Сказка о какигори

Дороро любила жареную рыбку. Чтобы корочка была хрустящей, даже чуть обугленной. Говорила, что так вкуснее. И еще – чтобы рыбка была жирной, чтобы жир с шипением капал в угли, когда нанизанная на палочки тушка висела над огнем, и пламя изредка лизало блестящие недочищенные чешуйки на боках.Дороро любила жареную рыбку. Чтобы корочка была хрустящей, даже чуть обугленной. Говорила, что так вкуснее. И еще – чтобы рыбка была жирной, чтобы жир с шипением капал в угли, когда нанизанная на палочки тушка висела над огнем, и пламя изредка лизало блестящие недочищенные чешуйки на боках. Дороро внимательно следила за тем, чтобы рыба была сделана правильно. Сперва – как Хяккимару ее ловил, специально выбирая покрупнее. И пусть ловить таких рыб оказалось сложнее, чем обычных мальков, он все равно старался. Для Дороро можно было и постараться, потому что… Потому что с появлением Дороро в жизни Хяккимару исчезло… Что-то исчезло. Он сам толком не понимал, что именно. Тяжесть в груди? Странное чувство, когда по ночам хотелось выть безъязыким, пустым ртом, а не просто лежать? Беспокойство, ничем не объяснимое? Дороро сделала его не-жизнь уютнее. Так почему бы не постараться и не выловить крупную жирную рыбу из заводи? Такую рыбу Дороро ела с причавкиванием, изредка постанывая от удовольствия, всасывала пальцы по самую ладонь, слизывала текущий до локтей жир, а потом утирала блестящие губы с носом и долго-долго с ворчанием отмывалась в холодной воде. Хяккимару не сразу понял, почему Дороро не ест сырую рыбу. Что для него была еда? Просто топливо, как дрова для печки или угли для вазы. Пока дрова есть – печка горит и дает тепло. Пока в вазе есть угли – в комнатушке с такой вазой можно спокойно спать даже холодными ночами. А остальное… Кроме рыбы Дороро любила ягоды и всякую зелень. А порой она собирала разную траву – Хяккимару не понимал, как она отличает одно от другого, – и засовывала в рыбу вместо кишок. Тогда Дороро не требовала убрать с рыбы чешую, достаточно было убрать кишки, засунуть вместо них траву. Потом Дороро брала тонкую полосу осоки и сшивала брюхо, в таком виде рыба обмазывалась глиной и совалась прямо в костер, в самый жар углей. Дороро, пока рыба лежала в глубине костра, смотрела на редкие всполохи пламени, будто перед ней было какое-то чудо. Следила за звездами, чтобы понять, когда можно будет уже взять крепкую палку, раскидать угли и достать их ужин, тщательно очистить с тушки глину и угли. Готовая рыба делилась между ними, причем Хяккимару спокойно бы отдал ей все, что было, ему-то и сырых кишок хватило, чтобы дальше существовать, но Дороро упиралась, пихала ему в деревянные пальцы половину и очень возмущалась, если он пытался отказаться. Зачем она это делала, он упорно не понимал. И до сих пор не понял до конца, но сегодня честно попытался найти те самые травы, которые Дороро собирала. Пробовал на зуб, прислушивался. Эта – с тягучей кислинкой. Кажется, оно так и называется – кислица. Или нет? Эта – слегка горчит, пожалуй, ее не стоит добавлять. А это вообще ягоды. Дороро очень любила ягоды, говорила, что они вкусные. И еще говорила, что ягоды бывают горькие, сладкие и кисло-сладкие. Но она сама любила именно такие, чтобы без кислинки, такие, чтобы потом долго во рту было сладко-сладко. Но встречались они очень редко. Хяккимару собрал травы – кислые и немного жгучие – поймал рыбу, крупную и жирную, как любила Дороро. Достал нож, выпотрошил кишки. Что она еще делала? Рвала траву на мелкие части. Говорила, что лучше так, чем резать, будет вкуснее. Пальцы не очень слушались, и одна мерзкая травинка порезала кожу. Пососал палец – кровь солоноватая. Странно ощущать, что красная кровь на вкус именно такая. Его собственная кровь. Была у него кровь раньше, когда он был волшебной деревянной куклой? Память отказывалась отвечать, ну и ладно. Готовая к закапыванию рыба лежала на бревнышке, а Хяккимару сидел и смотрел на блестящую чешую, выбирая подходящую осоку, чтобы зашить набитое травой брюхо.

