part 3

Солнце пробивается сквозь лёгкие шторы, рисуя золотистые полосы на стенах. Рим просыпается — где-то внизу уже слышен гул моторов, редкие голоса, звон посуды из уличных кафе. Но здесь, в этом номере, время застыло. Хонджун открывает глаза первым. Несколько секунд просто лежит, глядя в потолок, пытаясь понять, где он и что произошло. А потом чувствует — тепло. Тяжесть. Ровное дыхание, щекочущее ключицу. Он опускает взгляд. Сонхва спит у него на груди, уткнувшись носом куда-то в район сердца. Волосы растрёпаны, разметались по подушке и его плечу, губы чуть приоткрыты, ресницы отбрасывают тени на бронзовые щёки. На шее — тёмные следы, которые Хонджун оставлял прошлой ночью, и при виде их внутри разливается тёплое, собственническое чувство. Он лежит неподвижно, боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот момент. Просто смотрит. На то, как вздымается и опускается грудь Сонхва. Как дрожат ресницы во сне. Как расслаблены губы — без обычной напряжённой линии, без той ледяной маски, которую он носил годами. Хонджун осторожно поднимает руку, касается его волос. Пальцы утопают в мягких прядях, гладят, перебирают, невесомо, будто он боится, что Сонхва исчезнет, если надавить сильнее. Тот во сне чуть хмурится, что-то бормочет, но не просыпается — только прижимается щекой ближе, ищет тепло. У Хонджуна сердце пропускает удар. Он проводит большим пальцем по его щеке — нежно, едва касаясь. Кожа тёплая, мягкая, такая живая. Хочется целовать её бесконечно, но он боится разбудить. Рука тянется к телефону на тумбочке. Хонджун замирает на секунду — не нарушает ли он что-то? Не слишком ли это личное? Но пальцы уже сами находят камеру, наводят фокус. Щелчок — тихий, почти неслышный. На экране остаётся Сонхва — спящий, беззащитный, прекрасный. Солнечный свет падает на его лицо, высвечивает каждую черту, каждую ресничку. Хонджун смотрит на фото и улыбается. Теперь это будет его новый экран блокировки. Осторожно, стараясь не потревожить, он выскальзывает из-под тёплого тела. Подкладывает подушку вместо себя — Сонхва во сне обнимает её, прижимается, и это зрелище такое трогательное, что Хонджун снова замирает, любуясь. Он натягивает вчерашние мягкие штаны, находит футболку. Идёт в ванную, чистит зубы, приводит себя в порядок. Смотрит на себя в зеркало — глаза блестят, на губах улыбка, которую невозможно спрятать. Заказывает завтрак через приложение отеля — круассаны, свежие ягоды, йогурт, яичница, тосты. И два американо. Один для себя, второй — для него. Он уже знает, что Сонхва пьёт кофе без сахара. Пока ждёт, тихо выходит в коридор, спускается в холл, забирает стаканчики в уютной кофейне при отеле. Возвращается, ставит всё на столик у окна. Рим открывается во всей красе — солнечный, золотистый, с черепичными крышами, убегающими вдаль, с куполами церквей и узкими улочками, по которым уже снуют туристы. Вид из апартаментов — как открытка. Хонджун подходит к кровати. Садится на край. Смотрит на спящего Сонхва — и не может насмотреться. — Хва, — шепчет он, касаясь губами его виска. — Просыпайся. Сонхва морщит нос, что-то бормочет, отворачивается. Хонджун улыбается. Целует в щёку. В уголок губ. В висок. — Завтрак принесли, — шепчет он. — Кофе остынет. Сонхва приоткрывает один глаз. Сонный, затуманенный, но уже тёплый. — Джуни? — голос хриплый, спросонья. — Я, — улыбается Хонджун. — Твой Джуни. С добрым утром. Сонхва смотрит на него долго, будто проверяя, не сон ли это. Потом улыбается — робко, счастливо. — Доброе утро, — шепчет он. И тянется к нему, прячет лицо в его шее. — Ещё пять минут, — бормочет. Хонджун смеётся тихо, гладит его по голове. — Хорошо. Пять минут. Они ещё долго лежат в обнимку, не в силах разлепиться. Солнце поднимается выше, заливая комнату золотистым светом, а им всё мало. Хонджун гладит его по спине, целует в макушку, в висок, в кончик носа. Сонхва жмурится, как довольный кот, и прижимается ближе. — Вставай, соня, — шепчет Хонджун. — Завтрак остынет. — Не хочу, — бормочет Сонхва ему в ключицу. — Тут тепло. — А кофе? Сонхва молчит секунду, взвешивая "лежать в тепле" против "кофе". Кофе побеждает. — Хочу, — признаётся он и нехотя отлипает. Хонджун тянет его за руку, помогая подняться. Сонхва потягивается, футболка — его, Хонджуна, огромная серая — задирается, открывая полоску живота. Он поправляет её, краснея, хотя вроде бы уже всё было, а этот простой жест почему-то смущает. — Идём, — Хонджун ведёт его к окну, где уже накрыт столик с завтраком. Они садятся друг напротив друга, глядя на солнечный Рим. Внизу уже снуют туристы, где-то звенят велосипеды, но здесь, в этом номере, время течёт иначе — медленно, тягуче, только для них. Хонджун протягивает ему круассан, Сонхва откусывает, крошки падают на тарелку. Оба в футболках Хонджуна — на Сонхва его сидит как платье, то и дело сползает с плеча, открывая ключицу с тёмным засосом, который прошлой ночью оставил Хонджун. — Сладко? — спрашивает Хонджун, кивая на круассан. — Угу, — Сонхва облизывает пальцы от шоколада и тут же смущается, когда ловит на себе его взгляд. — Что? — тихо смеётся Хонджун. — Ничего, — Сонхва отводит глаза. — Просто... ты смотришь. — Смотрю, — соглашается Хонджун. — И что? — Ничего, — шепчет Сонхва и улыбается. — Смотри. Они доедают завтрак в ленивой, уютной тишине. Хонджун подливает Сонхва ещё кофе, хотя тот мотает головой — мол, и так уже перевозбудился. Хонджун усмехается и забирает чашку себе. — Вечером пойдём гулять, — говорит он, глядя в окно. — Рим ночью красивый. Я в прошлый раз почти ничего не видел из-за турнира. — Пойдём, — соглашается Сонхва. — Только чур я выбираю, куда. — Ага, сейчас, — фыркает Хонджун. — Будешь ты выбирать. Ты же в Риме первый раз. — Ну и что? У меня есть гугл-карты. — Гугл-карты, — передразнивает Хонджун. — Доверю я тебе. Сонхва толкает его в плечо, Хонджун перехватывает его руку, целует запястье. Сонхва краснеет, выдёргивает ладонь. — Кстати, — говорит он, отводя взгляд. — Завтра играем. — Ага, — тянет Хонджун с хитрой улыбкой. — И я выиграю. — С чего это? — С того, что сегодня я отдохнувший и сосредоточенный. — Отдохнувший? — Сонхва смеётся. — А мне казалось, это я тебя утомил. Хонджун приподнимает бровь: — Утомил — не значит победил. Завтра посмотрим. — Посмотрим, — соглашается Сонхва, и в его глазах тот самый огонёк, от которого у Хонджуна внутри всё переворачивается. Хонджун тянется к нему через стол, хочет то ли поцеловать, то ли укусить — сам не знает. Сонхва уворачивается, но Хонджун настырный, хватает его за запястье, тянет на себя. — Иди сюда. — Не пойду. — Иди. Сонхва упирается, но в глазах смех. Он чуть выше — всего на несколько сантиметров, — но сейчас, когда они так близко, эта разница почти не чувствуется. Особенно когда Хонджун смотрит на него снизу вверх с таким выражением, что внутри всё тает. Пак сдаётся. Наклоняется, утыкается носом ему в макушку. — Попался, — довольно шепчет Хонджун, зарываясь лицом в его шею. Он целует его в ключицу, в ямочку у горла, поднимается выше — к подбородку, к уголку губ. Сонхва замирает на секунду, а потом вдруг сам приподнимает его лицо за подбородок — и целует. Жадно, глубоко, руками обвивает шею, прижимается всем телом. Хонджун мычит удивлённо, но быстро подстраивается, руки ложатся на талию, сжимают, притягивают ближе. Между ними не остаётся расстояния. — Хочешь продолжить? — шепчет он в губы. Сонхва кивает. Глаза блестят. — Хочу. Он сам тянет Хонджуна в спальню, и тот идёт послушно, не веря своему счастью. Смотрит на него снизу вверх и улыбается. — Ты командуешь? — А ты против? — Нет, — Хонджун качает головой. — Делай что хочешь. Сонхва толкает его в грудь — не сильно, но достаточно, чтобы Хонджун послушно опрокинулся на спину. Сам тут же усаживается сверху, колени по бокам от его бёдер, и смотрит в глаза — долго, пристально, будто всё ещё спрашивает разрешения, хотя давно уже его получил. — Хорошо, — шепчет он. — Тогда не жалуйся. Он целует — медленно, смакуя, ведёт губами по шее, чувствуя, как Хонджун выдыхает сбито, напрягаясь под ним, подаваясь ближе. Хонджун выдыхает, запрокидывает голову, открывая доступ. Сонхва пользуется этим. Прикусывает — несильно сначала, пробуя, а потом сильнее, втягивая кожу, оставляя тёмный, сочный след. Хонджун шипит сквозь зубы, но не отталкивает — наоборот, руки сами ложатся на его бёдра, притягивают ближе. — Ещё, — шепчет он. — Хочу, чтобы все видели. Сонхва усмехается ему в шею и подчиняется. Целует, кусает, зализывает — методично, жадно, оставляя за собой дорожку из отметин. От ключицы до самой линии челюсти. Каждый след — обещание, каждый укус — признание в том, что этот человек теперь его. — Хва, — тихо стонет Хонджун, вцепляясь пальцами в его бёдра. — Блять… Сонхва поднимает голову, любуясь результатом. Шея Хонджуна теперь в тёмных пятнах, некоторые уже начинают наливаться багровым. Красиво. Правильно. — Теперь ты помечен, — шепчет он, довольно улыбаясь. Ким тянет его вниз, припадая к губам — жадно, нетерпеливо, будто не целовался вечность. Язык скользит в рот Сонхва, сплетается с его языком, дразнит, углубляет поцелуй. Влажные звуки наполняют комнату, смешиваются со сбитым дыханием, становятся громче, откровеннее. — Ты тоже, — выдыхает он в губы. — Мы оба. Сонхва отвечает сначала так же жадно, но уже через мгновение что-то в нём переключается. Он перехватывает инициативу — целует жёстче, напористее, рука ложится на горло Хонджуна, пальцы сжимаются чуть сильнее, чем вчера. Хонджун выдыхает ему в рот — удивлённо, но с явным удовольствием. Веки распахиваются на секунду, а потом взгляд темнеет, затуманивается желанием. Он не сопротивляется. Наоборот — подаётся ближе, давая понять, что не против. Пак довольно мычит, чувствуя, как Хонджун под ним напряжён. Он трётся, плавно покачиваясь, потирается об него, дразня, провоцируя. Хватку на горле усиливает ещё чуть-чуть — и Хонджун запрокидывает голову, ловя ртом воздух, но не просит остановиться. — Хва-я… — выдыхает он хрипло, срывающимся голосом. В ответ — только довольно-хищная улыбка и очередной поцелуй. Хонджун ведёт ладонями по его спине, спускается ниже, накрывает ягодицы, сжимает, мнёт. А потом шлепает — звонко, но не больно, скорее дразняще. Сонхва вздрагивает, прогибается, стонет ему в губы. Хватка на горле усиливается ещё на долю секунды — и Хонджун чувствует, как перед глазами плывёт. От нехватки воздуха, от возбуждения, от того, как сильно ему это нравится. Он тяжело дышит, когда Сонхва ослабляет пальцы, давая глоток воздуха, и тут же снова прижимается к губам, продолжая этот порочный, сладкий танец. — Ещё, — шепчет Хонджун в перерыве между поцелуями. — Не останавливайся. Пак медленно потирается, двигает бёдрами вперёд-назад, скользя своими ягодицами по напряжённому члену Хонджуна. Ткань белья — единственное, что разделяет их — уже влажная, и каждое движение отдаётся вспышкой где-то внизу живота. Хонджун прикусывает губу, чтобы не застонать сразу. Сонхва смотрит на его реакцию — и краснеет ещё сильнее, но не останавливается. — Так хорошо? — шепчет он, усаживаясь на пах, надавливая сильнее. Хонджун выдыхает сбито, пальцы впиваются в его талию, но он не торопит. Только смотрит — жадно, заворожённо, не веря, что этот застенчивый, краснеющий от каждого слова человек сейчас вытворяет такое. — Хва... — шепчет он, чуть сильнее впиваясь пальцами в бёдра. — Ты издеваешься. Сонхва тянет край футболки вверх, оголяя живот. Наклоняется, целует — сначала в тёплую кожу, ведёт губами выше, к груди, к ключице. Ким выдыхает сбито, приподнимается навстречу, и Сонхва пользуется моментом — стягивает футболку через его голову, отбрасывает куда-то в сторону. На секунду замирает, рассматривая то, что открылось. Руки Хонджуна — красивые, накачанные, с выступающими венами, которые тянутся от запястий к локтям. Грудь — широкая, рельефная, с тёмными сосками, которые уже затвердели. Пресс — слегка напряжён, каждая мышца проступает отчётливо, перекатывается под кожей при каждом вздохе. — Я делаю что хочу, — шепчет Сонхва, проводя пальцем по его груди, вниз