением тянет джинсы вниз — вместе с бельём, освобождая, открывая. Кожа встречается с прохладным воздухом — и Хонджуна бьёт мелкая дрожь. Сонхва смотрит снизу вверх. Глаза — чёрные, бездонные, зрачки разъели радужку. Губы — припухшие, влажные, чуть приоткрытые. И не отводит взгляда. — Смотри на меня, — говорит он тихо. И наклоняется. Первое касание — языком, осторожно, пробуя. Хонджун выдыхает судорожно, руки сами тянутся к волосам Сонхва, но он ловит их, переплетает пальцы, прижимает к постели по обе стороны от бёдер парня. Хонджуна сжимает простыни, закрывает глаза от наслаждения и открывает от нетерпения. Не может не смотреть. Сонхва берёт в рот, смакуя каждый миллиметр. Хонджун стонет громко, не сдерживаясь. Выгибается, но Сонхва держит — ладони на бёдрах, не даёт двигаться, сам задает ритм. Губы, язык, горло — всё работает слаженно, умело, сводя с ума. — Откуда... — стонет Хонджун, задыхаясь. — Откуда ты так... Тот мычит в ответ — довольно, дразняще. Вибрация отдается в паху, пробегает по позвоночнику, отдаётся где-то в затылке. Он ускоряется самую малость. Хонджун ловит ртом возду, голова идёт кругом. Сонхва наклоняется снова. Доводит до грани и отступает. Снова и снова. Хонджун стонет в голос, выгибается, сжимает простыни, умоляет — взглядом и дрожью. — Пожалуйста... Сонхва смотрит на этого парня, который всегда был дерзким, наглым, неуязвимым. Который сейчас лежит под ним, обнаженный, открытый, готовый на всё. И берёт его член глубоко в горло, до самого основания и упирается кончиком носа в лобок. Хонджун выгибается дугой — стон рвется из горла, не сдерживаясь. Пальцы вцепляются в простыни, костяшки белеют, голова запрокинута. — Сонхва... Сонхва, блять... Тот не останавливается. Двигается ритмично, глубоко, смакуя каждый миллиметр. Губы плотно обхватывают, язык работает — то дразнит, то давит, то обводит по кругу. Хонджун чувствует, как напряжение скручивается внизу живота, а дыхание сбивается окончательно. — Я... я сейчас... И Сонхва останавливается. Губы на месте, но ни движения. Смотрит снизу вверх — глаза черные, влажные, довольные. Хонджун стонет от отчаяния. Дёргается бедрами, пытаясь продолжить, но Сонхва держит — руки на бёдрах стальным захватом. — Не спеши, — шепчет он, едва касаясь губами. Горячее дыхание обжигает кожу. — Ты... блять... Сонхва... — Тише. И снова берёт в рот мучительно медленно, специально дразня. Язык выписывает узоры — вдоль, поперёк, по кругу. Губы сжимаются, расслабляются, снова сжимаются. Хонджун сходит с ума. Дышит рвано, стонет в голос, выгибается, пытается поймать ритм. Сонхва позволяет ровно настолько, чтобы подвести к грани и снова отступить. Слюна стекает по его подбородку — прозрачная, тягучая. Капает на шею, на грудь, смешивается с потом. Глаза слезятся от напряжения — глубоко, слишком глубоко, горло работает на пределе. Слёзы текут по щекам Сонхва, но он не замечает и не спешит их вытирать. Только смотрит снизу вверх на Хонджуна и улыбается краем губ. Дышит рвано, шумно. Грудь вздымается, по подбородку тянется влажный след. Хонджун видит его мокрое лицо, красные глаза, эту улыбку сквозь слезы. И это ломает его окончательно. — Пожалуйста... — хрипит он. — Пожалуйста, Сонхва... Сонхва останавливается в последний раз. Поднимает на него лицо с мокрыми глаза, с размазанными по щекам слезами. Губы