***

После сытного ужина Хяккимару спал, как убитый, и проснулся, когда солнце уже вовсю палило с небес. Слизнул стекшую с носа каплю пота – горько и солоно, – потянулся. Убедился, что верная катана лежит на месте, умылся. Проверил, все ли собрал, потух ли костер. Он и сам не очень понимал, куда и зачем идет. Просто знал, что так надо. Дороро хотела жить в доме, чтобы поле, чтобы соседи и возделывать рис. Как та девушка с красивым голосом. Хяккимару еще не знал, чего он хочет. И поэтому решил идти дальше, а тащить Дороро за собой было… Неправильно, наверное. Она и не видела, как он уходил. Ждет ли она его? Зачем он вообще об этом думает? От таких мыслей на языке кисло и без травы. Быть человеком – непонятно. Быть волшебной куклой гораздо проще. Сегодня он снова будет куда-то идти. Демоны после сражения в имении его матушки и не думали отступать, они продолжали буйствовать. Войны в этом мире продолжались, и конца и края кошмару было не видать. Может, это и толкнуло его отправиться дальше? Бывшая кукла уже не так интересовала демонов, получивших в итоге свою плату. Отец его, конечно, хотел, чтобы все было по другому. Хяккимару с ним не согласился, и в итоге самурай погиб мучительной (Хяккимару, по крайней мере, надеялся на это) смертью, его мать и брат сгорели. Джукай тоже. Храм демонов был разрушен. Хяккимару не мог находиться рядом с Дороро, он действительно боялся, что демоны вернутся за ним, вернутся за тем, чтобы забрать отданное его отцом. И пусть отец мертв, и брат мертв, и мама мертва, и Джукай. Но демоны-то живы. И Дороро жива. В этом мире было слишком много зла. Хяккимару хотел бы взять все это зло и уничтожить. Пусть мир станет не таким опасным. Пусть можно будет гулять и смотреть на крупинки звезд, на звонкую воду родников, слушать песни ветра и трогать ласковую траву. Не боятся, что из-под земли или из леса выйдет чудовище и сожрет. И ради того, чтобы такие добрые люди, как Джукай, могли не ходить по своей совести грязными пятками. Хяккимару понимал, что Джукай, захоти он, легко бы выбрался из горящего дома. Но предпочел остаться там. Искупить свою вину и заглушить боль в душе. Он очень хотел, чтобы такие люди не умирали ради того, чтобы им стало легче. Это было неправильно! Хяккимару заметил знакомый куст и сорвал пару веточек душистых ягод, шипя от боли, уж . Малина, так это называла Дороро. На вкус ягоды оказались кисло-сладкими. Хяккимару нахмурился и выплюнул попавший на язык стебелек, тот оказался с волосками и щекотал язык и нёбо, но вкус не портил, скорее, оттенял. Журчащий рядом ручеек оказался холодным и удивительно прозрачным. Хяккимару с удивлением понял, что если запить ягоды холодной водой, то во рту станет сладко, а еще так же сладко заломит зубы. Интересно. Быть человеком сложно, но интересно.

***

Поместье показалось вдалеке, когда солнце уже окрасило небо в бордовый, и рыжие ручейки разбегались по горизонту, сдавая позиции тяжелой глубокой черно-темной синеве. Хяккимару запахнул свое драненькое кимоно и постучал в ворота. – Кого еще там екаи принесли? – раздался скрипучий голос. – Вали, не то собак спущу! В ответ на это во дворе раздался лай. Шавки, некрупные, но брехливые, не загрызут, но за ногу могут тяпнуть. Хяккимару задумчиво почесал лодыжку, встречался уже с такими. Два шрама осталось, болели мерзко. – Пустите. Сарай, конюшня, – сказал он в ответ. – Ночью страшно! Врал, конечно, страшно ему не было. Но ужасно не хотелось спать на земле, если можно будет хотя бы на сене. Странно было врать. Дороро врала легко, когда ей было нужно, чтобы ее пожалели, притворялась маленькой и слабой… Гораздо позже он понял, что именно тогда она не притворялась. – А ну пусти, старый, – раздался второй голос, звучный, как бива того музыканта. – Будда велел добро делать. – Вот пусть Будда всяких оборванцев и привеча… – договорить он не успел. Раздался звук удара. – Простите неразумного, господин! – тут же донеслось из-за калитки совершенно другим голосом, и та скрипнула, открываясь. В неверных, обманчивых сумерках Хяккимару увидел довольно молодого юношу. – Заходи, – сказал он. Да, такому юноше больше подошел бы звонкий, звенящий голос, чем этот, глубокий и тяжелый, словно камни с горы падают. – Бака (1) проводит тебя в сарай. Ты удачно к нам попал, в замке Химэдзи праздник скоро. Слугам велено всякую рвань не гнать, но этот… – он бросил хмурый взгляд на старика, тот упорно пялился на свои драные сандали. Хяккимару молча поклонился и последовал за слугой, который всю дорогу бурчал под нос, что молодому хозяину нравится принимать и привечать всяких оборванцев, а тут праздник еще, а хозяин наслушался монахов, а пусть бы монастыри и привечали да жили как Будда велит, а хозяин как привечает всякую шваль – так старика гоняет, а тому не по чину за нищетой ходить по сараям водить да потом еще и еду им носить, да и где то видано, чтобы у нищих слуг были, да еще и стащат что… Большую часть ворчания Хяккимару пропустил мимо ушей, но склонил благодарно голову, когда ему принесли воды в глиняном кувшине – и напиться, и умыться перед сном, и пару рисовых лепешек запить. После долгого пути это Хяккимару этот ужин показался достойным сегуна. Быстро уничтожив щедрые дары, он рухнул на стог сухой травы и уснул крепким сном.