по животу, очерчивая кубики пресса. — Ты обещал. Хонджун замирает, запрокидывая голову. Дыхание перехватывает, грудь часто вздымается. Сонхва тем временем сползает ниже, пальцы сами тянутся к резинке боксеров. Медленно, почти благоговейно, он стягивает их вниз, открывая бёдра, член, всё. Хонджун приподнимается, помогая, и бельё летит куда-то в сторону. Теперь между ними ничего нет. Сонхва устраивается удобнее, смотрит на член — напряжённый, уже влажный от смазки, пульсирующий в такт бешеному сердцебиению. Смотрит и сглатывает. — Я... — начинает он и замолкает, краснея до кончиков ушей. — Что? — хрипло спрашивает Хонджун. — Хочешь попробовать? Пак кивает. Неуверенно, но кивает. — Только скажи, если что-то не так. Сонхва замирает на секунду, глядя на то, как член Хонджуна напряжённо пульсирует в такт его дыханию. Так близко он видит его впервые — и от этого зрелища внутри всё сжимается. Не от страха. От предвкушения. Он медлит. Проводит кончиками пальцев по внутренней стороне бедра — просто чтобы почувствовать, как Хонджун вздрагивает в ответ. Поднимается выше, туда, где кожа особенно нежная, где жарко и напряжённо. Касается — легко, почти невесомо, изучая, запоминая, как дыхание Хонджуна сбивается от каждого прикосновения. Сонхва набирается смелости. Обхватывает член у основания — осторожно, будто тот может рассыпаться от слишком резкого движения. Пальцы смыкаются вокруг горячей, пульсирующей плоти, и он чувствует, как под кожей перекатываются вены, как дёргается головка в ответ на прикосновение. Тёплый. Тяжёлый. Он медленно ведёт рукой вверх, к головке, чувствуя, как член скользит в ладони, как набухает ещё сильнее. Большим пальцем проводит по уздечке, по самому чувствительному месту, и Хонджун выдыхает — длинно, прерывисто, запрокидывая голову. Пак смотрит на его реакцию — и внутри разливается что-то пьянящее. Ему нравится это. Нравится видеть, как Хонджун теряет контроль от его прикосновений. Он снова ведёт рукой вниз, к основанию, чуть сжимая, пробуя разный ритм. То медленнее, то быстрее, то останавливаясь совсем, дразня. Член пульсирует в ладони, головка уже влажная от выступившей смазки, и Сонхва большим пальцем размазывает её, наслаждаясь тем, как Хонджун подаётся бедрами навстречу. — Быстрее? — шепчет Сонхва, замечая его реакцию. — Или медленнее? — Как хочешь, — выдыхает Хонджун. — Ты главный. Сонхва сжимает чуть сильнее, ускоряет темп. Смотрит, как Хонджун выгибается, как пальцы комкают простыни, как с губ срываются тихие стоны. И внутри разливается странное, пьянящее чувство власти и нежности одновременно. Он продолжает — то ускоряясь, почти доводя до грани, то замедляясь до мучительно медленных движений, когда член пульсирует в ладони, прося большего, но не получая. Так проходит минута, другая — время теряет значение, есть только этот ритм, эти вздохи, это тело, которое дрожит под ним. Хонджун уже не пытается сдерживаться. Стоны срываются громче, откровеннее, голова мечется по подушке, пальцы до побелевших костяшек вцепляются в простыни. Он на грани — и Сонхва видит это, чувствует каждой клеткой. — Хва... — стонет Хонджун. — Не могу... так долго... хочу тебя... Сонхва улыбается — довольно, чуть хищно. Замедляется почти до полной остановки, дразня, мучая. — А я хочу, чтобы ты потерпел, — шепчет он. — Ты же сказал — делай что хочу. Ким скулит — тихо, нетерпеливо, но не протестует. Только сжимает простыни сильнее и кусает губы, чтобы не умолять. Сонхва смотрит в его глаза — мутные, полные желания и мольбы, и внутри что-то переворачивается. Не от жалости — от того, какой Хонджун сейчас красивый. Такой открытый, такой уязвимый. И весь его. — Хочешь, чтобы я остановился? — шепчет Сонхва, хотя ответ знает. — Нет, — выдыхает Хонджун. — Не смей. Сонхва улыбается — с хитринкой, предвкушающе. Наклоняется, целует его в живот, в грудь, в ключицу. Медленно, смакуя каждое прикосновение, чувствуя, как под губами дрожит кожа. — Не остановлюсь, — шепчет он. — Я только начинаю. Он ведёт языком по напряжённым мышцам живота, по дорожке волос, у самого основания члена задерживается, дразня, наблюдая, как Хонджун выгибается, пытаясь поймать его губы. — Сонхва... — стонет тот. — Пожалуйста... Сонхва поднимает голову, смотрит на него снизу вверх. В глазах — смесь смущения и того самого огня, который появляется, когда желание пересиливает стеснение. — Что пожалуйста? — шепчет он. — Скажи. — Возьми в рот, — выдыхает Хонджун, срываясь на жалобный стон. — Пожалуйста, Хва... Сонхва краснеет до корней волос, но в этом «пожалуйста» столько отчаянной мольбы, что отказывать невозможно. Он наклоняется ниже, проводит языком по головке — пробуя, изучая. Вкус — солоноватый, чуть горьковатый, но такой родной, что внутри всё переворачивается. Он обводит головку по кругу, чувствуя, как Хонджун вздрагивает под ним, как с губ срывается новый стон. — Хва... — выдыхает тот хрипло. Сонхва вдохновляется. Берёт в рот глубже — насколько хватает смелости, двигается медленно, неумело, но так отчаянно старательно. Язык скользит по стволу, касается чувствительных мест, которые угадывает по дрожи, по сбитому дыханию. Рука помогает рту, сжимается у основания, двигается в такт. Хонджун стонет громче, голова запрокидывается — грудь начинает часто вздыматься, дыхание сбивается на рваные всхлипы. Пальцы вцепляются в его волосы — не чтобы направлять, просто чтобы держаться, чтобы чувствовать, что он здесь, с ним. — Хорошо, — шепчет он. — Очень хорошо... Сонхва поднимает глаза — и видит, как Хонджун смотрит на него. Заворожённо, жадно, не веря, что это происходит. Губы прикушены, брови чуть сведены к переносице — там, где собирается всё напряжение, вся нежность. Хонджун проводит большим пальцем по его щеке — невесомо, благодарно. Убирает прядь волос, упавшую на глаза, заправляет за ухо. Смотрит, как Сонхва старается, как краснеют его щёки, как двигаются губы. — Хва, — выдыхает он, и голос срывается. Сонхва замирает на секунду, чувствуя этот взгляд. Ему и стыдно, и хорошо, и хочется продолжать бесконечно. Он снова двигается, чуть смелее, глубже. Ким закатывает глаза, откидывается на подушку — грудь вздымается часто-часто, стоны срываются тихие, почти беззвучные. Но уже через мгновение он снова приподнимается на локтях, потому что не может не смотреть. Не может оторваться от этого зрелища. Он замечает, как слюна стекает по подбородку Пака. Тянется, большим пальцем аккуратно стирает, гладит нижнюю губу. Сонхва краснеет ещё сильнее, но не останавливается — только мычит довольно, продолжая ласкать. — Блять, — шепчет Хонджун, снова запрокидывая голову и прикрывая глаза. Веки дрожат, брови сходятся — он на грани, но сдерживается, позволяя Сонхва вести. Хонджун рычит — глухо, сдавленно, срываясь от нетерпения — и одним движением меняет их положение. Сонхва оказывается на спине, утопая в подушках, а тот нависает сверху, прижимая его бёдра к кровати. — Ты специально? — выдыхает он, глядя в глаза. Голос хриплый, срывающийся. Сонхва прикусывает губу, краснеет, но в глазах — довольный огонёк. — А ты не выдержал, — шепчет он. Вместо ответа Хонджун впивается в его губы. Жадно, глубоко, кусая, зализывая, не давая дышать. Одна рука ложится на горло — чуть сжимает, ровно настолько, чтобы Сонхва выдохнул ему в рот этот сладкий, сдавленный стон. Второй рукой он скользит вниз, накрывая боксеры Сонхва. Чуть приподнимается, сводит его ноги вместе — так удобнее, так ближе. Тянет ткань вниз, нетерпеливо, отбрасывая бельё куда-то в сторону. Сонхва остаётся в одной футболке — широкой, сбившейся на груди, задравшейся до самого живота. Ткань только подчёркивает, как много кожи открыто сейчас, дразня, сводя с ума. Он дрожит, но не прячется. Хонджун берёт его за щиколотки, подтягивает ближе к себе, закидывая его ноги себе на плечи. Теперь он видит всё — и это зрелище заставляет внутри всё сжиматься от желания. — А у тебя хорошая растяжка, — ухмыляется он, глядя на Сонхва сверху вниз. В голосе — восхищение и игривость. Сонхва отводит глаза, чувствуя, как предательски теплеют щёки. Пытается что-то возразить, но язык не слушается — только тихий, сдавленный выдох срывается с губ. — Заткнись, — шепчет он, отводя взгляд. — Не хочу, — Хонджун наклоняется, целует его в колено, в бедро, в живот. — Ты такой красивый, когда краснеешь. Ким улыбается довольно, но с места не двигается. Так и держит ноги Сонхва на своих плечах, не давая ему ни отстраниться, ни закрыться. Одной рукой продолжает прижимать его бёдра к себе, а второй тянется куда-то в сторону, к тумбочке. Нащупывает смазку, подносит ко рту и зубами срывает крышку — всё не сводя с него глаз. — Хочешь меня? — шепчет он, глядя снизу вверх. В голосе — хриплая, возбуждённая усмешка. — Да, — выдыхает Сонхва, сглатывая. — Очень. Хонджун выдавливает смазку на пальцы, греет в ладони пару секунд — и опускает руку вниз. Не меняя положения, не отпуская его ног, он касается пальцами самого чувствительного места. Медленно, дразняще обводит колечко мышц, чувствуя, как Сонхва вздрагивает всем телом. Потом чуть надавливает — кончик пальца проскальзывает внутрь, совсем чуть-чуть, только чтобы растянуть, обозначить присутствие. Сонхва выдыхает сбито, расслабляясь навстречу, но Хонджун тут же выходит. Снова обводит снаружи, дразня, мучая. Сонхва сжимается вокруг пустоты — непроизвольно, жадно, и от этого движения у Хонджуна перехватывает дыхание. — Расслабься, — шепчет он. — Ты же хочешь. Хонджун снова входит — на этот раз глубже, на целую фалангу. Чувствует, как тугие мышцы сжимаются вокруг пальца, принимая, привыкая. Замирает на секунду — и снова выходит, почти полностью. Сонхва всхлипывает, вцепившись пальцами в простыни. — Тш-ш, — Хонджун не останавливается, двигает пальцем внутри, осторожно растягивая. — Как хорошо... чувствуешь меня? Пак мычит, прикусывая губу, кивает. Ноги на плечах дрожат, он сжимает бёдра, пытаясь притянуть Хонджуна ближе, но тот и сам подаётся вперёд — перехватывает его за талию, притягивает к себе так, что колени Сонхва теперь плотно лежат на его плечах, открывая полностью, беззащитно. Хонджун вводит второй палец. Медленно, осторожно, давая привыкнуть к растяжению. Сонхва стонет громче, запрокидывая голову, чувствуя, как внутри разливается жар. — Джуни... — стонет Сонхва, запрокидывая голову. — Ещё... — Знаю, — выдыхает Хонджун, двигая пальцами глубже, быстрее. — Я тоже хочу. Он растягивает его методично, иногда касаясь той точки, от которой Сонхва выгибается и вскрикивает. Хонджун ловит эти моменты, давит туда снова и снова, наблюдая, как под ним плавится этот красивый, раскрасневшийся, абсолютно его человек. — Хва, — шепчет он. — Ты такой тугой. Такой горячий внутри. Сонхва стонет в голос, сжимаясь вокруг пальцев, пульсируя. Одна рука вцепилась в простыни до побелевших костяшек, вторая взлетела куда-то вверх — вцепилась в изголовье кровати, в подушку, в собственную грудь, заметалась в поисках опоры. Пальцы комкают ткань, царапают дерево, не находя покоя. — Хватит... — выдыхает он. — Пожалуйста... войди уже... Хонджун двигается внутри — то медленно, растягивая удовольствие, то ускоряясь, когда чувствует, что Сонхва уже на грани. Влажные звуки наполняют комнату, смешиваются со стонами и сбитым дыханием. Сонхва мечется по кровати, не в силах найти положение, в котором станет легче. Но легче не становится — только острее, горячее, невыносимее. Каждое движение пальцев отзывается вспышкой где-то в позвоночнике, каждая ласка — новым витком удовольствия. Он уже не контролирует ни голос, ни тело. Только стонет, только дрожит, только отдаётся этому моменту полностью, без остатка. — Попроси, — Хонджун не ускоряется. Наоборот — замедляется, дразня, разводя пальцы и давя на стенки. — Ещё... — выдыхает Сонхва. — Пожалуйста... Хонджун добавляет третий палец. Медленно, осторожно, но Сонхва уже настолько возбуждён, что принимает легко. Громкий, отчаянный стон вырывается из груди, тело выгибается, а пальцы судорожно сжимают ткань, ища хоть какую-то опору. — Чувствуешь? — шепчет Хонджун, двигая пальцами внутри, растягивая, дразня. — Как