припухли, блестят, к нижней всё ещё липнет прозрачная нить слюны — тянется от самого рта, дрожит в воздухе, когда он шумно выдыхает. Улыбка медленно расползается на его лице. — Попроси ещё, — шепчет он хрипло. И в этот момент что-то в Хонджуне обрывается. Он рывком садится на кровати. Хватает Сонхва — резко, сильно, без предупреждения — и поднимает. Тот даже не успевает охнуть. В следующую секунду Хонджун уже укладывает его на спину, давливает в матрас. Нависает сверху — тяжело дыша, с бешеными глазами. — Ты... — выдыхает он. — Ты вообще понимаешь, что со мной делаешь? Сонхва смотрит на него снизу и довольно улыбается. — А ты? Хонджун не отвечает. Набрасывается на его шею, впивается зубами, оставляя следы укусов, слишком жадно и нетерпеливо. Будто голодный зверь, которого слишком долго держали на цепи. Кожа Сонхва под губами солёная, горячая, сбитый пульс бьётся где-то под языком. Сонхва стонет громко, не сдерживаясь. Запрокидывает голову, открывая шею целиком, отдаваясь. Руки вцепляются в плечи Хонджуна, ногти царапают спину, оставляя горящие полосы. — Ах... да... — шепчет он, срываясь на выдохе. — Да... ещё... Хонджун спускается ниже. Медленно, как будто смакуя каждую секунду. Он проводит языком по груди парня — влажно, дразняще, с лёгким нажимом. Касается соска и Сонхва выгибается дугой, вжимаясь в него всем телом. Хонджун не останавливается, целует живот влажными, жадными поцелуями, покусывает и тут же зализывает. Ладони ложатся на бока, пальцы вжимаются в кожу, пересчитывают рёбра. Сонхва дрожит под его руками, дышит так, будто только что пробежал кросс. Хонджун только крепче притягивает его к себе, вжимая, не давая выдохнуть. Они борются. Сонхва пытается перевернуться, перехватить контроль — Хонджун не даёт, прижимает бёдрами, ловит его запястья и фиксирует над головой. Сонхва вырывается, смеётся прямо в поцелуй, стонет и снова проигрывает, потому что не хочет выигрывать. — Лежать, — рычит Хонджун. — А если не хочу? — Придётся. Сонхва дёргается, пытается скинуть, вырваться. Хонджун ловит этот момент. Набрасывается на его губы поцелуем — злым, голодным, почти звериным. Кусает так, что на языке выступает привкус металла. И тут же мажет языком по ранке, не давая опомниться. Громкий стон Сонхва уходит прямо ему в рот. Пальцы вцепляются в волосы парня, натягивают до боли у корней, требуют продолжения. Хонджун отстраняет, смотрит в гдикие лаза, с зрачками, которые съели всю радужку. — Ты ахуел, — выдыхает он, глядя на него сверху вниз. — Нет. Ты в край ахуел, Пак Сонхва. — А что не так? — Сонхва снизу улыбается нагло и пьяно. — Что не так? — Хонджун проводит рукой по лицу, стирая пот и чужие слезы. — Ты... мы... я не знаю даже, с чего начать. — Ничего не говори, — Сонхва тянет его за шею вниз, прижимается губами к виску. — Просто... будь со мной. — А завтра? — Завтра разберемся. Хонджун смотрит на этого человека, который всего час назад стоял в дверях в этом безумном прикиде. Который танцевал так, что у Хонджуна сердце останавливалось. Который сейчас лежит под ним, мокрый, растрёпанный, счастливый. — Ты ненормальный, — говорит Хонджун. — Знаю. — И я, видимо, тоже. — Значит, подходим друг другу. Хонджун усмехается. Наклоняется, кусает его за плечо — не больно, скорее щекотно. — Заткнись, — бормочет он в кожу. — Заставь. И борьба начинается снова.