***

Разбудили его веселые голоса, шумящие под небольшим окном как стайка голодных птичек. Хяккимару сладко потянулся, потер глаза и отправился просыпаться окончательно. Холодная вода в умывальне пахла свежестью и на вкус была ледяной, чуть сладковатой и обжигающей, как в ручьях, что встречались по пути. Во дворе уже вовсю шумели – готовились к тому самому празднику. Слуги обсуждали, как же повезло их господину. И как повезло Хяккимару и другим оборванцам, что не позвали суровых стражников, нынче застывших истуканами у парадных ворот. На лицах охраны были такие выражения, словно они наелись щавеля, а воды запить кислятину им не дали. Хяккимару направился на задний двор замка, узнать, может ли он поработать. Демоны демонами, а то, как он раньше странствовал, пришлось передумать. Деревянной кукле отдых был не нужен, а вот человеческое тело категорически не желало отмахивать ри за ри (2) без сна и еды. Сперва он откровенно не знал, что делать, но ему повезло с тем музыкантом. Когда тот рассказывал про свои путешествия, то упоминал, что ему платили не только за музыку. По молодости он ходил из города в город, а по дороге помогал в деревнях, за что его кормили. Теперь Хяккимару поступал так же. Научился колоть дрова и собирать хворост, таскать воду и копать огород. Его даже научили готовить простую еду – выносливый паренек не пил сакэ, не пытался задирать подолы (хотя ему самому в штаны пару раз пытались залезть), работал справно, хотел за свои труды немного. Может, ему позволят провести здесь не пару ночей, а хотя бы три-четыре? Он ведь действительно устал. Да и рисовая лепешка хоть и показалась на ночь глядя с голодухи сытной, но он уже снова был очень голодным. Слуги носились, как блохи по собаке. Пришлого долго не расспрашивали. Убедились, что тот хочет работать, сунули лепешку в качестве завтрака, глиняную кружку с травяным отваром, после чего вручили лопату, нахлобучили на его голову сугэгасу (3) и велели помогать на огородах. Напоследок шепнули, что жрать то, что он соберет, лучше не стоит – заметят и отходят палкой по плечам. Лучше дождаться ужина, хозяин у них не жадный, кормит просто, но сытно. Честно говоря, этим словам Хяккимару не поверил. В таких богатых замках слугам обычно перепадали даже не объедки с хозяйского стола. Сколько раз он с другими слугами перебирал зерно, а потом из этого же мусора им варили ужин… В таких местах Хяккимару не задерживался и лишь радовался, что ему не нужно оставаться надолго, да и не гнушался порой прихватить пару мешочков крупы из хозяйского сарая, чтобы потом в лесу сварить их в небольшом котелке на костре, с диким чесноком и другими травами, найденными по пути, а потом пожевать или кислющее яблоко – после него вода казалась еще слаще, – или ту самую кисло-сладкую малину. Немного подвядшие ягоды были порой даже слаще свежих, плотных, обманывающих вкусным видом. С трудом дождавшись ужина и в числе первых дойдя до сараюхи, где кормили слуг, Хяккимару посмотрел на стол. На столе стояли тарелки, полные рисовых шариков, завернутых в листья осоки. Правда, это угощение было в честь сегодняшнего праздника, но он оценил (5). Как оценил и маринованные овощи, полные зелени подносы… Пока он удивлялся щедрости, другие слуги уже расселись и начали наполнять свои тарелки. Хяккимару тоже положил себе побольше трав. Дороро говорила, что кушать траву надо много и часто, тогда и болеть будешь меньше. Волшебная деревянная кукла не болеет, но Хяккимару больше не был волшебной деревянной куклой. Надо делать то, что говорила Дороро. – Что это? – спросил он, тщательно перекатывая во рту какую-то траву. Перечно-пряный вкус слегка пощипывал на языке, и Хяккимару замер, прислушиваясь к незнакомым ощущениям. – Мицуна (5). Хозяева любят ее. И выглядит красиво в саду, и на вкус хороша, – сосед Хяккимару по столу наложил себе побольше травы, запихал в рот крупный пучок и начал жевать с выражением блаженства на лице. Хяккимару же тщательно слушал вкус. Мясистые листья хрустели на зубах и делали ощущения еще приятнее. – Меня Кенджи зовут. Я тут давно служу, – он щербато ухмыльнулся. – А это – сисо (6), – другой сосед подцепил палочками какой-то листик и сунул его Хяккимару прямо в рот, который тот не вовремя приоткрыл. У сисо был странный вкус, ни на что не похожий. То ли пряный, то ли чуток горьковатый… Хяккимару решил, что сисо ему не нравится. – Меня звать Коскэ. Я брат этого придурка, – он ткнул палочками в сторону Кенджи и чуть не выколол себе глаз, так неудачно взмахнул рукой. После ужина все разбрелись спать. Хяккимару дошел до сарая, где кроме него уже сидели еще несколько оборванцев, постоял в дверях и пошел обратно во двор. В помещениях ему обычно не хватало воздуха, грудь словно сжимало в тисках. А во дворе было прохладно, звезды рассыпались по небу, как рисинки, лучшие, снежно-белые… Такой рис Хяккимару пробовал всего один раз, и на вкус он был совершенно невероятным. Шум у ворот отвлек его от воспоминаний, и Хяккимару подобрался поближе, стараясь, чтобы его не заметили. Успешно, с таким шумом, какой устроили приезжие, можно было дикого коня вывести. – Добро пожаловать, добро пожаловать, – слуга, тот самый, который был недоволен приходом Хяккимару, сгибался в поклоне, как китайский болванчик. Как у него только голова не оторвалась, так он ей кивал. – Господин, пожалуйте, не судите строго… Самурай в богатых одеждах смотрел на слугу презрительно. Дождавшись, когда тот сделает шаг назад, он спешился и кинул поводья своему оруженосцу. Огромный черный конь недовольно всхрапнул, но послушно отправился за помощником, которому уже показывали, куда вести коня. – Приветствую вас, Аояма-сама, – со ступеней дворца уже спускался сам князь. – Господин, – Аояма склонился в низком поклоне. – Я рад снова быть рядом. – Полно, полно, – князь махнул ему рукой. – Проходи скорее, – он обернулся к слугам, – несите лучшее вино! Аояма вернулся! Хяккимару прислушался к разговору слуг. Те шептались неподалеку, но острый слух уже не раз выручал Хяккимару. – А кто это? – тихо шептал один слуга другому. Да это те братцы, которые трепались во время ужина. – Слуга нашего князя, – раздалось в ответ. – Ездил по какому-то очень важному заданию! Говорят, сегун пожаловал нашему князю поистине божественный дар. А князь как раз заболел, вот Аояма и ездил за подарками. Ясно тебе, Коскэ? – А чего это Окику прятаться кинулась, как голос услышала? – Коскэ, глянул на суматоху у ворот. Коня Аоямы увели, но следом в ворота заехало несколько груженых телег, карета и еще несколько всадников. Грузы начали снимать с подвод, всадники требовали воды – смыть с себя пыль после долгой дороги, слуги гостей мельтешили, стараясь угодить своим хозяевам. – Признавайся, Кенжи, вижу, знаешь! – Так Аояма ее добивался, а та отказывает, – Кенжи задумчиво посмотрел в сторону. – Окику у нас с характером. Нет бы уступить, а она все хвостом вертит! И чего он ей не по вкусу? Подарки бы дарил, глядишь даже сладким бы кормил. Хяккимару задумался. Он видел служанок, и никаких хвостов у них не было. Окику он тоже уже успел увидеть, она помогала убирать со стола. Надменная, потому что обычно она прислуживала господам, а тут ее заставили нищих обихаживать. Но когда какой-то нищий попробовал ее шлепнуть пониже спины, раскричалась не хуже ворон по весне. Хяккимару подумал, что она бесстрашная, а нет, наверное она все-таки боится этого Аоямы. – А что за подарки-то? – слуги все не унимались. – Не знаю, слышал только, что ужасно дорогие. Лучше бы держаться от них подальше, а то случится что – разбираться не будут, всех казнят. – И то верно. Разговор стих, и Хяккимару же отправился спать.

