***

. . .       Очень тихо. Студенческая вечеринка выдохлась и мир приглушился. Комнату тихим вторжением топит меланхоличная электронная музыка. Этот альбом поставили и уснули. Воздух прокурен, поваленная елка хвоит из угла. С Лукой происходит то, что Хёна называет «плющит». Он сидит на полу, прислонившись спиной к дивану. В идеальной позе, которая вот-вот расползётся. Рубашка — самый идеальный идеал рубашки, одна из тех, которые ему выбрал отец — расстегнута на две пуговицы, чёлка сбилась на одну сторону. Максимум беспорядка, который он способен позволить себе даже в пьяном виде. Комната кренится и кожа горячая. Лука трет виски, пытаясь таким образом выкурить туман, прогнать тяжесть с тела. Он здесь, ведь защитил курсовую, сдал каждый экзамен в этом семестре на абсолютный балл, а ещё выиграл два профильных конкурса, олимпиаду по социологии и студента года. Он здесь, ведь испугался, что его голова взорвётся. Ведь Хёна сказала: «Тебе надо расслабиться, Снежная королева». Теперь Лука ощущает только обостренную, мучительную тяжесть: его улыбки, разговоров, этого праздника. Он пил ром с колой (по совету Хёны. На вечеринках от всё делал по совету Хёны), стараясь не смешивать, но градус и усталость сделали свое дело.       — Эй. Может, начнёшь нажимать кнопки? Приятный, спокойный голос позади — Иван. Он полулежит на том же диване, одна нога свешена и слегка толкает Луку в плечо. Лука не оборачивается, но знает, что Иван в черном худи, капюшон сброшен. В руках джойстик, а взгляд — где-то на седьмом позвонке у Луки чувствуется. Тилла, позвавшего Ивана «чтоб не втыкал», уже нет — мирно спит в соседней комнате, обняв гитару. Ивана от алкоголя тоже повело, по голосу слышно. А ещё он гей. Это все знают.       — Не хочу, — без силы говорит Лука. Слишком честно. Похоже, его совсем размазало. Тогда белая рука Ивана опускается мимо Луки и подбирает уроненный джойстик с ковра. Лука загипнотизирован чёрным лаком на его ногтях.       — Что? — замечает Иван. — Слишком возмутительно или тоже хочешь? Лука резко поворачивает голову:       — Ты что. Как я могу такое хотеть. Медленным и не слишком осмысленным жестом Иван кладёт оба джойстика на тумбу рядом с подлокотником.       — Дисциплина? — глухо спрашивает он, голос нейтральный. В ответ Лука фыркает — коротко, почти истерично.       — Конечно. Ты хоть представляешь, что со мной будет, если нарушу?       — Не представляю, — серьёзно говорит Иван, его бездонные тёмные глаза блестят в свете экрана. — Я никогда идеальным не был.       — Мне запрещено завидовать неформалу. Уйди с глаз моих. В установившейся после этой реплики тишине Иван сползает с дивана на пол. Устраивается рядом вместо всяких уходов — слава Богу. От его близости Луку пробирают тепло и дрожь — мелкая, внутренняя, как лопающийся где-то у него во внутренностях лёд.       — Ну хватит, — шепчет Иван, глядя ему прямо в лицо. — Ни одного человека здесь нет сейчас, кто бы смотрел на тебя — кроме меня. А мне ведь насрать. Лжец. Ничего ему не насрать. Лука сидит неподвижно и паникует — сердце бьётся сильно-сильно, душа застряла между горлом и пищеводом. Он отступать не привык. Но и двигаться вперед не умеет. Иван гей. Гей, который сел так, что их плечи соприкасаются. Не может быть, что это случайно, правда? Или Лука надумывает? А если так, то что?       — Пялишься со стороны, анализируешь втихую, — хрипло выдаёт Лука, потому что надо ответить. — А потом ждёшь, когда человек не в форме, чтобы навязать ему свои выводы.       — Тебе наконец нужно что-то не проанализированное? Так вкрадчиво. Проникает в самый череп. Лука не может заставить себя продолжать маскарад и кивает спустя долгий момент, прикрыв глаза. Иван в пол-оборота сидит, одним локтем на диване. Второй рукой — дотрагивается до лица Луки. Кончики пальцев касаются скулы, затем проводят к подбородку, вверх по углу челюсти. Ещё не прямо, но уже нихрена не прилично между двумя парнями. Весь замерший, Лука напрягается до предела, а затем срывается в резкую, неконтролируемую дрожь.       — У тебя нежная кожа… — почему-то сообщает он сдавленным шёпотом.       — Расслабься, — бормочет Иван в ответ, и непонятно, кому он говорит это, сам сейчас похож на оголённый провод. Прикосновение опускается ниже, к тем самым порочно расстёгнутым пуговицам на рубашке; подушечка большого пальца надавливает на ключицу — Лука вздрагивает всем телом, хотя его не током бьют.       — Не надо… — вырывается у него, и это такая ложь, и он ненавидит себя и свой язык, и одновременно думает — нет, это правильно. Он не должен ничего позволять. Тем более человеку, у которого в паспорте буква «м» в графе пола. Если бы отец узнал, он бы…       — Я дам тебе ещё один шанс, — мягкий голос Ивана потемнел. — Если скажешь «стоп», я остановлюсь. И невесомо касается губами его шеи. Раз, другой, третий. Лука запрокидывает голову, на глазах слёзы выступают и опьянение вертит комнату, а губы Ивана на его коже, и от этого всё внутри — сплошной гулкий пульс. Студент года. Победитель олимпиад. Он умеет быть харизматичным, умеет нравиться, выступать, добиваться каждой благопристойной цели на свете и привлекать столько внимания, сколько достаточно, чтобы польстить его отцу. Он неприкосновенен и тошнотворно чист. Иногда Лука думает — а что, если завтра его сердце сдастся, если он умрёт. Он ведь так никогда и не узнает ничего человеческого, потому что должен был быть бесполый и жалкий. Люди будут смотреть на его тело в гробу и говорить: «Ах, какой красивый молодой человек, неужели у него ни разу не было подружки?» потому что они уже сейчас это говорят, и он чувствует себя манекеном. От этих мыслей в горле собирается тугой ком. Лука всхлипывает, и Иван останавливается, отстраняется.       — Боже, прости. Я слишком много выпил... Ничего, успокойся, больше не трону. Просто мне показалось, что тебе нуж—       — Один раз.. — Лука наваливается на него, сжимает, просит прикосновением, — пожалуйста… Только не говори никому. Тёмные глаза Ивана удивлённые и блестящие.       — …Либо плачь, либо проси такое. Не одновременно. Вместо ответа, на который не хватает смелости, Лука решает побыть отчаянным и целует Ивана в губы. Это неловко и ужасно. Челюсть цепенеет, он буквально не знает, что делать. И всё же лучше, чем оправдываться за слёзы. Спустя пару мгновений Иван, оправившийся от неожиданности, перенимает инициативу. К счастью. Ведет он сначала мягко, но с каждой секундой более напористо. Руки скользят под рубашку Луки, очерчивают острые лопатки и позвонки, надавливают так, словно хотят разломать его пластиковую фигуру. Когда Иван отклоняется, чтобы сбросить худи через голову, и Лука ахает. Чужую наготу он видел по больницам, и молодых людей в том числе, но никто из них не раздевался для него. Иван бледный и немного худой. Ребра торчат под кожей. Он никогда не был слишком популярным студентом, но не потому, что не смог бы привлечь внимание. Он осознанно выбирал держаться в тени. У Ивана тонкие полосы шрамов на предплечьях, и Лука хочет спросить, но Иван закрывает ему рот ладонью.       — Рубашку, — приказывает низко. Дрожащими руками Лука расстегивает пуговицы. Движения неуклюжие, детские. Он справляется плохо и боится, что Иван потеряет терпение; ждёт этого, готовый втягивать голову в плечи. Но последняя прорезь выпускает пластиковый кругляшок, а Иван только прижимается всей грудью, тело к телу. Дыхание — промышленный кондиционер. Такое шумное, что мертвенно пьяным в соседней комнате впору просыпаться. Руки бессильно повисают в воздухе, а потом сжимаются на спине другого человека, впиваясь пальцами, цепляясь, как у тонущего. Иван укладывает его вниз, на ковер, заслоняя от призрачного света экрана. Целует грудь и плечи. Лука вздрагивает при каждом прикосновении, вместо голоса — прерывистые, влажные всхлипы. Когда Иван касается его через брюки, Лука дёргается со вскриком — нервов больше, чем возбуждения.       — Тихо, — шепчет Иван ему в ухо, с заботой и контролем одновременно.       Господи. Лука в панике. Его тело, идеальный инструмент, выходит из-под управления. Он чувствует, как закипает внизу живота, как нарастает дикое, пугающее возбуждение, которого он стыдится и которое не может остановить. Пытается оттолкнуть Ивана, но сил нет. Потому что он совсем не хочет отталкивать. Но и продолжать невозможно — мешает животный страх.       — Не могу… Я не… — бормочет он, закинув руку на глаза, пытаясь скрыться. После короткой паузы Иван кладёт ему руку на живот.       — Можешь. — Ладонь скользит вниз по животу Луки, провоцируя тот поджиматься.— Это не конец света. И расстегивает его брюки. Лука участвует в последнем, что может сделать — приподнимает бедра, помогая себя раздеть. Холодный воздух и взгляд касаются его: горло издает звук, похожий на рыдание. Это облегчение, возбуждение и стыд, перемешанные в стакане из-под рома с колой.       — Ты красавчик, когда не притворяешься, — хрипло говорит Иван. Вот так просто о самом постыдном секрете Луки. Не притворяясь, он похотливый человек, который О Боже! хочет кого-то. Не так и важно, что парня. Он хочет быть запятнанным и испорченным. Он хочет жить, как все молодые, догнать и перегнать их, соприкоснуться с близостью.       — Иван, — роняет Лука, отчаянно пытаясь поторопить. Вдруг очень страшно, что его довели до всего этого, просто чтобы потом издеваться. Что сейчас Иван встанет и всем расскажет. Однако и здесь зря, потому что Иван говорит:       — Как прикажете, ваше высочество. Самодовольно улыбается. И берёт его в руку. Не разрывая зрительного контакта. Движение следует почти сразу — уверенное, но нежное. Лука хнычет, его таз судорожно толкается вверх, ладони впиваются в плечи Ивана. Утром, наверное, будут синяки. Это всего ничего — минута или две, но он уже так близок. Годы сдержанности вырываются наружу лавиной.       — Иван… я…       — Да, — прерывает его Иван, наклоняется коротко целует снова — слишком глубоко для Луки, забирая в себя его звонкий шум. — Давай. Лука пачкает Ивану руку, задыхаясь. Пару секунд атмосфера остывает от раскаления. Гирлянда мигает где-то сбоку. Грудная клетка идёт вверх и вниз. Лука дышит, уставившись в потолок. Иван возится с салфетками на периферии. Жёлтая лампочка, зелёная лампочка, красная лампочка. Вдох, выдох, закрыть и открыть глаза. По вискам слёзы катятся. Падают в волосы. Лука находит где-то слева брюки и прикрывает свой постыдный таз. Успехи скромные — стыдное очень жжётся и лезет изо всех щелей. Иван или не видит этого, или не замечает, когда ложится рядом на пол.       — Если кто-то нас сейчас увидит, Лука, проблемы будут у тебя, а не у меня. Лучше оденься. Он ещё не в курсе, какую реакцию получит от Хёны, если та узнает. Лука переворачивается на бок и сворачивается в клубок, сдавив себе руками голову; рыдания становятся бесконтрольными. Ну, что ж. Он что-то натворил. Шок, стыд и жуткое чувство осознания наваливается волнами. Тошнота подкатывает к горлу. Из-за кома дышать выходит через раз, а тело бьёт так, будто его лихорадит.       — Эй, — зовёт Иван, нависнув сверху, убирает ему волосы с лица. — Снова в слёзы? Но это ведь просто руки, ничего особенного. Когда Лука не успокаивается после этих слов, Иван вздыхает и поднимает его с пола, чтобы обнять.       — Если хотел и попросил, чего теперь убиваться.       — Ты… не понимаешь…       — Так объясни. Лука открывает рот, но на самом деле объяснить не может. На ум приходит: «Это ужасно», «Я не должен был», «Теперь не вернуться назад», но ничто из этого не прозвучит, как стоящая причина для Ивана, потому что слишком бесконкретно. Лука просто в ужасе от того, что кто-то трогал его под одеждой. И всё. От того, что захотел этого.       — Слишком много впечатлений за раз? — предполагает Иван. — Ты так волнуешься. У тебя ведь никого не было раньше, я прав? Луке не нужно отвечать, чтобы Иван сделал выводы. Его объятие становится чуть крепче, а ладонь мягко гладит Луку по замёрзшей спине.       — Уж прости меня.       — За что?..       — Если ты украл у человека первый поцелуй и первый сексуальный опыт, за это вроде бы следует извиниться. Лука всхлипывает немного растерянно. Иван хмычет и чуть-чуть покачивает его в руках.       — Не волнуйся, я готов жениться, если ты забеременеешь.       — А как же Тилл?       — Буду по нему страдать, назову так нашего ребёнка.       — Я буду ненавидеть и изводить ребёнка за такое имя.       — Это честно.       — Спасибо, я очень честный...       — Возьми мой номер, Лука.       — Ты хочешь что-то ещё раз? Или чтобы я сделал тебе в ответ? Это предположение Лука не ненавидит. Более того, идея быть тем, кто контролирует ситуацию, его вдохновляет. Иван чуть-чуть смеётся за его ухом.       — Я не против, но это телефон ответственности.       — Я не могу забеременеть, Иван, для этого нужна—       — Ты слишком много болтаешь. Надень штаны, или отсутствие всего, что нужно, не станет для меня препятствием. Хихикая, Лука не верит в эту ситуацию. Судьба решила побаловать его хоть раз в жизни. Спонтанный первый опыт по пьяни — и всё равно каким-то образом не такой уж плохой. ***       Уже светает. Стеклянная дверь на балкон чуть приоткрыта, и в комнату вползает сырой, холодный воздух, разгоняя запах сигарет и выдохшегося праздника. Музыка смолкла, может, час назад, и оставила после такую тишину, которая доступна только одному типу людей на свете: просыпающимся первыми после пьянок. Лука сидит на том же диване, теперь полностью одетый. Каждая пуговица его идеальной рубашки застегнута. Гирлянду гипнотизирует, мигающую в поверженной елке: желтый, зеленый, красный. Очень предсказуемо. Очень хорошо. На полу, устроившись на том самом ковре, спит Иван. Одна рука выброшена в сторону, ладонью вверх. Хотя он всё же надел худи обратно, Лука смотрит на разрекламированное позой предплечье и думает о разделочной доске под тканью. Оба теперь знают друг о друге кое-что лишнее. Когда Лука встаёт, его тело отзывается странно удовлетворяющей тяжестью, как после слишком интенсивной тренировки. На улице город просыпается, зажигаются первые окна в серых домах напротив, собачники выгуливают своих собак, кошатники радуются, что у них нет собак. Луке надо бы выгулять свой внутренний хаос. Тот уже как-то успокоился, утратил ненавистность и неподъёмность. Если окончательно приморозить, можно будет даже дальше жить. Он сделал это. И комната не сгорела. Гипс с манекена не осыпался. Студент года, победитель олимпиад, сын своего отца до сих пор, ничего не придётся начинать заново. Только, по-честному говоря, Лука не думает, что теперь успокоится. Они с Иваном даже не «спали» в полном смысле этого слова. Лука всё ещё никогда не был с девушкой, хотя хочет. Страшновато думать, что ещё предстоит испытать — не привык разрешать себе такие мысли. А теперь они сами идут в голову. На кухне кто-то включает воду, слышно звук зевка. Иван шевелится во сне, его пальцы сжимаются, потом разжимаются. Мило и беззащитно — надо бы дать ему свой номер. Движимый желанием ещё раз взглянуть и запомнить, пока жизнь не пошла дальше, Лука подходит и наклоняется над ним. Расслабленное лицо, темные ресницы, отбросившие тени на скулы. В нём нет слишком правильных черт, напротив — один только зуб чего стоит. Но взгляд, всегда совершенно осмысленный, делает его очень привлекательным. Лука набирает Хёне сообщение, что ушёл и благодарит за вечеринку, выходит в подъезд. В лифте холодно и пахнет металлом. Лука прижимается лбом к зеркальной стенке, чувствуя, как лед растекается изнутри. На улице можно вдохнуть морозный воздух полной грудью. Лука застегивает пальто на все пуговицы, поправляет шарф точно к центру, до миллиметра. И идёт. По хрустящему снегу, мимо спящих машин, к первой в этом году станции метро. Шаг ровный и твердый. «Мой первый поцелуй — Иван, вечеринка 1 января в первый год университета». Звучит неплохо. Новогодне. . . .