ты меня принимаешь? Как пульсируешь? Он ускоряет темп — пальцы двигаются быстрее, глубже, и комнату наполняют влажные, хлюпающие звуки, от которых у обоих темнеет в глазах. Сонхва стонет громче, выгибаясь, вцепившись в простыни. Пак кивает, не в силах говорить. Глаза закатываются, дыхание сбивается на сплошные стоны. Он уже почти там — на грани, на краю, но Хонджун не даёт упасть. Замедляется снова, почти останавливаясь. — Не останавливайся... — выдыхает Сонхва, и в голосе слышны слёзы. — Пожалуйста, Джуни... — Тш-ш, — Хонджун целует его колено, не переставая двигать пальцами. — Потерпи, зайчонок. Сонхва всхлипывает. Слёзы текут по щекам — от напряжения, от желания, от того, как невыносимо хорошо внутри. Он чувствует, как пальцы Хонджуна растягивают его, как они касаются самой чувствительной точки снова и снова, не давая покоя. — Хонджун... — шепчет он, и голос ломается. — Я не могу больше... пожалуйста... Хонджун смотрит на него — на мокрое лицо, на дрожащие губы, на глаза, полные слёз и желания. И понимает, что сам больше не выдержит. — Проси, — шепчет он, вынимая пальцы. — Войди в меня, — выдыхает Сонхва, не стесняясь, не прячась. — Пожалуйста, Джуни... я хочу тебя... Хонджун смотрит вниз — бёдра Сонхва дрожат мелкой, неконтролируемой дрожью, мышцы живота напряжены до предела, предательски подрагивают. Напряжённый член упирается в низ живота, оставляя влажный след от выступившей смазки, и каждый раз, когда Сонхва делает судорожный вдох, головка касается его собственной кожи. Красиво. Правильно. Его работа. Он тянется к тумбочке, нащупывает пачку презервативов, но Сонхва вдруг перехватывает его запястье. — Не надо, — шепчет он, глядя прямо в глаза. Голос тихий, но твёрдый. Хонджун замирает, смотрит вопросительно. — Хочу ощутить тебя, — Сонхва сглатывает, краснеет, но не отводит взгляд. — Внутри. Без всего. Я доверяю тебе. У Хонджуна сердце пропускает удар. Этот человек, который год назад сбежал из-за страха, который боялся довериться, — сейчас говорит такие слова. Смотрит так открыто, так честно. Он наклоняется, целует его в низ живота — благодарно, нежно. Ведёт губами выше, к груди, задерживаясь на соске, дразня языком. Потом спускается обратно, к внутренней стороне бедра — туда, где кожа особенно нежная, чувствительная, целует, оставляя влажную дорожку. — Я тоже тебе доверяю, — шепчет он. Смазки достаточно. Хонджун приставляет член ко входу — но не входит. Только касается головкой, водит ей по чувствительной коже, дразня, испытывая. Сонхва выдыхает сбито, приподнимает бёдра навстречу, пытаясь поймать, принять. Но Хонджун ускользает — смещается чуть в сторону, проводит головкой ниже, скользит по самому основанию, туда, где кожа особенно нежная, задевает самые чувствительные места, но не решается войти. — Джуни... — стонет Сонхва жалобно, умоляюще. — Что? — Хонджун смотрит на него сверху вниз, в глазах — дьявольские огоньки. — Я что-то не туда? Промахнулся. Он снова пытается войти — и снова "промахивается". Головка скользит мимо, дразняще задевая самое чувствительное место, но не заполняя. Сонхва всхлипывает — отчаянно, громко. Бёдра дрожат, сами подаются вперёд, ища, прося. — Пожалуйста... — выдыхает он, и голос срывается. — Войди... ну пожалуйста... — Куда войти? — Хонджун наклоняется, целует его в губы — коротко, дразняще. — Скажи. — В меня... — Сонхва краснеет, но желание сильнее стыда. — Пожалуйста, Джуни... Хонджун довольно улыбается. Снова приставляет головку ко входу — медленно, мучительно медленно начинает давить. Входит буквально на пару сантиметров — и замирает. Сонхва выдыхает длинно, прерывисто, чувствуя, как растягивается, как наполняется. Только головка — а уже кажется, что внутри всё пульсирует в ожидании. — Ещё... — шепчет он. — Пожалуйста, ещё... — Ещё? — Хонджун чуть подаётся вперёд — и снова замирает. Вошёл глубже, но не до конца. Дразнит, мучает, наслаждается его нетерпением. Сонхва стонет громче, слёзы текут по щекам — от напряжения, от желания, от этой сладкой пытки. Он чувствует каждую венку на члене Хонджуна, каждую пульсацию, но этого мало. Ему нужно всё. — Джуни... — выдыхает он, и голос ломается. — Я не могу больше... войди до конца... пожалуйста... Хонджун смотрит в его глаза — мутные, влажные, полные мольбы и доверия. И сдаётся сам. Он входит резко, глубоко, до самого основания, одним плавным, но твёрдым движением. Сонхва вскрикивает, выгибаясь, запрокидывая голову. Хорошо. Невыносимо, невозможно, бесконечно хорошо. — Хорошо? — шепчет Хонджун. — Да, — выдыхает Сонхва. — Очень. Хонджун начинает двигаться. Сначала медленно, глубоко, давая привыкнуть, а потом темп нарастает — быстрее, жёстче, отчаяннее. Он вбивается в него снова и снова, комната наполняется влажными звуками и стонами. Ким наклоняется, впивается в губы поцелуем — грубым, жадным, кусает нижнюю губу, зализывает, снова кусает. Сонхва стонет ему в рот, вцепляясь пальцами в лопатки, оставляя следы от ногтей. Рука Хонджуна ложится на горло — чуть сдавливает, не больно, но достаточно, чтобы Сонхва запрокинул голову, открывая шею, ловя ртом воздух. — Смотри на меня, — командует Хонджун, беря его за подбородок, разворачивая лицо к себе. — Смотри в глаза. Сонхва послушно смотрит — в эти тёмные, затуманенные желанием глаза, и внутри всё плавится. — Джуни... — выдыхает он, и голос срывается на всхлип. Хонджун двигается всё быстрее, глубже, и Сонхва чувствует, как приближается пик. Каждый мускул напряжён, дыхание сбито, в глазах темнеет от удовольствия. И вдруг резко, неожиданно — Хонджун выходит. Сонхва тихо скулит от потери, от пустоты, от того, как резко оборвалось наслаждение. Он смотрит растерянно, тяжело дыша. — Джуни?.. — голос срывается. Хонджун не отвечает. Одним движением переворачивает его на живот, прижимает грудью к кровати. Сонхва ахает, утыкаясь лицом в подушку, и чувствует, как его руки заламывают за спину. Хонджун перехватывает оба запястья одной ладонью, скрепляя в замок, прижимает их к пояснице. — Тихо, — шепчет он, нависая сверху. Голос хриплый, сбитый, но в нём столько власти, что у Сонхва перехватывает дыхание. Пик, который был так близко, отступает, оставляя после себя дрожь и жгучее, неутолённое желание. Сонхва чувствует, как член Хонджуна упирается ему в ягодицы — твёрдый, горячий, готовый. Своим собственным он трётся о простыню, и от этого только больнее. — Хонджун... — выдыхает он в подушку. — Пожалуйста... — Что пожалуйста? — Хонджун наклоняется, кусает его за плечо через футболку, оставляя след. — Скажи. — Трахни меня, — вырывается у Сонхва отчаянно, громко, без стеснения. — Жёстче. Грубее. Пожалуйста. Ким довольно усмехается, целует его в лопатку. И входит — резко, глубоко, до самого основания. Сонхва выкрикивает его имя, вжимаясь лицом в подушку. Хонджун не даёт опомниться — сразу начинает двигаться, быстро, жёстко, вбиваясь снова и снова. Комнату наполняют только их стоны, влажные звуки и скрип кровати. — Хочешь грубо? — выдыхает Хонджун, сжимая его бёдра, оставляя синяки. — Получишь. Сонхва только мычит в ответ, не в силах говорить. Но Хонджун хочет слышать его. Он ускоряется — вбивается жёстко, глубоко, без жалости. Тело Сонхва податливо двигается в такт, безвольно, полностью отданное во власть. Шлепки кожи о кожу наполняют комнату, смешиваясь с влажными звуками и сбитым дыханием. — Слышишь? — рычит Хонджун ему в затылок. — Как сладко тебя трахать. Сонхва стонет высоко, откровенно, уже не сдерживаясь. Слёзы текут ручьём, размазываются по подушке, но ему всё равно. Изо рта вырываются только бессвязные звуки, пока Хонджун не наклоняется к самому уху. — Скажи мне, — шепчет он хрипло. — Скажи, что хочешь. — Да... — выдыхает Сонхва, и это слово звучит как молитва. — Да, Джуни... не останавливайся... пожалуйста... Ким придушивает его — ладонь ложится на горло, чуть сдавливая, и Сонхва выгибается, ловя ртом воздух, но продолжая стонать. Пальцы перебираются в волосы на затылке, сжимают пряди, тянут назад, заставляя прогнуться в пояснице ещё сильнее. Сонхва вскрикивает — от неожиданности, от боли, от того, как глубоко теперь достаёт член. Глаза закатываются, перед ними плывут звёзды. Хонджун не останавливается. Чувствуя, как Сонхва дрожит под ним, как сжимается вокруг него пульсирующими толчками, он вдруг замирает. Выжидает секунду — и медленно, мучительно медленно выходит почти полностью, оставляя только головку внутри. — Джуни... — выдыхает Сонхва жалобно, сбито. — Не останавливайся... Вместо ответа Хонджун обхватывает его за талию и тянет вверх, прижимая спиной к своей груди. Сонхва оказывается сидящим у него на бёдрах, откинувшись назад, полностью открытый, полностью в его власти. Ноги сами разъезжаются шире, колени упираются в кровать, и новый угол проникновения заставляет его вскрикнуть. — Так лучше? — шепчет Хонджун ему в ухо, прикусывая мочку, слабо оттягивая, зализывая. Сонхва трясёт. В прямом смысле трясёт — каждую мышцу, каждую клеточку. От того, как глубоко тот внутри, от того, как собственнически сжимаются руки на его талии, от того, каким голосом он это говорит. — Да... — выдыхает он, и голос срывается. Рука Хонджуна снова ложится на горло — теперь сильнее, увереннее, перекрывая доступ воздуха ровно настолько, чтобы Сонхва почувствовал лёгкое головокружение. Он запрокидывает голову на плечо Хонджуна, ловя ртом воздух, чувствуя, как перед глазами плывёт. — Хонджун... — выдыхает он, и это звучит как молитва. Хонджун начинает двигаться — снизу вверх, глубоко, ритмично, не давая опомниться. Сонхва только стонет, высоко, откровенно, на весь номер, не в силах контролировать ни голос, ни тело. Слёзы текут по щекам, капая на грудь, но ему всё равно. — Ты так сладко стонешь, — рычит Хонджун ему в затылок, усиливая хватку на горле. — Ещё. Сонхва послушно стонет громче, отдаваясь полностью, позволяя делать с собой всё. И это — лучшее, что было в его жизни. Хонджун двигается ритмично, глубоко, попадая точно туда, откуда у Сонхва темнеет в глазах. Тело сводит сладкой судорогой — мышцы живота напрягаются, пальцы ног поджимаются, грудь вздымается часто-часто. Из горла вырываются уже не просто стоны, а что-то отчаянное, срывающееся на всхлипы. Ким берёт его за подбородок — резко, властно, разворачивая лицо к себе. Смотрит в эти мутные, затуманенные глаза, в которых плещутся слёзы, желание и что-то ещё — безграничное доверие, от которого у самого сердце заходится. — Смотри на меня, — шепчет он, обводя большим пальцем нижнюю губу. — Не смей отворачиваться. И впивается в губы поцелуем. Глубоким, жадным, языком проникая в рот, переплетаясь, дразня, забирая дыхание. Сонхва мычит ему в губы — жалобно, благодарно, отчаянно. Пытается ответить, но Хонджун не даёт — сам ведёт, сам задаёт ритм, языком касаясь нёба, скользя по зубам, втягивая его язык в свой рот. И одновременно продолжает двигаться — так же глубоко, так же ритмично, задевая ту самую точку снова и снова. Каждый толчок — точно в цель, каждая пульсация — эхом отдаётся в позвоночнике. Сонхва выгибается, пытаясь то ли уйти от этого наваждения, то ли податься ближе. Хонджун не даёт — сжимает бёдра сильнее, пальцы наверняка оставят синяки, но сейчас плевать. Он хочет, чтобы Сонхва чувствовал его каждым сантиметром тела. Руки Хонджуна сжимают его бёдра, направляя, не давая уйти от этого бешеного темпа. А губы не отпускают — кусают, зализывают, дразнят, пока Сонхва не начинает всхлипывать прямо в поцелуй. — Джуни... — выдыхает он, когда тот на секунду отрывается, давая глоток воздуха. — Я... я сейчас... — Я знаю, — шепчет Хонджун, снова припадая к его губам. — Я тоже скоро. Давай вместе. Он ускоряется, двигается глубже, жёстче, попадая точно в цель каждым толчком. Рука скользит с горла вниз, обхватывает член Сонхва, сжимается в такт движениям — быстро, ритмично, без жалости. Пак вскрикивает ему в губы, выгибаясь, впиваясь пальцами в затылок. Тело сводит судорогой, перед глазами темнеет — и он кончает. Громко, отчаянно, выкрикивая его имя, разбрызгиваясь на свой живот, на руку Хонджуна, на простыни. Хонджун выходит быстро — и ставит его на колени. Сонхва трясётся, едва держится, опираясь дрожащими руками о кровать. Поднимает глаза — мутные, влажные, полные доверия и желания. Губы приоткрыты, грудь часто вздымается. Хонджун смотрит на него — на этого красивого, раскрасневшегося, абсолютно разбитого удовольствием человека. Берёт себя в руку, проводит несколько раз — и кончает ему на лицо. Горячие толчки попадают на губы, на щёки, на язык, который Сонхва послушно высовывает, глядя снизу вверх. Капля стекает по подбородку, и Хонджун большим пальцем аккуратно размазывает, заправляя в рот. — Проглоти, — шепчет он. Сонхва сглатывает, облизывается, смотрит на него — и улыбается сквозь усталость, сквозь слёзы, сквозь счастье. Хонджун тянет его вверх, прижимает к себе, целует — жадно, глубоко, чувствуя свой собственный вкус на его губах. — Люблю тебя, — шепчет он. — Безумно. Сонхва отвечает не сразу — только мычит что-то довольно, прижимаясь крепче, и прячет лицо в его шее. Хонджун чувствует, как дрожат его ресницы, как сбитое дыхание постепенно выравнивается. — И я тебя, — наконец выдыхает Сонхва. — Очень. Больше жизни. Несколько минут они просто лежат в обнимку, переплетясь ногами, лениво гладя друг друга по спине, по плечам, по волосам. В комнате тихо, только их дыхание и редкие звуки с улицы — где-то далеко сигналит машина, слышны обрывки итальянской речи. — Вставай, — шепчет Хонджун, целуя его в плечо. — В душ. Сонхва мычит что-то неразборчивое, но послушно поднимается. Футболка сползает с плеча, открывая ключицу с тёмным засосом. Хонджун смотрит и довольно улыбается. — Сними, — просит он, касаясь пальцами края ткани. Сонхва тянет футболку вверх, стягивает через голову, отбрасывает куда-то в сторону. Теперь на нём ничего нет, только лёгкая усталость и следы утра, разбросанные по коже. Хонджун берёт его за руку, ведёт в ванную. Тёплая вода обрушивается на них, стекает по телам, затуманивает зеркала. — Иди сюда. Он прижимает Сонхва к себе спиной, берёт гель, выдавливает в ладонь. Медленно, смакуя, начинает намыливать — плечи, грудь, живот. Пальцы скользят по мокрой коже, оставляя мыльные дорожки. Сонхва запрокидывает голову ему на плечо, закрывает глаза. Вода стекает по лицу, смешивается с гелем, но ему всё равно. Хорошо. Тепло. Хонджун целует его в шею — нежно, благодарно. Ведёт губами выше, к мочке уха, прикусывает, зализывает. Руки продолжают намыливать — грудь, рёбра, талию, спускаются ниже, но пока просто касаются, дразнят. — Хорошо? — шепчет он в самое ухо. — Ммм, — мычит Сонхва довольно, откидываясь на него всем телом. — Повернись. Сонхва поворачивается, теперь они лицом к лицу. Вода стекает по их телам, волосы мокрые, прилипли ко лбу. Хонджун смотрит на него — и не может насмотреться. — Ты такой красивый, — шепчет он, проводя большим пальцем по его скуле. Сонхва краснеет, но не отводит взгляд. Только тянется, целует — коротко, благодарно. Вода всё льётся, смывая пену и оставляя только их самих — уставших, счастливых, своих. — Пойдём, — Хонджун выключает воду и тянет его за руку. Они заворачиваются в пушистые халаты, оставляя мокрые следы на полу, и выходят в спальню. Хонджун подводит Сонхва к большому зеркалу, встаёт сзади, обнимает, кладёт подбородок на плечо. — Посмотри на нас, — шепчет он. — Как далматинцы. Сонхва тихо смеётся, разглядывая тёмные пятна на их шеях, плечах, ключицах. Его работа. Его следы. И на Хонджуне — тоже его отметины. — Ты первый начал, — бормочет он, но в голосе слышна улыбка. — Я и не жалуюсь. Хонджун целует его в висок и отпускает. — Пойду проверю, как там твоя одежда. Он скрывается в ванной, возится с сушилкой, трогает ткань. Возвращается с довольным видом. — Всё сухое. И обувь тоже. Так что вечером — гулять по Риму. — Ура, — лениво тянет Пак, падая на кровать. Халат распахивается, открывая длинные ноги, и Хонджун сглатывает, но берёт себя в руки. — А сейчас? — спрашивает Сонхва, глядя на него снизу вверх с хитринкой. Хонджун ложится рядом, притягивает его к себе. — А сейчас? — переспрашивает он, задумчиво глядя в потолок. — Можем ещё поваляться. Или... — он поворачивает голову, смотрит с хитринкой. — Хочешь, я тебя в шахматах выебу? Сонхва замирает на секунду, а потом заливается смехом — звонким, счастливым, абсолютно свободным. — Рискни, — поворачивается он, глядя в глаза. — Посмотрим, кто кого. Они садятся за доску. Хонджун делает первый ход, Сонхва отвечает. Игра течёт медленно, лениво — между ходами они успевают обменяться поцелуями, подколами, взглядами. Где-то через час Сонхва вспоминает, что они не завтракали по-человечески. — Есть хочу, — тянет он, отвлекаясь от доски. — Закажем что-нибудь, — Хонджун уже тянется к телефону. — Что ты любишь? — Всё. — Это не ответ. — Тогда пасту. И кофе. Хонджун заказывает через приложение отеля — пасту с морепродуктами для Сонхва, ризотто для себя, салат на двоих, и два американо. Пока ждут, успевают сделать ещё несколько ходов. Обед приносят быстро. Они едят прямо за шахматным столиком, переставляя фигуры одной рукой, вилкой — другой. Сонхва ловит себя на том, что смотрит на Хонджуна и не может насмотреться. Тот ловит этот взгляд и улыбается с набитым ртом. — Что? — Ничего. Они доедают, допивают кофе, и снова возвращаются к доске. Солнце за окном поднимается всё выше, день набирает силу. В итоге, после нескольких часов сражений, на доске снова ничья. — Опять, — Сонхва вздыхает, но без разочарования — скорее с удовлетворением. — Достойный противник, — Хонджун улыбается, откидываясь на спинку стула. Потягивается, хрустит шеей. — Чёрт, шея затекла. — В шарфе бы целый день играл — вообще бы без шеи остался, — усмехается Сонхва. Хонджун задумчиво смотрит на него. — Кстати, о шарфе... У меня есть с собой что-то с высоким горлом? Свитер, водолазка? Сонхва пожимает плечами: — Откуда я знаю? Ты свои вещи должен знать. — Если честно, — Хонджун чешет затылок, — я не особо упаковывался. Думал, в Риме тепло. — Ну, сегодня вечером прохладно будет. Можем заодно зайти куда-нибудь, пока гуляем. — В торговый центр? — Хонджун приподнимает бровь. — Ты серьёзно предлагаешь мне шопинг? — А что? — Сонхва пожимает плечами. — Посмотрим на тебя в примерочной. Заодно и погуляем. Хонджун усмехается: — Ты просто хочешь увидеть, как я переодеваюсь. — Ну... — Сонхва краснеет, — и это тоже. — Договорились, — Хонджун встаёт, протягивает ему руку. — Тогда одевайся. Пошли покорять Рим и искать мне водолазку. Они одеваются не торопясь, растягивая удовольствие от этого дня. Сонхва находит свои вещи — чёрную рубашку, брюки, уже тёплые и сухие, пахнущие свежестью. Хонджун наблюдает, как он одевается, и не может оторваться. Каждое движение — как маленькое представление. — Ты будешь смотреть? — Сонхва краснеет, застегивая пуговицы на рубашке. — Буду, — улыбается Хонджун. — Имею право. Сам он натягивает белую рубашку, оставляя верхние пуговицы расстёгнутыми, сверху — тёмный пиджак. Смотрится в зеркало, поправляет волосы. — Идём? Сонхва кивает. Хонджун берёт его за руку — просто так, естественно, будто всегда так было. Пальцы переплетаются, и от этого простого жеста у обоих внутри разливается тепло. Рим встречает их прохладным, но солнечным днём. Узкие мощёные улочки, жёлтые и оранжевые фасады, герань на подоконниках, где-то вдалеке слышен шум фонтанов. Они идут медленно, не отпуская рук, впитывая каждую минуту. — Смотри, — Сонхва показывает на уличного музыканта, играющего на виолончели. Они останавливаются, слушают минуту-другую. Хонджун смотрит не на музыканта — на Сонхва. На то, как ветер играет его волосами, как солнце золотит ресницы, как губы чуть приоткрыты в лёгкой улыбке. — Что? — ловит его взгляд Сонхва. — Ничего, — Хонджун улыбается. — Просто смотрю. Дальше — фонтан Треви. Люди кидают монетки, шумят, фотографируются. Они стоят чуть поодаль, наблюдая за этой суетой. — Загадаешь желание? — спрашивает Сонхва. — Уже сбылось, — Хонджун сжимает его руку. — А ты? Сонхва молча достаёт монетку, зажмуривается, кидает через плечо. Хонджун не спрашивает, что загадал — просто целует в висок. Они гуляют часами. Заходят в маленькие улочки, где почти нет туристов, находят скрытые дворики с апельсиновыми деревьями, пьют кофе в крошечной кофейне, где бариста улыбается им и говорит что-то по-итальянски, чего они не понимают, но это и неважно. — Замёрз? — Хонджун касается его пальцев. — Немного, — признаётся Сонхва. Хонджун тут же стягивает с себя пиджак и накидывает ему на плечи. Сонхва зябко поводит плечами, глубже зарываясь в ещё тёплый воротник. — Ты чего? — пытается возразить Сонхва. — Сам же замёрзнешь. — Я в рубашке и водолазку сейчас куплю, — улыбается Хонджун. — А ты мёрзнешь. Так что молчи и терпи. Сонхва прячет улыбку в воротнике пиджака. Там пахнет Хонджуном, и от этого внутри разливается тепло. — Тогда идём искать тебе водолазку. Торговый центр оказывается современным, стеклянным, совсем не римским — но внутри тепло и уютно. Они заходят в первый попавшийся магазин, и Хонджун сразу теряется среди вешалок. — Ты что, никогда не ходил по магазинам? — смеётся Сонхва. — Я обычно заказываю онлайн, — признаётся Хонджун. — Или мама покупает. — Боже, ты беспомощный, — Сонхва закатывает глаза, но в голосе столько нежности, что это звучит как признание в любви. Он выбирает несколько водолазок — чёрную, тёмно-синюю, серую — и протягивает Хонджуну. — Иди примеряй. — Пойдём со мной? — В примерочную? — Сонхва краснеет. — Там же тесно. — Тем интереснее, — Хонджун тянет его за руку, не слушая возражений. В примерочной действительно тесно. Они стоят почти вплотную, пока Хонджун расстёгивает рубашку. Сонхва отворачивается, но Хонджун пальцами касается его подбородка, возвращает взгляд. — Смотри, — шепчет он. — Ты же хотел. Сонхва смотрит, как Хонджун надевает чёрную водолазку. Ткань облегает плечи, подчёркивает грудь, поднимается к подбородку. Красиво. Очень красиво. — Идёт, — выдыхает он. — Правда? — Угу. Хонджун примеряет ещё две, но в итоге возвращается к первой. Сонхва согласно кивает. — Эту берём. На кассе Хонджун расплачивается, не глядя на ценник. Сонхва стоит рядом, и кассирша — пожилая итальянка — улыбается им, говорит что-то про «bellissima coppia». — Что она сказала? — спрашивает Сонхва, выходя из магазина. — Что мы красивая пара, — переводит Хонджун. Сонхва краснеет, но руку не отпускает. — Она права, — тихо добавляет Хонджун. Они выходят на улицу, и Рим встречает их вечерней прохладой. Хонджун надевает новую водолазку прямо поверх рубашки. Сонхва поправляет ему воротник, задерживая пальцы на ткани, на шее, на затылке. — Спасибо, — шепчет Хонджун. — За что? — За сегодня. За всё. Сонхва улыбается — открыто, счастливо. — Мы только начинаем, — отвечает он. Они идут по узким улочкам, то и дело останавливаясь. То Сонхва замечает симпатичную дверь, украшенную плющом, то Хонджун указывает на кота, развалившегося на подоконнике. Они фотографируют друг друга — сначала стесняясь, потом всё смелее. Хонджун ловит кадр, где Сонхва смеётся, запрокинув голову, и решает, что это будет его новый любимый снимок. На площади Навона они покупают два стаканчика джелато. Сонхва с фисташковым, Хонджун с шоколадным. Они сидят на краю фонтана, болтая ногами, и кормят друг друга с ложечки — по-дурацки, по-счастливому. — У тебя тут, — Сонхва тянется, вытирает каплю мороженого с уголка губ Хонджуна. И замирает на секунду, понимая, что делает. Но Хонджун перехватывает его запястье, целует в кончики пальцев. — Спасибо, — шепчет он. Сонхва краснеет, но не отводит взгляд. Когда город зажигает огни, они выходят к Пантеону. Туристы уже разошлись, площадь почти пустая, только несколько влюблённых пар. Хонджун останавливается, разворачивает Сонхва к себе. — Знаешь, — говорит он тихо. — Я думал, что Рим красивый. Но с тобой он… другой. — Какой? — Настоящий. Сонхва смотрит на него долго, очень долго. А потом сам тянется к его губам — мягко, нежно, смакуя каждое мгновение. Хонджун отвечает сразу, приподнимаясь навстречу, пальцы сами находят его талию, притягивают ближе. Вокруг — пустая площадь, старинные стены, редкие