***

Следующие два дня не отличались от первого. Хяккимару все так же умывался, шел завтракал – кормили не слишком роскошно, но сытно, да еще и выставляли какие-то особые блюда, – потом гнул спину на полях, а потом отправлялся на ужин. А на третий день его приставили помогать слугам приводить в порядок большую комнату во дворце. Праздник близился, и дворец начали украшать к основным торжествам. Там-то он и увидел Окику и Аояму. Последний зажал девушку в углу. – Ты будешь моей! – шипел Аояма. – Нет, – негромко отвечала Окику. – Прошу, господин, пожалейте свою служанку. Аояма схватил ее за плечи, и Окику вскинула голову. По ее щекам текли слезы, размазывая белила, но смотрела она непреклонно. Хяккимару подошел ближе, нарочито громко шаркая сандалями. – Пшел вон, – рявкнул Аояма, не оборачиваясь. Не услышав удаляющихся шагов, он все-таки повернул голову. Хяккимару стоял рядом и внимательно смотрел на них. – Я что сказал! Не лезь, куда не просят! Он отпустил Окику и двинулся к Хяккимару. Тот же, увидев, что служанка рванула подальше, тут же сделал несколько торопливых шагов назад. Аояма бросил взгляд на ускользающую Окику и понял, что птичка упорхнула. Злобно сплюнул под ноги и двинулся мимо Хяккимару к выходу, грубо задев того плечом. Хяккимару лишь прищурился вслед. Аояма решительно ему не нравился. Что-то в нем было… Кислое? Но не такое, которое радует язык, а которое вызывает желание срочно выплюнуть невкусную дрянь. А вот Окику была похожа на малину. Кисло-сладкая, ласковая с одними, но могла и уколоть, если с ней будешь неосторожным. Хяккимару помнил, как нарывало палец, когда он случайно укололся о куст. Он, который храбро дрался с демонами, ловил рыбу голыми руками, долго и недоуменно смотрел на опухший палец, а Дороро лишь смеялась, а потом долго пыталась достать занозу. Кровь из пальца была на вкус солоноватая. И невкусная. – Поможешь мне по кухне? – вдруг раздался голос Окику. Наверное, так бы звучала малина, если бы умела говорить. – А то я одна не справлюсь. А мне надо протереть подаренные князю тарелки. Хяккимару кивнул и отправился следом. Кухня оказалась в самом дальнем конце замка, и Окику распахнула двери и показала эти владения, где сновали слуги. Достав стопку тарелок, она вытащила белоснежное (редкость! Хяккимару такое видел второй раз в жизни!) полотенце и начала протирать каждую тщательно-тщательно, а потом класть их на стол, любуясь каждой. Было, чем. – Раз, два… – Окику раскладывала тарелки на столе. Хяккимару стоял рядом и смотрел. – Красивые, да? – она улыбнулась. Красивые – не то слово, – решил Хяккимару, когда увидел ту самую посуду, тот самый подарок, который привез Аояма. Голубого цвета, с узором как море… Хяккимару еще не видел моря, но был уверен, что оно будет именно таким. Окику гордо раскладывала тарелки на столе. – На них будут ставить пиалы с какигори, – сказала Окику Хяккимару. – Знаешь, что это такое? – он мотнул головой. – Десерт. Лед с сиропом, – она мечтательно возвела очи к потолку. – Сла-а-адкий! – Окику, забывшись, облизнула губы. – И холодный. Лед с самих гор везут. Берут бочки из самого толстого и крепкого дереваа, укутывают их одеялами, убирают под простыни и везут. Такое только на праздники можно кушать, лед дорого издалека возить. – Зимой? – с интересом спросил Хяккимару. – Зимой можно, но сладкие сиропы зимой сложно сделать. Виноградную лозу хранить тяжело, надо чтобы и не слишком холодно было, и не слишком тепло. Если слишком холодно – она замерзнет, если тепло – прорастет. Хяккимару задумался. Он не знал, что продукты так тяжело хранить. Крестьяне тоже жаловались порой, что зерно померзло, что еда стала несъедобной, но у богатых что-то совсем сложно. – Не задумывайся, – Окику шутливо толкнула его локтем. – Помоги лучше, достань сверху пиалы, а я пока тарелки протру… На следующий день Окику снова позвала Хяккимару помогать ей. Тот не стал возражать, хотя другие слуги уже начали тыкать в него пальцами и говорить, что он ленив и нашел себе подружку, лишь бы не пахать в поле. Окику за это пригрозила шутникам полотенцем. Коскэ и Кенжи к его удивлению тоже замахали руками и сказали, что Хяккимару один за два дня сделал то, что они, придурки, неделю делали. Сам Хяккимару в спор встревать не стал. Видел, что служанка просто боится оставаться одна, а при нем Аояма почему-то держался в стороне и не пытался залезть ни с тупыми вопросами, ни под юбку. Окику честно трудилась – пересчитывала посуду после праздников, меняла битую посуду на новую, битая шла слугам, новая – на столы господ, выбирала блюда, которые следовало приготовить. Празднества должны были длиться то ли неделю, то ли две, и на каждое застолье нужно было приготовить те самые тарелки. И один раз Окику позвала Хяккимару, чтобы дать ему попробовать ложечку десерта. Один из господ перебрал сакэ и не стал есть какигори, так что недоеденный, но еще не успевший растаять десерт позволили доесть служанке, а та разделила его с тем, кто старался защищать недостойную от слуги самого князя.

***

– Тебя разорвут лошадьми, – сообщил Аояма. – Или зальют в горло свинец. Или посадят на кол. Куда ты дела тарелку?! Как ты могла ее потерять? Или ты ее разбила, а теперь врешь, чтобы тебя не казнили?! – Я не теряла и не разбивала тарелку, – твердо сказала Окику. – Ее украли. – Я прощу твою ложь и упрошу господина тебя простить, если ты будешь моей, – спокойно сообщил самурай. – Ясно же, что ты врешь, чтобы спасти свою ничтожную жизнь. – Я отвечала и повторю. Нет, – в голосе Окику звучал металл клинка. – Ты об этом пожалеешь, – равнодушно сообщил Аояма и удалился. Окику проводила его гневным взглядом. Лишь убедившись, что он ушел, она опустилась прямо на землю, не обращая внимания на то, что на ней красивое праздничное кимоно, вцепилась аккуратными пальцами в грязь и задрожала. Хяккимару сперва долго сидел рядом со служанкой, а потом также долго отстирывал хаори от белил и чернил. И смотрел, как Окику снова и снова и снова пересчитывала тарелки, неистово, без остановки, до самого рассвета, словно надеясь, что десятая тарелка каким-то чудом появится. Тарелок было девять. А еще через два дня с утра во дворе раздался вопль. Кричала служанка, которая должна была набрать воду из колодца, но ей не удалось, ведро во что-то ткнулось. Из колодца вытащили Окику. Ее красивое кимоно было разорвано от ударов о стенки колодца, волосы растрепались, а шпильки кандзаси выловить не смогли, они выпали из прически и остались под колодезной водой. Хяккимару смотрел на ее тело и думал о том, что в этом колодце была очень вкусная вода. И только надеялся, что эта вода напомнила ей перед смертью о том самом ледяном десерте, о котором она рассказывала ему с удивительно доброй улыбкой, и который им все-таки довелось попробовать. И не понимал, как другие могут всерьез говорить, что служанка сама прыгнула в колодец, потому что потеряла одну из драгоценных тарелок.

***

Празднества не прекращались, да и зачем? Всего лишь глупая служанка упала в колодец. Еще и воду попортила, – злобно шептали слуги и гости. Теперь приходилось ходить за водой к ближайшему ручью, а воды нужно было много. Часть слуг копала новый колодец, еще часть таскалась туда-сюда с ведрами. Хяккимару был в числе последних. Господа желали то пить чай, то совершать омовение, нужно было мыть полы, стирать, готовить… Хяккимару каждый раз делал пару глотков и удивлялся тому, как простая вода может быть сладкой. Еще бы не горчила на языке и губах смерть Окику. Как те ягоды. Сладковатые вроде, а Хяккимару как-то наелся, а потом маялся животом всю ночь, и Дороро до рассвета таскала ему лопухи в кусты. И очень обидно смеялась, а потом призналась, что смеялась от страха, а ну как Хяккимару умрет! Десятую тарелку не нашли, хоть искали упорно, даже обыскивали комнату Окику. Хяккимару молчал, лишь стянул ленточку из вещей Окику и спрятал в своих вещах. Его простенькая торба никому не была интересна, да и лент тех у служанки было достаточно. Она явно пользовалась расположением князя, и тот платил служанке честно. Аояма же ходил мрачнее тучи. Хяккимару надеялся, что князь узнает правду, но самурай молчал. Лишь злобно зыркнул напоследок, когда тело унесли со двора на последний костер. Горящее мясо человека пахло сладковато. Но не так, чтобы хотелось ощущать этот вкус, нет, он вызывал желание избавиться от завтрака. Мерзкий, тошнотворный, он еще долго не мог ни провалиться внутрь, ни выйти со рвотой. И даже ледяная вода родника не могла его прогнать. Потом Хяккимару снова носил воду, рубил дрова, думал о какигори и о том, как они с Окику сидели в углу темной кухни и по очереди зачерпывали лед с сиропом из виноградной лозы. Сироп был сладким, лед – холодным, и Хяккимару с Окику улыбались замерзшими губами друг другу. А еще им обоим было тепло от того, что они все-таки попробовали этот десерт из пиалы, стоящей на драгоценной тарелке. Хяккимару точно знал, что не ему одному так было. А теперь Окику мертва. Она была холодной, а потом ее тело сожгли, а душа унеслась куда-то… Можно только надеяться, что ей там будет хорошо и тепло, а не как в страшном, узком колодце с ледяной водой. Или нет, – подумал Хяккимару, услышав в ночи, как кто-то шепчет. – Раз… Два… Три… Следом за шепотом раздался вопль Аоямы. Затем послышался шум – забегали слуги, во дворе начали зажигать фонари, кто-то забормотал молитвы. Хяккимару криво усмехнулся, повернулся на другой бок и сладко уснул до рассвета.