прохожие, которым нет до них дела. Есть только они двое. Обратно к отелю идут пешком, не торопясь. Рим ночной совсем другой — интимный, тихий, будто принадлежит только им. Хонджун держит Сонхва за руку, иногда подносит к губам, целует костяшки. Тот улыбается, но молчит — не хочется разрушать эту тишину. Они заходят в лифт вдвоём. Хонджун нажимает свой этаж, Сонхва — свой. Двери закрываются, отрезая их от мира, и они остаются вдвоём в этом маленьком зеркальном пространстве. Лифт плавно трогается. Тишина. Только гул мотора и их дыхание. — Твой этаж, — тихо говорит Сонхва, глядя на горящие кнопки. — Твой первый, — отвечает Хонджун. — Я знаю. Они смотрят друг на друга в отражении зеркал — бесконечные ряды их самих, переплетённые взглядами. Лифт останавливается. Двери открываются. Этаж Сонхва. — Ты не заберёшь пиджак? Хонджун мотает головой. — Утром принесёшь. Или я сам зайду. Как повод увидеться. Сонхва улыбается и сердце Хонджуна пропускает удар. — Хитрый. — Я такой. Он подходит ближе, берёт Сонхва за лацканы своего пиджака — того самого, который так идёт ему, который сейчас согревает и делает его ещё роднее. Притягивает к себе. Целует — коротко, но обещающе. — До завтра, — шепчет в губы. — До завтра, — отвечает Сонхва. Двери лифта закрываются, и Хонджун остаётся один. Смотрит на своё отражение в зеркале — и видит там человека, у которого сегодня был самый лучший день в жизни. Утро. Номер Сонхва. Хонджун стоит под дверью с двумя стаканчиками кофе и чувствует себя школьником перед первым свиданием. Глупо. Они уже всё прошли, всё пережили, а сердце всё равно колотится где-то в горле. Дверь открывается почти сразу — будто Сонхва ждал у порога. На нём чёрная водолазка с высоким горлом. Та самая, что подчёркивает плечи, облегает грудь, делает его ещё более... собой. Хонджун сглатывает, потому что отлично знает, что скрывается под этой тканью. Его следы. Его засосы. Его работа. — Ты как? — спрашивает он, протягивая кофе. — Нормально, — Сонхва принимает стаканчик, пальцы на секунду касаются его пальцев. — Спал как убитый. — Я тоже. Врут оба. И оба знают, что врут. Потому что лежали и думали друг о друге до самого утра. Хонджун заходит в номер, и его взгляд сразу падает на пиджак — аккуратно повешенный на спинку стула, будто ждал своего хозяина. — Забирай, — Сонхва кивает на него. — А то у тебя что, пиджаков бесконечное количество? Ты ими раскидываешься по всему Риму? Хонджун усмехается, надевая пиджак. — Этот — особенный. Он там, где ты. Сонхва краснеет, отводит взгляд, делает глоток кофе. Прячет улыбку в стаканчике. — Идём? — спрашивает Хонджун. — Идём. Они выходят в коридор. В лифте снова тишина, но теперь другая — не неловкая, а та, в которой не нужны слова. Хонджун ловит их отражение в зеркале: оба в чёрных водолазках, оба с засосами под тканью, оба — часть чего-то большего. — Мы как близнецы, — замечает Сонхва. — Близнецы, которые любят друг друга, — поправляет Хонджун. Сонхва пихает его локтём, но улыбается. Турнирный зал. За полчаса до партии. Они заходят почти одновременно. В зале уже есть люди — организаторы, пара шахматистов за соседними столами, кто-то пьёт кофе у стойки. Сонхва садится за стол. Хонджун — напротив. Их разделяет доска. Шестьдесят четыре клетки. И целая вселенная чувств, которые нельзя показывать. Они соперники. Сегодня — только соперники. Сонхва смотрит на него через доску — и видит того же, но другого. Сосредоточенного, собранного, опасного. Глаза горят — не той нежностью, что была ночью, а холодным, расчётливым огнём. — Готов? — спрашивает Хонджун. — Всегда. Партия начинается. Судья объявляет начало. Сонхва играет белыми. Он смотрит на доску. На фигуры. На руки, которые сегодня не дрожат — только собраны, напряжены, готовы. Первый ход — с4. Английское начало. Закрытое, позиционное, вязкое. Никакой классики, никаких открытых приглашений. Сегодня он будет душить позиционно, выматывать, ждать ошибки. Хонджун поднимает глаза. В них — удивление и одобрение. Чуть заметная улыбка. — Неожиданно, — тихо говорит он. — Я тоже умею удивлять. Хонджун склоняется над доской. Думает. Потом двигает пешку — е6. Французская защита. Тоже закрыто, тоже вязко. Принимает правила игры. Воздух в зале густеет. Эта партия будет не на красоту — на выносливость. С самого первого хода партия идёт на пределе. Они не щадят друг друга. Каждый ход — выверен, точен, безжалостен. Сонхва атакует, Хонджун защищается. Хонджун ставит ловушки, Сонхва их обходит. В зале тишина. Только стук часов и редкие вздохи. Сонхва смотрит на него через доску и видит не любовника, не того, с кем гулял по Риму и ел джелато. Он видит соперника. Равного. Достойного. И от этого внутри всё горит. Час. Два. Три. На доске — сложнейшая позиция. Ни у кого нет преимущества. Оба в цейтноте. Пот на лбу, пальцы дрожат, но ни один не сдаётся. Хонджун чувствует, что может выиграть. Видит комбинацию в три хода, которая принесёт ему победу. Но смотрит на Сонхва — на его сосредоточенное лицо, на то, как он закусывает губу, просчитывая варианты, на капли пота на висках. Я люблю тебя, — думает Хонджун. — И я хочу, чтобы ты был счастлив. Он делает ход. Не тот, который ведёт к победе. Достаточно сильный, чтобы не выглядеть поддавками, но достаточно слабый, чтобы Сонхва мог перехватить инициативу. Сонхва замирает. Смотрит на доску. Потом на Хонджуна. В глазах — вспышка. Понимание. — Что ты делаешь? — тихо спрашивает он, одними губами. — Играю, — так же тихо отвечает Хонджун. — Врёшь. — Твой ход. Сонхва сжимает зубы. Он берёт фигуру — и делает ход, который забирает победу. Ставит мат в два хода. Тишина. Зал взрывается аплодисментами, но они не слышат. Сонхва смотрит на доску. На своего короля — победителя. Потом на Хонджуна. В глазах — злость, обида, и что-то очень тёплое, что он пытается спрятать. — Ты поддался, — выдыхает он. — Нет. — Я видел. Тот ход... ты мог выиграть. — Мог, — соглашается Хонджун. — Но не захотел. — Почему? Хонджун смотрит на него долго. Очень долго. Потом тихо, почти неслышно, говорит: — Потому что я люблю тебя. И хочу, чтобы ты был счастлив. Сонхва сжимает кулаки под столом. Глаза щиплет, но он не позволяет себе плакать. Не здесь. Не сейчас. — Не смей, — выдыхает он. — Никогда больше не смей так делать. Играй в полную силу. Всегда. Я хочу побеждать тебя по-настоящему. Или проигрывать по-настоящему. Но не так. Хонджун смотрит на него — и понимает. Кивает. — Хорошо. Обещаю. Пак протягивает руку. Хонджун пожимает — крепко, по-спортивному. Но задерживает на секунду дольше, чем нужно. — До завтра, — говорит Сонхва. — До завтра. Они расходятся. Но оба знают: сегодняшняя игра ничего не изменила. Они всё так же любят друг друга. И завтра будет новая партия. Честная. Настоящая. Хонджун провожает взглядом удаляющуюся спину в чёрной водолазке. Смотрит, как Сонхва идёт к выходу — прямая спина, уверенный шаг, но в том, как он чуть заметно поворачивает голову, будто проверяет, смотрит ли Хонджун, чувствуется что-то очень родное. — Мистер Ким. Организатор протягивает ему забытый пиджак — тот самый, что остался в зале позавчера. Хонджун благодарно кивает, берёт его в руки. И идёт к выходу. Он догоняет Сонхва уже в холле. Тот стоит у дверей, глядя на вечерний Рим, и, кажется, ждёт — специально или просто задумался, непонятно. Хонджун подходит сзади. Молча накидывает пиджак ему на плечи. Сонхва вздрагивает от неожиданности, оборачивается. В глазах — вопрос. — Я забыл в зале, — поясняет Хонджун. — Решил забрать. Заодно тебя согреть. Сонхва смотрит на пиджак, потом на него. В уголках губ прячется улыбка. Сонхва краснеет, отводит взгляд, но пиджак не снимает. Только кутается в него плотнее, прячет нос в воротник — там пахнет Хонджуном. — Идём? — спрашивает Хонджун. — Идём. Они выходят из турнирного зала, и вечерний Рим встречает их прохладой и золотистыми огнями. В воздухе пахнет дождём, который так и не собрался, и увядшими листьями. Хонджун идёт рядом, плечом к плечу, и Сонхва кожей чувствует его присутствие. Каждый шаг, каждое дыхание. Но смотрит прямо перед собой, стараясь не подавать вида, что внутри закипает. Обида. Глупая, неправильная, но такая живая. Ты поддался мне. Ты специально проиграл. Хонджун идёт легко, расслабленно, будто ничего не случилось. Поймав взгляд Сонхва, улыбается — тепло, довольно, с той самой хитринкой, от которой у того внутри всё переворачивается. Сонхва отворачивается. Сжимает челюсть. — Замёрз? — спрашивает Хонджун, замечая, как тот кутается в пиджак — в его пиджак, который теперь пахнет ими обоими. — Нет. — Врёшь. — Не твоё дело. Хонджун усмехается, но ничего не говорит. Только ускоряет шаг, заставляя Сонхва почти бежать за ним. Тот догоняет, толкает плечом — беззлобно, скорее для вида. — Ты специально? — Что? — Идёшь так быстро. — Хочу скорее в номер, — Хонджун поворачивает голову, смотрит на него. — К тебе. Сонхва краснеет, но обида никуда не девается. Она сидит где-то под рёбрами, пульсирует в такт шагам. Ты поддался мне. Я не хочу таких побед. Они заходят в холл отеля. В лифте снова молчат. Хонджун нажимает кнопку этажа Сонхва — даже не спрашивая. Просто знает. Сонхва смотрит на их отражение в зеркальных стенах. Двое в чёрных водолазках, с засосами под тканью, с этой дурацкой нежностью, которую невозможно спрятать. — Ты злишься, — не спрашивает — утверждает Хонджун. — Нет. — Врёшь. Сонхва молчит. Только сильнее сжимает кулаки. Двери открываются. Коридор. Номер. Сонхва скидывает пиджак на кресло, поворачивается к Хонджуну — и взгляд у него уже не тот, что на улице. Не тёплый, не нежный. Сердитый. — Ты серьёзно? — голос звенит, но он старается держать себя в руках. — Ты реально поддался мне? Хонджун закрывает дверь, прислоняется к ней спиной. Смотрит на него спокойно, даже с какой-то лёгкой улыбкой. — Проиграл, — пожимает плечами. — Бывает. — Не бывает! — Сонхва делает шаг вперёд. — Я видел тот ход, Хонджун. Ты специально сделал слабый ход. У тебя была выигрышная комбинация. — Была. — И ты её не использовал? — Не захотел. Сонхва смотрит на него так, будто хочет прожечь взглядом дыру. — Это соревнования, — чеканит он. — Тут нет места чувствам. Ты должен был играть в полную силу, даже если я проиграю. Хонджун молчит. Смотрит на него — на этого красивого, злого, неправильно-обиженного человека. На то, как дрожат его губы, как горят глаза, как он сжимает кулаки, пытаясь сдержать эмоции. — Я не хочу, — тихо говорит Хонджун. — Чего не хочешь? — Играть против тебя как с врагом. Сонхва замирает. Смотрит растерянно. — Но это же... — Это игра, — перебивает Хонджун. — А ты — моя жизнь. Я не буду выбирать между ними. Сонхва открывает рот, чтобы возразить, но Хонджун уже рядом. Подходит в два шага, берёт его лицо в ладони и целует. Мягко. Настойчиво. Не давая сказать ни слова. Сонхва мычит что-то неразборчивое, пытается отстраниться, но Хонджун только крепче прижимает его к себе, углубляя поцелуй. Язык скользит в рот, сплетается с его языком, дразнит, успокаивает, забирает всю злость. Сонхва сдаётся. Руки сами обвивают шею Хонджуна, пальцы зарываются в его волосы. Он отвечает — жадно, отчаянно, выплёскивая в этот поцелуй всё, что не смог сказать словами. Когда они отрываются друг от друга, в комнате тихо. Только их сбитое дыхание. — Не смей больше так делать, — шепчет Сонхва, уткнувшись лбом в его лоб. — Обещай, что будешь играть честно. Всегда. — Обещаю, — выдыхает Хонджун. — Но только если ты обещаешь, что будешь всегда таким. Живым. Моим. Сонхва смотрит на него долго. Потом улыбается — той самой улыбкой, от которой у Хонджуна сердце пропускает удар. — Я твой, — шепчет он. — Уже давно. Даже когда ты бесишь меня своими поблажками. Хонджун усмехается, целует его в кончик носа. — Прости. Больше не повторится. — Проверю. — Проверяй. Всю жизнь. Вновь целуются — теперь нежно, благодарно, обещающе. Они отрываются друг от друга, тяжело дыша. Сонхва смотрит на него — уже без злости, только с этой усталой, тёплой нежностью, от которой у Хонджуна сердце сжимается. — Я серьёзно, — шепчет он. — Больше не смей. — Обещаю. Сонхва