***

Монах появился через пару дней, осмотрел колодец и повернулся к остальным, неспешно перебирая четки. Хяккимару глянул на него мельком, но сразу отметил, что это старик. Посох стоял у дерева, а монах двигался неспешно, степенно. Ну или ему просто было невмоготу двигаться быстро. – Сильная боль, – сказал он негромко, но его услышали даже в отдаленных уголках двора. – Огромная. Страх. Тоже сильный. И дело, важное дело. Аояма мрачно смотрел на колодец, откуда вытащили тело бедной Окику. Хяккимару отлично видел его взгляд: злой, растерянный, лишенный даже крох тепла. Под глазами залегли огромные мешки, самурай не спал уже которую ночь, а днем ему мешали отдыхать кошмары. Он отошел подальше. Монах продолжал бормотать, обходя колодец, рисуя углем на его стенах сутры. Наконец, он отложил уголь и отошел на пару шагов. – Вечером попробую выманить духа из его убежища, – сказал он. – Приходите, кто имеет к этому отношение. Иначе дух придет к вам сам. Хяккимару хотел и не хотел идти к колодцу вечером. Он видел немало демонов, знал, как они чувствуются, как что-то такое, от чего на языке появляется липкая горечь, как будто гнилую тыкву заставили есть, но в тыкве есть сладость, пусть и придуманная – Хяккимару помнил, как попробовал тыкву впервые. Удивлялся, когда Дороро протянула ему ярко-рыжие кусочки, еще горячие, и плотная сладкая мякоть обожгла губы и сладостью растеклась по языку. Но как-то ему довелось случайно откусить гниль. Липкое, мерзкое, горько-сладкое ощущение. Демоны оставляли после себя такой же вкус. Окику же была кисло-сладко-холодной, как тот самый какигори, который они тогда попробовали. Хяккимару не хотел, чтобы она тоже вспоминалась как вкус гнилой тыквы. И все-таки пошел вечером во двор, скрываясь в тени забора. – О, Хяккимару, иди к нам, – тихим шепотом позвала его неугомонная парочка слуг. – Отсюда хорошо видно будет. Хяккимару подошел к ним. – Что? – так же еле слышно возмутился Коскэ в ответ на пристальный взгляд. – Да, нам интересно. Мы-то только вопли Аоямы-сана слыхали, вот и любопытно, кто ж нашего бесстрашного господина так орать заставил, словно за ним все демоны ада гонятся. Бесстрашный господин стоял посреди двора рядом с монахом, и его колени дрожали так, что было видно даже за широченными хакама. Хяккимару хмыкнул про себя и завороженно уставился вперед. Сумерки только начали сгущаться над двором. Первые звезды зажигались на лиловом небосводе, на фоне чистого неба ярко выделялись ветки вишни. А над колодцем вытянулся столб… …состоящий из тарелок… …который венчала женская голова. Голова завертела вокруг. – Где? Где? – забормотала она. – Один… – она двинулась дальше, тело, похожее на змеиное, все тянулось и тянулось из колодца. Аояма расширил глаза на половину лица и упал на колени, когда демон приблизился и начал витать вокруг монаха, разглядывая двор пустыми глазами. – Два… Где? Где? Коскэ и Кенжи застыли, как окаменели. – Валим отсюда, – наконец, просипел Кенжи, дернул Коскэ, и они начали пятиться подальше. Хяккимару же остался. Он разглядывал демона с грустью. В искаженных страхом и злостью скулах, губах, щеках все еще виделись черты настоящей Окику. Прически не было – ее шпильки до сих пор на дне колодца, вспомнил Хяккимару, – и волосы тянулись следом и шевелились, как клубок змей. А в глубинах змеиного тела переливались проклятые тарелки. Аояма захрипел и осел на колени. Дух Окику окутал Аояму, и тот начал задыхаться. – Где?! ГДЕ?! Три… – голос раздавался все громче, когда вдруг его прервало бормотание. Дух приподнялся над Аоямой, и тот сделал такой глубокий вдох, что Хяккимару на миг подумал, что тот разорвет себе грудь. Монах вскинул четки, продолжая бормотать. – Ом а хум ваджра гуру, – размеренный негромкий голос не останавливался, – Падма сиддхи хум, – монах двигался за духом, который медленно втягивался в колодец. — Ом таре тутарре туре соха. (8) Дух втянулся в колодец, а монах вернулся к Аояме. – За что же она так вас невзлюбила, досточтимый господин? – спросил он. Аояма поднялся с земли, злобно зыркнул на монаха и быстрым шагом ушел со двора. Монах безмятежно посмотрел ему вслед и вдруг на удивление шустро для старика подскочил к месту, где сидел Хяккимару. – Ну рассказывай, юноша, что знаешь, – таким же спокойным голосом велел он, уверенно удерживая Хяккимару за ухо. Для человека Будды у него были на удивление крепкие пальцы, и ухо тут же немилосердно заболело. Говорить Хяккимару все еще не очень любил, но монах оказался настойчивым. До утра они просидели рядом с колодцем. – Окику, значит, – старик погладил свои четки. – А ты сам-то знаешь, куда делась десятая тарелка? Может эта ду.. – он осекся и тут же исправился, – душевная девушка и правда разбила ее? – Нет, – Хяккимару вспомнил, как Окику старательно протирала хрупкий фарфор, она ужасно гордилась, что ей поручили такую драгоценность, ужасно старалась не подвести князя, ужасно радовалась, что может не просто смотреть, а трогать такую красоту! А один раз ей даже удалось поесть из этой тарелки! Какое счастье для простой служанки! – Нет! – он решительно помотал головой, отчего хвостик ударил по глазам. – Никогда! – Понял, понял, не злись, молодой господин, – на последнее Хяккимару удивленно глянул на монаха, тот лишь хмыкнул. – Значит, надо спасать Окику, – он проворно для своего возраста поднялся с земли. – Нам нужна пропавшая тарелка. И я уверен, что она у Аоямы. Я отвлеку этого самурая, а ты уж сделай милость, обыщи его комнату. Я-то уже стар для таких прыжков, в моем возрасте молиться – самое то. Хяккимару внезапно хихикнул. Монах глянул на него пронзительно-черными, удивительно проницательными глазами и улыбнулся одними уголками губ.

***

Коскэ уронил ведро, которое нес от ручья, с таким грохотом, что Хяккимару, уж насколько привычен был к крикам, едва удержался на месте. Как могло простое ведро произвести столько шума – он не знал. И надеялся никогда не узнать. – А-а-а-а!!! – завопил Коскэ, бросаясь к замку. – Что? Что такое? – навстречу ему уже бежали другие слуги. – Демон! Из колодца вылез! – Кенжи поддержал братца и тоже вопил не хуже гиен. – Вы с ума рехнулись! – заорал на них старший над слугами. Аояма уже тоже спешил на шум. Будучи одним из самураев князя, он не мог не реагировать на шум и склоки. – А вот и нет! Гадом буду! Я иду за водой, а он навстречу лезет из колодца! Уже среди бела дня летают! – Хватит врать! – гулкий голос Аоямы раздался над гомоном слуг. – Может и не врет паренек, не спешите судить, – вмешался монах, все так же не расставаясь со своими четкми. – Погодите, давайте выслушаем его. Плести небылицы братцы умели целыми ри. Если они начинали рассказывать сказки, их могли слушать до рассвета, хотя после подъема было желание намять им бока, бессонные ночи – не лучшая идея перед работой на полях. Если они начинали петь, то можно было заслушаться. В общем, Хяккимару знал, что времени у него достаточно, но лучше поспешить. Спешить не понадобилось. Времени хватило. Времени было бы даже слишком много. Потому что проклятая тарелка стояла на столе, нагло и бесстыдно выделялась блестящими боками на темном дереве. Аояма был настолько уверен, что к нему не зайдут без его дозволения, что даже не попытался спрятать то, что могло послужить доказательством его преступления. Он был уверен, что его не казнят, пронеслось в голове у Хяккимару. Его даже не будут судить. Он же самурай, а Окику всего лишь служанка. Несправедливость этого мира щипала язык как кислица. Горчила как те проклятые ягоды. Глаза тоже защипало от соленой воды. Хяккимару резко мотнул головой, отгоняя все эти ненужные ощущения, схватил тарелку, сунул ее за пазуху и бстро выскочил из комнаты. А немного позже раздался вопль Аоямы, обнаружившего, что тарелка пропала. Хяккимару был счастлив услышать это. – Да не скажет он никому, – засмеялся монах, когда Хяккимару поставил перед ним тарелку и посмотрел на монаха с легким испугом. – Одно дело когда тебя кто-то обвиняет. Так-то можно и заявить, мол, сам украл, а на меня валишь, а другое – когда сам говоришь, мол, украли у меня. А откуда у самого-то взялась тарелочка, а? Вот то-то же, – монах снисходительно потрепал Хяккимару по слипшейся сосульками от пота челке. Капля пота соскользнула на губу из-под носа, и Хяккимару его слизнул. Пот был солено-горьковатый. Но не мерзкий, как гнилая тыква. Не щипал, как слезы, от него не хотелось сжимать зубы. – Дождемся сумерек, – продолжил монах. – И начнем. Я буду молиться, а ты… А ты проследи, чтобы никто не совался на двор.