выдыхает, утыкается лбом в его плечо. Стоят так долго, просто чувствуя друг друга. Потом Хонджун гладит его по голове, целует в висок. — Пойдём, — тихо говорит он. — Давай переоденемся. Закажем что-нибудь. Они расходятся по разным углам номера. Сонхва находит в чемодане мягкие домашние штаны и свободную футболку, Хонджун стягивает водолазку, остаётся в майке. С уличными брюками неудобно сидеть на кровати, но своих домашних у него здесь нет. Сонхва замечает его неловкость. Молча идёт к чемодану, достаёт серые спортивные штаны — свободные, мягкие, те самые, в которых сам ходит дома. Протягивает Хонджуну. — Надень. Хонджун смотрит на него, потом на штаны. — А ты? — У меня есть другие. Хонджун берёт, всё ещё не веря. Смотрит на Сонхва — тот уже отвернулся, делая вид, что раскладывает что-то на столе, давая время переодеться. — Спасибо, — тихо говорит Хонджун. Сонхва не отвечает. Только чуть заметно кивает. Заказывают ужин — пасту, салат, бутылку красного вина, которую почти не пьют, потому что всё время отвлекаются на поцелуи. Едят прямо на кровати, лениво перекидываясь фразами о всякой ерунде. О том, какое вино вкуснее, какой фильм хотели бы посмотреть, есть ли жизнь на Марсе. Сонхва смеётся — устало, довольно, и этот смех для Хонджуна дороже любой музыки. Где-то на фоне идёт старый итальянский фильм, но они его не замечают. Сонхва лежит у него на груди, водит пальцем по его ключице, чертит узоры, а Хонджун гладит его по волосам, целует в макушку, шепчет что-то нежное. В какой-то момент Сонхва засыпает. Прямо так, не досмотрев фильм, не допив вино, уткнувшись носом в его шею. Дышит ровно, спокойно — впервые за долгое время без этой вечной напряжённой складки между бровей. Хонджун смотрит на него долго. Очень долго. Потом осторожно выбирается из-под него, подкладывает подушку, укрывает пледом. Целует в лоб, в висок, в уголок губ. — Спи, — шепчет. — Я рядом. Хонджун бесшумно закрывает дверь номера Сонхва и идёт к лифту. В коридоре пусто, только мягкий свет бра на стенах и тишина, нарушаемая лишь его шагами. Он нажимает кнопку вызова, ждёт. Лифт приезжает пустой — зеркальный, холодный, такой же, как вчера, когда он ехал вниз, к Сонхва. Сейчас всё иначе. Он заходит, прислоняется к стене. Проводит рукой по лицу, трёт переносицу. Усталость наваливается сразу, как только он остаётся один. Двери открываются на его этаже, и он выходит в такой же пустой коридор, только номер теперь другой — его собственный. Замок пиликает, впуская внутрь. Хонджун закрывает за собой дверь, прижимается к ней спиной. Тишина. Гулкая, пустая, такая разная с той, что осталась там — в номере 1205, где тепло, где пахнет им, где на кровати спит растрёпанный, счастливый, его человек. Он делает шаг, второй. Проходит в гостиную, но не останавливается. Идёт на кухню, открывает холодильник — просто чтобы чем-то занять руки. Закрывает. Он падает на кровать, глядя в потолок. Тишина. Только где-то внизу гудит Рим, только сердце всё ещё колотится где-то в горле. Ты поддался мне. Сонхва злился. Правильно злился. Потому что за доской нет места чувствам. Только честность. Только игра. Хонджун закрывает глаза. Но я не мог иначе. Он вспоминает, как всё начиналось. Тот первый турнир в Сеуле — ледяной взгляд сквозь него, слова тренера: «Для него ты пустое место». И как внутри закипело: я заставлю тебя смотреть на меня. Он добился этого. Сначала удивление, потом интерес, потом этот взгляд — тёплый, живой, принадлежащий только ему. А сегодня Сонхва злился, потому что он посмел поставить чувства выше игры. Я просто хотел, чтобы ты был счастлив. Но теперь он понял: Сонхва не нужны поблажки. Ему нужен равный. Тот, кто будет биться до конца. Тот, кто не побоится его обыграть. Тот, кто будет честен — с ним и с собой. — Идиот, — шепчет Хонджун в пустоту. — Какой же ты идиот. Он пытался быть «хорошим». Думал, что любовь — это уступать, жертвовать, ставить его счастье выше своей победы. А оказалось, что для Сонхва его счастье — видеть его настоящим. Сильным. Равным. Хонджун переворачивается на бок, поджимает колени к груди. Как же это сложно — любить тебя и играть против тебя. Но именно поэтому он должен быть собой. Не жертвовать, не уступать, не проигрывать специально. А играть — честно, до конца, с полной отдачей. Потому что только так он останется тем, кого Сонхва полюбил. Завтра будет новая партия. И он будет играть по-настоящему. Даже если проиграет. Даже если выиграет. Главное — чтобы Сонхва знал: он не отступает. Ни перед ним, ни перед собой. Хонджун закрывает глаза. В голове — его лицо. Его улыбка. Его шёпот: «Я твой. Уже давно». И от этого тепла можно заснуть спокойно. Утро. Турнирный зал. Сонхва приходит за сорок минут до партии. В зале пусто — только организаторы, расставляющие таблички, да уборщик, протирающий соседние столы. Он садится на своё место, смотрит на пустой стул напротив. Пальцы сами находят друг друга, сцепляются в замок на коленях. В голове — вчерашнее. Его поблажки. Потом — номер, поцелуй, этот разговор, после которого злость куда-то ушла, оставив только тёплое, глупое, щемящее чувство. Сонхва ловит себя на том, что уголки губ сами приподнимаются. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Он одёргивает себя, смотрит на часы. Тридцать пять минут. Сердце почему-то колотится быстрее, чем перед любой партией. Двадцать минут до начала. Дверь открывается. Хонджун входит в зал. В той самой чёрной водолазке, что купили вчера. Пиджак — аккуратно перекинут через руку. Под глазами — лёгкие тени, но взгляд ясный, спокойный. Он замечает Сонхва сразу. Улыбается — тепло, но сдержанно. Здесь, в зале, они соперники. Подходит к столу, вешает пиджак на спинку стула. Садится напротив. Смотрит на него долго, изучающе. — Как спалось? Сонхва отводит взгляд. Потом возвращает. — Нормально. Но когда проснулся… расстроился. — Что меня не было? — Угу. Хонджун кивает. Молчит секунду. — Надо было побыть одному. Переварить. Сонхва смотрит на него. На эти тени под глазами, на спокойное лицо. — Ты хоть спал вообще? — Спал, — Хонджун усмехается. — Правда, снился кое-кто. Сонхва краснеет, но улыбку прячет. — Кто бы сомневался. Они молчат. Но молчание это не тяжёлое — тёплое, своё. — Ты завтракал? — спрашивает Хонджун. — Ага. — Что ел? — Круассан. Кофе. — Опять без сахара? — А ты запомнил. — Я много чего запомнил. Сонхва снова отводит взгляд, прячет улыбку. В груди разливается то самое глупое, тёплое, от которого хочется смеяться и плакать одновременно. Они ещё о чём-то болтают — о погоде, о странном бариста в отеле, о том, что сегодня, говорят, будет дождь. Обычные слова, за которыми — целая вселенная. Судья объявляет начало. Лицо Хонджуна меняется. Сосредоточенность. Холодок в глазах. Он больше не любовник — он соперник. — Твой ход, — говорит он. Сонхва смотрит на доску. Думает. Делает первый ход — Кf3. Необычно. Не классика, не английское начало. Что-то своё, выжидательное. Хонджун поднимает глаза. В них — удивление и одобрение. — Интересно, — тихо говорит он. И отвечает — d5. Партия начинается. Она идёт тяжело. Очень тяжело. Хонджун чувствует, как внутри всё сопротивляется. Каждое движение фигуры — как шаг по тонкому льду. Он привык доверять интуиции, чувству, но сегодня интуиция кричит одно: он напротив, он рядом, он твой. А игра требует другого. Требует холода, расчёта, безжалостности. Он сжимает зубы. Заставляет себя не смотреть на его губы, на его руки, на то, как он хмурится, просчитывая варианты. Ты соперник. Только соперник. Но сердце колотится где-то в горле, и каждый раз, когда их взгляды встречаются, внутри всё переворачивается. Час. Два. Три. На доске — сложнейшая позиция. Никто не уступает, никто не ошибается. Они равны — впервые по-настоящему равны. И Хонджун понимает: это и есть честность. Это и есть то, чего хотел Сонхва. Не поблажки, не жертвы, а бой. Равный бой. Он делает ход. Тот, который считает единственно верным. Сонхва отвечает. Партия продолжается. В зале тишина, нарушаемая только щелчками часов и редкими вздохами зрителей. Сонхва сидит напротив, сосредоточенный, собранный, красивый до невозможности. Тёмные волосы падают на лоб, губы чуть приоткрыты, когда он просчитывает варианты. Брови сведены к переносице — тот самый жест, который Хонджун запомнил ещё в их первую встречу. Хонджун заставляет себя не смотреть. Смотрит на доску. Но мысли всё равно уползают. Каждый раз, когда Сонхва делает ход, его рука задерживается на фигуре на секунду дольше, чем нужно. И Хонджун вспоминает, как всего несколько часов назад его собственные руки скользили по его спине, сжимали талию, притягивали ближе. Как он целовал эти губы, шепчущие его имя. Как Сонхва выдыхал ему в рот, таял в его руках, отдавался полностью, без остатка. Мысль обжигает, отвлекает, сбивает концентрацию. Хонджун заставляет себя смотреть только на доску, только на фигуры, только на холодный расчёт. Но краем глаза всё равно видит: Сонхва прикусывает губу, склоняясь над доской, и это движение такое родное, что сердце пропускает удар. — Твой ход, — напоминает Сонхва. Хонджун вздрагивает. Смотрит на доску. Позиция сложная, запутанная, но он видит комбинацию. Три хода вперёд. Пять. Десять. Он делает ход. Тот, который считает единственно верным. Сонхва отвечает мгновенно. Будто ждал. Дальше — ад. Они двигаются по доске, как два хищника, выслеживающих добычу. Никакой жалости, никаких скидок. Каждый ход — удар. Каждая защита — вызов. Хонджун чувствует, как внутри всё горит. Не от любви — от напряжения. Он выжимает из себя всё, отключает эмоции, заставляет мозг работать на пределе. Четыре часа. На доске — фигур всё меньше, напряжение — всё больше. Оба в цейтноте. Пот на лбу, пальцы дрожат, но ни один не сдаётся. Хонджун смотрит на доску и понимает: ещё три хода — и он выиграет. Комбинация чёткая, просчитанная, железная. Но для этого нужно пожертвовать ферзя. Рискнуть всем. Он поднимает глаза. Сонхва смотрит на него — и в этом взгляде нет ничего, кроме вызова. Давай. Покажи, на что ты способен. Хонджун делает ход. Жертвует ферзя. В зале проносится вздох. Кто-то ахает, кто-то шепчется. Сонхва замирает, смотрит на доску не веря. — Ты с ума сошёл, — тихо говорит он. — Посмотрим. Сонхва просчитывает варианты. Минута. Две. Три. Часы тикают, время уходит, но он не замечает. Потом делает ответный ход. Единственный возможный. Игра продолжается. Ещё час. Ещё полчаса. Когда часы останавливаются, на доске — ничья. Тишина. Хонджун откидывается на спинку стула, тяжело дыша. Руки дрожат, в глазах темнеет от усталости. Он выложился полностью. На все сто пятьдесят процентов. Иссяк до дна. Сонхва смотрит на него долго. Очень долго. Потом протягивает руку. — Хорошая игра, — говорит он. Хонджун пожимает. Задерживает на секунду дольше. — Согласен. Они смотрят друг на друга. В зале шумно, люди обсуждают, аплодируют, но для них не существует ничего, кроме этого момента. — Ты был великолепен, — тихо говорит Сонхва. — Никаких поблажек. — Обещал же. Сонхва улыбается — той самой улыбкой, от которой у Хонджуна внутри всё замирает. — Молодец. — Я старался. Они встают почти одновременно. У выхода из зала Хонджун останавливается. Оборачивается. — Сегодня я приду к тебе. Если не против. Сонхва краснеет, но кивает. — Приходи. — Во сколько? — В восемь. Номер помнишь? — 1502. Я запомнил навсегда. Сонхва улыбается и уходит. Хонджун смотрит ему вслед. Усталый, вымотанный, но счастливый.

♟️♟️♟️

После Рима

Они расходятся по разным терминалам. Хонджун провожает Сонхва взглядом, пока тот не скрывается за стеклянными дверями. В груди — странная смесь тепла и щемящей пустоты. Телефон вибрирует: сообщение в «Какаотоке» — новый контакт, который они наконец-то добавили друг другу прошлой ночью. «До встречи. Не скучай» — от Сонхва. Хонджун улыбается экрану, печатает ответ: «Только попробуй не писать мне каждый час». «Каждый час? Ты с ума сошёл. У меня пары». «Значит, каждую перемену». Смайлик с закатывающимися глазами и следом — сердечко. Хонджун прячет телефон в карман и идёт на свой рейс.

♟️♟️♟️

Первый месяц.