***

Следил Хяккимару не один. Неугомонная парочка тоже шныряла по кустам и у забора. Убедившись, что никого нет – да и князь тоже запретил всем выходить из дома и сараев, и даже подходить к окнам под страхом смертной казни, – монах долго ходил по двору. Рисовал какие-то знаки на заборе, потом на самом колодце. А потом сел в позу лотоса посреди двора и начал неспешно перебирать четки, дожидаясь, когда загорятся первые звезды. Солнце катилось к закату со скоростью улитки, ползущей по склону горы. Лиловые тени вытягивались по двору, превращая его во что-то неземное, жуткое и завораживающее. Над колодцем сгустилось облако, из которого потянулся демон. – Раз… — прошелестело в темном горьком-горьком воздухе. Хяккимару понял, что по его глаза снова полны соленой воды. – Ом мани падме хум… – донеслось до него распевное шептание монаха. – О драгоценное сокровище лотоса.. – Два… – демон тянулся из колодца, длинные волосы вились змеями, воздух становился все тяжелее. Тело как густой-густой туман, когда прозрачные капли воды тают на губах, забираются в уши, оседают на волосах, все растягивалось, и в его темной гуще стали видны очертания драгоценных тарелок. – Все драгоценности.. – продолжал молиться монах, не отрывая взгляда от своих четок. – Три… – слепые глаза ощупывали двор. Хяккимару застыл, как и Кенжи с Коске. Те стояли, крепко вцепившись друг в друга. Голова демона повернулась к ним. – процветают у меня… – слова звучали, шуршали, окутывали покоем, но демон не успокаивался, ледяным горьким потоком скользил вдоль земли. – Четыре, – Окику кружила по двору, заглядывала во все уголки, отчаянно металась. – …у меня в открытом сердце, – молитва становилась все сильнее, даже Хяккимару это ощущал, но Окику то ли не слышала, то ли не обращала внимания. Тарелки в ее туловище виднелись все четче. Когда ее лицо, бледное, холодное, как какигори, но совершенно без сладости возникло перед глазами Хяккимару, тот едва удержался от того, чтобы вытащить меч и пронзить демона. Он сглотнул горькую густую слюну. – Пять… Где? Где? – стон в голосе заставил соленую влагу потечь по щекам, и Хяккимару слизнул их. Сразу захотелось пить. – Богатство во всех его формах приходит к тому, – монах встал и двинулся к колодцу. Легкие шаги зашуршали, как сухое пшено в горшке. – Шесть, – Окику попыталась метнуться вверх, но не смогла. Знаки, начертанные на дереве, не позволяли ей вытянуться вверх, не позволяли взлететь, закружить над замком. – Где? Где? Тоска в ее голосе резала не хуже острых кухонных ножей, которые легко справлялись и с мерзким на вкус сырым мясом, и со спелыми овощами. Хяккимару хотел сделать шаг, но снова усилием воли подавил желание. Во рту было слишком горько, хотелось сплюнуть, но он проглотил с трудом. Желудок возмущенно буркнул в ответ на такие издевательства. – …кто готов его принять всем своим существом.. – Монах был все ближе к колодцу. – Семь, – Окику потянулась туда же. – Где?! – в ее голосе звучало отчаяние. Отчаяние было на вкус как плесень на хлебе. Драгоценный хлеб, которому позволили испортиться. Окику так радовалась, что ей это доверили – но плесень предательства испортила весь нежный вкус. – Всеобщее изобилие… – Восемь, – тело, состоящее из тарелок билось о землю, и Хяккимару до крови закусил губу… – …наполняет моё сердце, – монах остановился у колодца и перещелкнул еще одну бусину на четках и отложил их. – Девять, – Окику взвилась вокруг монаха. – Где? Где?! – Драгоценное сокровище лотоса (9), – монах не кричал, его голос был спокойным, ровным. – Десять, – он вынул тарелки из-за пазухи и положил перед Окику. Окику застыла. Слепыми глазами уставилась на драгоценность, лежащую перед ней. А потом вдруг метнулась к Хяккимару, на секунду остановилась перед его лицом. – Десять, – прошептала Окику таким счастливым голосом, словно ей досталась вся малина мира и какигори в придачу. А потом растаяла в вечерних сумерках вместе с густым туманом. С ней пропала и десятая тарелка.

***

– Ты хорошо потрудился, пацан, – монах шагал на удивление быстро для его возраста. Посох он использовал только когда надо было переходить речки. – Твоя подружка обрела покой. Хяккимару кивнул. Они ушли на следующий день. Оставаться в этом замке, где все еще находился Аояма-сан, было невозможно. Самурай так и не понял, что он сделал. В его мире жалкая служанка не могла ему отказать. Не могла не броситься в ноги, целуя пыльные сандали, не могла не скинуть кимоно по щелчку пальцев. От этой мысли во рту становилось мерзко-кисло. Хяккимару хотел бы отомстить Аояме-сану, он был сильнее, он лучше владел клинком. Но монах словно почуял его намерение и не отпускал от себя. А поутру потребовал, чтобы ему отдали этого слугу. Вообще Хяккимару не служил в замке, но когда князь махнул рукой, а Хяккимару хотел дернуться в его сторону, то ощутил на своем предплечье такую сильную хватку, что потом обнаружил там синяки. – Твоя подружка обрела покой. Это главное, – размеренно, но очень веско повторил монах. – А гада этого Будда накажет. Ты не волнуйся. Умей главное выделить. Вечер снова сгущался вокруг двух путников. Все те же лиловые сумерки ежевикой оплетали деревья, ложились на землю темной сладкой водой, кружили в листьях черной ягодой. Хяккимару присел у деревьев, вытянул гудящие ноги. Монах взял миску и куда-то отлучился. Вернулся в темноте и протянул свою добычу Хяккимару. Тот сунул пальцы в миску и понял, что наткнулся на что-то липкое. Он поднес руку к лицу. На пальцах были ало-розовые потеки. Облизав их, Хяккимару понял, что во рту тает без единой кислинки сладость малины.