Хонджун просыпается и первым делом тянется к телефону — сердце уже колотится быстрее, чем нужно. Экран загорается, и там, в «Какаотоке», уже ждёт зелёный кружок с его именем. «Доброе утро» от Сонхва. Иногда с фото — чашка американо на фоне конспекта, вид из окна общежития на серый осенний Пусан, или просто его палец, случайно попавший в кадр. Хонджун улыбается в подушку. Печатает ответ, прикрепляет свежее селфи — растрёпанный, с опухшими со сна глазами, в мятой футболке, с чашкой в руке. Сонхва отвечает почти сразу: ставит сердечко и пишет: «Ты ужасно выглядишь». — «Зато ты меня таким любишь», — отправляет Хонджун и сам краснеет от собственной наглости. Сонхва присылает смайлик с закатывающимися глазами, но следом — ещё одно сердечко. Маленькое, едва заметное, но Хонджун его замечает. Он теперь замечает всё. Днём переписка идёт урывками. Сонхва присылает фото конспектов, жалуется на препода, который читает лекции монотонно, как будто усыпляет змей. Хонджун в ответ кидает мемы про шахматы, где котики передвигают фигуры, или фото с тренировки, где он сидит за доской с таким видом, будто решает судьбу мира. — Ты там гений, — пишет Сонхва. — А ты мой фанат. — Самомнение у тебя, конечно... — Зато ты меня таким любишь. — Это мы уже проходили. Но Сонхва улыбается. Он ловит себя на том, что улыбается телефону в пустой аудитории, и одногруппница толкает его локтем: «Ты чего светишься?» Он прячет экран и бормочет: «Да так, погода хорошая». Вечером — видеозвонки. Короткие, минут по пятнадцать, но они успевают рассказать, как прошёл день, посмеяться над глупостями и помолчать, глядя друг на друга через экран. Сонхва сидит в своей комнате в общежитии, закутавшись в плед, и Хонджун видит, как на подоконнике за его спиной стоит кактус в горшке. — Ты за ним ухаживаешь? — спрашивает Хонджун. — Пытаюсь. Он пока не умер. — Как и мы. Сонхва смеётся. Смех у него тихий, хрипловатый, и Хонджун готов слушать его бесконечно. — Я скучаю, — говорит Сонхва, и в его глазах отражается свет монитора. — Я тоже. Скоро турнир в Кванджу, ты там? — Нет, у меня сессия. — Чёрт. — Ничего. Потерпим. Они терпят. Переписка становится ритуалом. Утром — «просыпайся», вечером — «спокойной ночи», и десятки сообщений между ними. Хонджун привыкает просыпаться и сразу тянуться к телефону, привыкает засыпать, перечитывая последние строчки. Сонхва привыкает носить телефон в кармане даже на лекции и вибрировать каждый раз, когда приходит уведомление. Кажется, что расстояние не страшно. Но через пару недель начинают проскальзывать первые нотки тревоги. Хонджун пишет длинное сообщение о том, как прошла его партия на турнире в Тэгу. Он старается: рассказывает про красивую комбинацию на 20-м ходу, про то, как соперник зевнул ферзя, про то, что сам чуть не проиграл из-за дурацкой ошибки в эндшпиле. Текст получается на полэкрана. Он отправляет и ждёт. Минута. Две. Десять. Он проверяет телефон каждые несколько секунд, хотя знает, что у Сонхва сейчас лекция. Но всё равно смотрит. Через четыре часа приходит ответ. Одно слово: «Круто». Хонджун смотрит на экран. Перечитывает. Сжимает челюсть. Круто. Серьёзно? Я ему расписал всё, а он — круто. Он откладывает телефон в сторону и не пишет больше в тот вечер. Вместо этого идёт на кухню, делает себе чай, смотрит в окно на ночной Сеул. В голове крутится: Может, он занят? У него же учёба, экзамены скоро. А может, ему просто неинтересно? Может, я для него уже не так важен? Он гонит эти мысли, но они возвращаются. Как назойливые мухи. Через час телефон вибрирует. Сонхва: «Ты чего замолчал?» Хонджун смотрит на сообщение. Хочет написать что-то резкое, но сдерживается. Печатает: «Ничего, устал». Отправляет. Сонхва ставит смайлик — поднятый большой палец. Разговор гаснет. Хонджун лежит в кровати, глядя в потолок, и чувствует, как внутри что-то скребёт. Глупо. Глупо обижаться на такие мелочи. Но не может. Он засыпает с мыслью: Завтра всё будет хорошо. Просто он занят. А в Пусане, в общежитии, Сонхва смотрит на экран и чувствует, что что-то не так. Устал? Или обиделся? Он перечитывает свою переписку. «Круто». Может, надо было написать больше? Но он правда был занят: сначала лекция, потом консультация по курсовой, потом он бежал в столовую, потому что не ел с утра. А когда сел за телефон, уже голова шла кругом, и он написал первое, что пришло в голову. Глупо. Он же знает, что я занят. Он не такой. Но где-то внутри закрадывается сомнение: А вдруг он думает, что мне всё равно? Сонхва хочет позвонить, но смотрит на часы — половина первого ночи. Поздно. Он пишет: «Спокойной ночи, Джуни». Добавляет сердечко. Ждёт. Ответ приходит через минуту: «Спокойной ночи». И всё. Сонхва смотрит на это «спокойной ночи» без смайлика, без сердечка, и чувствует, как внутри что-то холодеет. Обиделся. Точно обиделся. Он лежит в темноте, глядя в потолок, и прокручивает в голове все возможные варианты: позвонить завтра, объяснить, извиниться, послать ему фото с кактусом. Что угодно, лишь бы снова увидеть его улыбку на экране. Ничего, — думает он. — Завтра всё наладится. Просто он устал. Они оба так думают. И оба ошибаются. В другой раз всё начинается с фотографии. Сонхва в свободный вечер выбирается с одногруппниками в кафе. Кто-то предлагает сделать общее фото, и он соглашается — просто чтобы было, на память Камера щёлкает, и через минуту фото появляется в чате группы. Сонхва пересылает его Хонджуну с подписью: «Посмотри, какая тут пицца. Выглядит вкуснее, чем в Риме». На фото компания человек пять, они сидят за длинным столом, на переднем плане — огромная пицца, кто-то тянется к куску, кто-то смеётся в камеру. А рядом с Сонхва — парень, который обнимает его за плечи. Просто дружеский жест, расслабленный, случайный. Парень улыбается, Сонхва тоже улыбается, но чуть смущённо, будто не ожидал. Хонджун смотрит на это фото долго. Слишком долго. Он увеличивает изображение, рассматривает лицо того парня. Тёмные волосы, аккуратные черты, широкая улыбка. Рука на плече Сонхва лежит так естественно, будто это в порядке вещей. Кто это? Почему он так близко? Почему Сонхва не убрал его руку? Мысли скользкие, липкие, неприятные. Хонджун прогоняет их, но они возвращаются. Он печатает: — Кто это? Отправляет и сразу жалеет. Звучит как допрос. Но удалять уже поздно. Сонхва отвечает быстро: — Одногруппник, Ким Минджун. А что? — Ничего. Просто спросил. Хонджун смотрит на эти три слова и понимает, что они звучат ещё хуже. Холодно. Отстранённо. Он хочет добавить что-то ещё, но не знает что. Сонхва видит эти сообщения и чувствует, как внутри закипает раздражение. Он что, ревнует? Серьёзно? Из-за какого-то дурацкого фото, где меня обнимает одногруппник? — Ты ревнуешь? — отправляет он. — Нет. — По глазам вижу. — У тебя глаз нет. — А ты мне пришли видео, я посмотрю. Сонхва печатает это и сам не ожидает от себя такой дерзости. Но внутри уже всё бурлит. Ему не нравится это чувство — будто его контролируют, будто он должен отчитываться за каждый свой шаг. Хонджун смотрит на экран. Секунду думает. А потом не выдерживает и смеётся. В голос, в пустой комнате, запрокинув голову. — Наглая твоя морда, — бормочет он, печатая ответ. — А ты меня таким любишь. — Это мы уже проходили. — И что? Я могу повторять. Напряжение спадает. Они обмениваются ещё парой глупых сообщений, и Хонджун даже присылает видео — просто своё лицо, крупным планом, с улыбкой и подписью: «Видишь? Не ревную». Сонхва ставит сердечко, и кажется, что всё хорошо. Но осадок остаётся. Где-то глубоко, под рёбрами. Маленькая заноза, о которой оба предпочитают не говорить. Вечером они созваниваются. Разговор начинается обычно: как прошёл день, что ел, не замёрз ли. Но в голосах чувствуется лёгкое напряжение, которое оба пытаются игнорировать. Сонхва первым не выдерживает. — Слушай, — говорит он, глядя в камеру. — Я понимаю, что ты занят, что у тебя турниры, тренировки. Но когда ты пишешь односложно, мне кажется, что тебе всё равно. Хонджун замирает. Секунду молчит. — А мне кажется, что когда ты не отвечаешь часами, ты с кем-то другим. — Я на парах, дурак. — А я на турнире. Но всегда нахожу минуту, чтобы тебе написать. — Значит, у тебя больше свободного времени, — голос Сонхва звучит резче, чем он хотел. — Значит, ты не хочешь его находить. Тишина. Тягучая, неловкая, разрывающая экран. Они смотрят друг на друга через сотни километров, и каждый видит в глазах другого не то, что хочет, а то, что боится увидеть. Сонхва первый отводит взгляд. — Давай не будем ссориться, — тихо говорит он. — Мы же взрослые люди. — Давай. — Хонджун трёт переносицу, устало выдыхает. — Договорились. Они ещё говорят о чём-то — о погоде, о планах на выходные, о том, что Сонхва наконец-то купил нормальный кофеварку. Но в голосах уже нет той лёгкости, что была в первые дни. Словно они оба боятся сказать лишнее. — Спокойной ночи, — говорит Сонхва. — Спокойной ночи. Экран гаснет. Хонджун смотрит в чёрный прямоугольник и чувствует, как внутри шевелится что-то липкое, неприятное. Он хочет перезвонить, сказать что-то важное, но не знает что. В Пусане Сонхва лежит на кровати, глядя в потолок. Прокручивает в голове их разговор и злится на себя. На свою резкость. На свою обидчивость. На то, что не может просто сказать: я скучаю, я боюсь тебя потерять, я хочу быть только с тобой. Вместо этого он говорит глупости и злится. Червоточина становится чуть шире. И с каждым разом, когда ответ приходит не сразу, когда тон кажется холоднее, когда на фото появляется кто-то лишний, она разрастается. Медленно, незаметно, но неостановимо.

♟️♟️♟️

Второй месяц.

Переписка меняется незаметно. Сначала ты просто чувствуешь, что стало холоднее, но списываешь на погоду. Потом понимаешь — это не погода. Хонджун ловит себя на том, что проверяет телефон каждые пять минут. Раньше он просто радовался сообщениям, теперь — ждёт их. Высматривает. Требует. Когда Сонхва не отвечает час, два, три — внутри поднимается глухая, иррациональная волна. Где он? С кем? Почему молчит? Он знает, что это глупо. Что у Сонхва учёба, экзамены, курсовые, что он не обязан сидеть у телефона. Но знание не отменяет чувств. Чувства живут своей жизнью. Однажды, после пяти часов тишины, Хонджун печатает: — Ты где? Ответ приходит через полчаса: — В библиотеке. Курсовая горит. Хонджун смотрит на экран. Четыре слова. Ни смайлика, ни объяснений. Просто сухость, от которой внутри всё сжимается. — Ясно, — отвечает он. Отправляет и откладывает телефон. Внутри закипает. Ясно. Всё ясно. Ты там, я здесь. Ты занят, я — нет. Я просто сижу и жду, когда у тебя появится время. Сонхва читает это «ясно» и чувствует, как внутри что-то переворачивается. Он знает этот тон. Это не «ясно», это «я обиделся, но не скажу, догадайся сам». А что я должен? Бросить курсовую и бежать к телефону? У меня правда дедлайн через два дня. Он хочет объяснить, написать что-то тёплое, но пальцы сами печатают: — Ладно, потом поговорим. Отправляет и сразу жалеет. Но удалять поздно. Хонджун видит это «потом» и чувствует, как внутри всё обрывается. Потом. Вечно потом. А когда сейчас? Он не отвечает. Просто оставляет телефон на столе и идёт в душ — смывать раздражение. А Сонхва смотрит на пустой экран, перечитывает свою фразу и понимает, что сморозил глупость. Но гордость не даёт написать. Так они расходятся по углам. Каждый ждёт, что другой сделает первый шаг. И каждый обижается, что этот шаг не делают. На следующий день Хонджун пишет первым — короткое «Как дела?». Сонхва отвечает: «Нормально, сдал главу». И всё. Разговор гаснет, не успев разгореться. Вот так и живут. Между ними — расстояние в сотни километров и стена из невысказанных обид, которая растёт с каждым таким днём.

♟️♟️♟️

Третий месяц.

Всё начинается с турнира в Тэджоне. Сонхва приезжает туда один. Хонджун в это время в Сеуле — тренировки, учёба, бесконечные дела. Они созваниваются реже, переписка стала сухой, как осенние листья, но всё ещё теплится. Утром — «доброе утро», вечером — «спокойной ночи», и несколько фраз между. Без смайликов, без сердечек, без той лёгкости, что была в первом месяце. Сонхва старается не думать об этом. Он на турнире, нужно сосредоточиться. Но телефон всё время под рукой, и каждый раз, когда экран загорается, сердце делает кульбит. А когда это просто уведомление из группы или спам — разочарование сжимает грудь. После жеребьёвки участники расходятся по холлу. Кто-то уже обсуждает первые партии, кто-то пьёт кофе у стойки. Сонхва стоит у расписания, сверяя свои данные, когда сзади раздаётся голос: — Пак Сонхва? Он оборачивается. Перед ним мужчина чуть ниже него — буквально на пару сантиметров, но из-за прямой спины и развёрнутых плеч кажется более массивным. Чётко структурированное лицо: высокие скулы, твёрдая линия челюсти, прямой нос. Тёмные волосы аккуратно зачёсаны назад, открывая лоб. На нём тёмный пиджак, под которым угадывается плотная, атлетичная фигура — широкие плечи, мощные руки. Но главное — улыбка. Она появляется медленно, словно растекаясь по лицу: сначала теплеют глаза, потом приподнимаются уголки губ, и только затем улыбка раскрывается полностью, открывая ровные зубы. В ней есть что-то кошачье — мягкое, но внимательное, будто он оценивает, но без давления. — Чхве Сан, — представляется он, протягивая руку. — Давно хотел познакомиться. Видел твои партии в Берлине. Ты был великолепен. Сонхва пожимает ладонь — рукопожатие твёрдое, уверенное, без попытки передавить. — Спасибо. — Ты здесь один? — Чхве Сан оглядывается, будто ищет кого-то из команды Сонхва. — Обычно у тебя целая свита. — Я сам по себе, — Сонхва уже хочет уйти, но тот не торопится прощаться. — Слушай, может, поужинаем сегодня? — Чхве Сан чуть склоняет голову, глядя из-под аккуратных бровей. — Я знаю отличное место неподалёку. Обсудим партии, обстановку… — Я занят, — перебивает Сонхва. — Готовлюсь. — Как знаешь, — Чхве Сан улыбается той самой медленной, тёплой улыбкой, в которой нет ни капли обиды. — Если надумаешь — мой номер в любой базе. Он кивает и уходит, не оглядываясь. В его походке чувствуется спокойная уверенность — не демонстративная, а естественная, как у человека, который привык, что его замечают без лишних усилий. Сонхва выдыхает. Ерунда. Просто болтовня. Он даже не думает об этом, когда через час пишет Хонджуну: «Приехал, всё ок. Соперники так себе, но посмотрим». Хонджун отвечает через три часа: «Ок». Одно слово. Сухое, как пустыня. Сонхва смотрит на экран и чувствует, как внутри закипает глухая обида. Он не пишет больше. Зачем? Сонхва убирает телефон в карман и идёт к турнирному залу. До начала партии пятнадцать минут, но лучше прийти заранее — настроиться, отключить всё лишнее. В зале уже шумно. Кто-то переговаривается у столов, кто-то в последний раз листает записи. Сонхва садится на своё место, смотрит на доску. Пустые клетки. Фигуры ждут. Он делает глубокий вдох. Пытается собраться. «Ок». Мысль приходит сама собой, и он снова чувствует этот неприятный холод под рёбрами. Сжимает пальцы в кулак, разжимает. Не думай. Только игра. Соперник садится напротив — гроссмейстер из Венгрии, средних лет, с уставшим лицом и тяжёлым взглядом. Сонхва кивает, тот отвечает. Никаких лишних слов. Судья объявляет начало. Сонхва играет белыми. Первый ход — е4. Классика. Соперник отвечает — с5. Сицилианская защита. Остро, агрессивно. Партия начинается. Сначала Сонхва играет механически. Руки помнят, голова считает варианты, но где-то на периферии, в самой глубине, пульсирует одно и то же: почему он так ответил? почему ему всё равно? На десятом ходу он ловит себя на том, что смотрит не на доску, а на пустую коробку телефона, лежащую в сумке. Соперник кашляет, напоминая об очереди. Сонхва делает ход — плохой, поспешный. Соперник оживает. Начинает давить. Сонхва собирается. Стискивает зубы. Включает холодный расчёт. На двадцатом ходу он перехватывает инициативу. На тридцатом — жертвует ладью, открывая линию для атаки. Сороковой ход. Мат. Соперник пожимает руку, что-то говорит на венгерском, видимо, поздравляет. Сонхва кивает, но не слышит. Смотрит на доску, на фигуры, на свои руки. Победа. Чистая, красивая, безжалостная. Но внутри — пустота. Он выходит из зала, достаёт телефон. Новых сообщений нет. Пишет Хонджуну: «Выиграл». Смотрит на экран минуту, две. Ответа нет. Убирает телефон в карман и идёт в номер. Завтра новый тур. Новый соперник. Новая попытка не думать. На второй день Чхве Сан появляется снова. Сонхва выходит из турнирного зала после очередной партии. Выиграл, но опять без чувств. Телефон в руке — новых сообщений нет. Он суёт его в карман и идёт к выходу, надеясь глотнуть свежего воздуха. — Опять смотришь в телефон? — раздается сбоку. Сонхва оборачивается. Чхве Сан стоит у окна в холле, прислонившись плечом к подоконнику. На нём тёмный пиджак, под которым угадываются широкие плечи, и очки в тонкой золотистой оправе — они делают его взгляд чуть холоднее, почти деловым. Но улыбка мягкая, та самая — медленная, растекающаяся, кошачья. — Следишь за мной? — Сонхва приподнимает бровь. — В хорошем смысле, — Чхве Сан чуть наклоняет голову, глядя из-под очков. — Просто заметил, что ты всегда смотришь в телефон после партий. Ждёшь кого-то? Сонхва не отвечает. Молчание затягивается. — Ладно, не буду лезть, — Чхве Сан легко пожимает плечами. — Я по делу. Ты вчера отказался от ужина, но сегодня я попробую ещё раз. Может, кофе? Или чай? Здесь есть терраса с видом на город. Это не свидание, просто поговорить. Ты интересный игрок, хочется обсудить партии. Сонхва смотрит на него. Вблизи Чхве Сан впечатляет ещё больше: чёткая линия челюсти, высокие скулы, твёрдый взгляд, но в улыбке столько тепла, что трудно воспринимать его как угрозу. — Я правда занят, — говорит Сонхва сухо. — Знаю, — Чхве Сан не обижается. — Но я всё равно скажу: завтра ты играешь с Ким Чонсу. У него слабость в эндшпиле. Если разменяешь ферзей на двадцатом ходу — выиграешь. Это не подсказка, просто наблюдение. Сонхва удивлённо приподнимает бровь: — Зачем ты мне это говоришь? — Просто так, — Чхве Сан пожимает плечами. — Я слежу за тобой. В смысле, за твоей игрой. Ты — гроссмейстер, который играет нестандартно. Таких мало. Интересно наблюдать. Сонхва молчит, переваривая. — Ладно, не буду мешать, — Чхве Сан отклеивается от подоконника. — Если надумаешь — я в отеле. Мой номер знаешь где найти. Или просто подойди в холле, я часто здесь тусуюсь. Он кивает и уходит — спокойно, без суеты. В его походке чувствуется уверенность, которая не давит, а просто существует. Сонхва смотрит ему вслед. Потом снова достаёт телефон. Новых сообщений нет. Он пишет Хонджуну: «Сегодня опять выиграл». Отправляет и убирает телефон. Ответа не будет. Он уже знает. Третий день. Утро. Сонхва сидит в холле отеля с чашкой чёрного кофе, глядя в одну точку. Вчерашняя партия с русским гроссмейстером выдалась тяжёлой, но он выиграл. Надо бы радоваться, но в голове — только пустота и этот дурацкий телефон, который молчит третьи сутки. Он даже не заметил, как рядом кто-то сел. — Ты всегда такой задумчивый по утрам? — раздаётся знакомый голос. Сан ставит на столик два стаканчика кофе. Один придвигает к Сонхва. — Это тебе. Не чёрный, как твой, а с карамелью. Мне показалось, тебе нужно что-то сладкое. Сонхва смотрит на стаканчик, потом на него. — Я не просил. — Знаю, — Сан пожимает плечами и делает глоток из своего. — Просто подумал, что человеку, который третьи сутки смотрит в телефон так, будто ждёт приговора, нужен сахар. Сонхва молчит. Пальцы сами тянутся к стаканчику. Тёплый. Пахнет ванилью. — Спасибо, — тихо говорит он. — Обращайся, — Чхве Сан улыбается той самой медленной, кошачьей улыбкой. — Кстати, вчера ты с русским играл. Я видел. Красиво. Он реально сломался, когда ты начал давить с первых ходов. Я же говорил — он не любит, когда его заставляют защищаться. Сонхва поднимает глаза. — Ты следил? — Конечно. Интересно же. Таких мало. Сонхва отводит взгляд. В груди что-то кольнуло. Не от его слова — от мысли, что кто-то другой смотрит его партии, анализирует, запоминает, пока самый важный человек молчит. — Сегодня с Ким Чонсу играешь? — Сан допивает кофе. Сонхва кивает. Они сидят так несколько минут — пьют кофе, молчат. Чхве не лезет с разговорами, не давит. Просто рядом. Тёплый, спокойный, устойчивый. В холле появляется знакомая фигура — один из шахматистов, которые вечно тусуются в курилке и обсуждают чужие дела. Он проходит мимо, замечает их, чуть замедляет шаг. Смотрит на Сонхва, на Сана, на два стаканчика кофе. В глазах мелькает что-то — удивление, любопытство. Он проходит дальше, но Сонхва чувствует этот взгляд. И внутри всё холодеет. Донесёт. Обязательно донесёт. Чхве Сан, кажется, ничего не замечает. Допивает кофе, поднимается. — Ладно, пойду готовиться. Удачи сегодня. — Спасибо за кофе. — Всегда пожалуйста, — Сан уходит, не оглядываясь. Сонхва остаётся один. Смотрит на недопитый кофе с карамелью. Потом на телефон. Новых сообщений нет. Он делает глоток. Сладко. Почему-то от этого ещё горче. Сонхва поднимается с кресла, оставляя недопитый кофе на столике. В холле уже почти никого — только редкие участники проходят к лифтам, да персонал отеля тихо переговаривается у стойки. Он идёт к турнирному залу, и каждый шаг отдаётся где-то в висках. Сегодня с Ким Чонсу. Вспоминает слова Сана: «У него слабость в эндшпиле. Если разменяешь ферзей на двадцатом ходу — выиграешь». Глупость, конечно. Он и сам знает, как играть. Но почему-то эти слова застряли в голове, крутятся, не отпускают. Зал встречает привычной тишиной и запахом кофе. Сонхва садится за доску, смотрит на пустые клетки. Рядом суетится соперник — Ким Чонсу, невысокий, сухой, с цепким взглядом. Кивает, садится напротив. Партия начинается. Сонхва играет белыми. Первый ход — е4. Чонсу отвечает — е5. Классика. Но Сонхва чувствует: сегодня что-то не так. Руки двигаются сами, голова где-то далеко, в Сеуле, в чужой квартире, у человека, который молчит уже третий день. На пятнадцатом ходу он ловит себя на том, что смотрит куда угодно. но не на доску. Чонсу кашляет. Сонхва возвращается. Соберись. К двадцатому ходу позиция запутанная. Ким давит, пытается перехватить инициативу. И тут в голове всплывает: разменяй ферзей. Сонхва смотрит на доску. Вариант есть. Рискованный, но красивый. Он делает ход. Ким замирает. Смотрит удивлённо. Потом начинает просчитывать. Минута. Две. Пять. Сонхва ждёт. Внутри — пустота. Даже азарта нет. Ким сдаётся. Протягивает руку, что-то бормочет про «хорошую игру». Сонхва пожимает, встаёт, выходит из зала. Победа. Ещё одна. И ни капли радости. В холле его ждёт Сан. Прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Тёмный пиджак, расслабленная поза, но в глазах — живой интерес. — Видел, — говорит он, когда Сонхва подходит. — Тот размен на двадцатом. Ты воспользовался моим советом. — Я бы и сам до этого дошёл, — сухо отвечает Пак. — Знаю, — Сан улыбается той самой медленной улыбкой. — Но приятно, что ты меня услышал. Сонхва молчит. Останавливается рядом, смотрит в окно на вечерний город. — Пойдём в паб? — предлагает Сан негромко. — Отметим твою победу. Тут через дорогу есть местечко, где подают отличное пиво. Никаких ухаживаний, просто посидим. Ты выглядишь так, будто тебе нужно с кем-то поговорить. Сонхва смотрит на него. Красивый, уверенный, тёплый. Не Хонджун. Но хотя бы живой человек рядом. — Ладно, — говорит он. — Только недолго. Чхве кивает и жестом показывает на выход. Они идут к выходу, и в этот момент сзади раздаются шаги. Кто-то обгоняет их, толкая стеклянную дверь, — тот самый казахстанский шахматист. Вездесущий, болтливый, с вечно горящей сигаретой в зубах, как только оказывается на улице. Он уже достаёт пачку, но на секунду задерживается, пропуская их вперёд, и его взгляд цепляется за них. Пак чувствует этот взгляд. Спиной, затылком, каждой клеткой. Снова. Сан ничего не замечает. Открывает дверь, пропускает Сонхва вперёд. Они выходят на улицу, и холодный воздух бьёт в лицо. Казахстанец остаётся у входа, прикуривает, провожая их взглядом. Потом достаёт телефон и начинает печатать. Хонджун сидит в своей квартире в Сеуле, глядя в потолок. Телефон вибрирует. Сообщение от знакомого номера — того самого болтливого типа, с которым они пару раз пересекались на турнирах. «Слыш, тут такое дело... Твоего Сонхва сегодня утром с Чхве Саном видели. Кофе вместе пили. А сейчас они в паб попёрлись. Вдвоём. Типа отмечают победу. Я просто подумал, ты должен знать. Они там мило так общаются, прям глаз не оторвать». Хонджун смотрит на экран. Перечитывает раз за разом, будто надеется, что буквы сложатся в другой текст. Твоего Сонхва... с Чхве Саном... кофе вместе пили... в паб попёрлись... Слова пульсируют в висках, въедаются под кожу. Он откладывает телефон, но через секунду снова хватает его, перечитывает. И снова. И снова. В груди — взрыв. Холодный, тихий, уничтожающий. Мы молчим уже второй день. Второй, блять, день. Я жду, когда ты напишешь, когда объяснишь, почему пропадаешь. А ты... ты идёшь в паб с каким-то Саном. Отмечаешь победу. Злость поднимается горячей волной, сжигает всё на своём пути. Ты обещал. В Риме. Смотрел мне в глаза и обещал, что не будешь молчать. А что в итоге? Я снова ничего не знаю. Ты просто исчезаешь, а я сижу здесь и гадаю, что случилось. Он сжимает телефон так, что костяшки белеют. Внутри всё кипит, рвётся наружу. Хочется набрать его, заорать, выплеснуть всё, что накопилось. Но пальцы не двигаются. Гордость? Обида? Страх? А может, тебе просто всё равно? Может, я — просто эпизод? Мысль приходит и тут же отдаётся болью где-то под рёбрами. Он листает переписку вверх. Вот сообщение Сонхва: «Приехал, всё ок. Соперники так себе, но посмотрим». Его ответ через три часа: «Ок». Потом: «Выиграл». Тишина. На следующий день: «Снова выиграл». И снова пустота. Хонджун смотрит на эти строчки и чувствует, как внутри всё холодеет. Он не отвечал. Не потому что было всё равно. Просто сил не было. Последние две недели он выживает. Сессия навалилась как снежный ком: три курсовых, долги по практике, бесконечные консультации. Он спит по три часа, пьёт кофе литрами, и каждый раз, когда берёт телефон, на экране всплывает очередной дедлайн. Я не говорил тебе, потому что не хотел грузить. Думал, ты поймёшь, что я занят. Думал, ты не будешь придавать значения односложным ответам. Но он придал. И теперь — вот она, цена этого молчания. Он закрывает глаза. В голове — каша из злости, обиды и вины. Я должен был объяснить. Должен был сказать, что зашиваюсь с учёбой, что нет сил даже на нормальный разговор. Но я молчал. Как и ты. И теперь оба молчат. А стена между ними растёт. Хонджун швыряет телефон на кровать, отворачивается к стене. Закрывает глаза, но перед ними — только этот образ: Сонхва, сидящий в пабе с каким-то красавчиком, улыбающийся, пьющий пиво. Отмечающий победу. Без него. Сжимает зубы до скрежета. Я тебя ненавижу. За то, что ты делаешь это снова. И себя ненавижу — за то, что не сказал вовремя. Мысли путаются, скачут, никак не могут успокоиться. Три месяца. Почти три месяца мы не виделись. Он вспоминает, как Сонхва отменял видеозвонки — консультации, диплом. Как сам обещал перезвонить и забывал, закопавшись в курсовые. Короткие сообщения между парами, между турнирами, между сном и явью. «Устал, потом поговорим». «У меня тоже запарка, давай завтра». «Спокойной ночи». Спокойной ночи. Без смайликов, без сердечек, без тепла. Просто слова. Формальность. Мы оба думали, что другой поймёт. Что занятость — это не холодность. Что короткие ответы — не равнодушие. Он вспоминает, как сам отвечал односложно, потому что сил не было даже на «как дела». Как откладывал звонки, потому что голова гудела от учёбы. Как обижался, когда Сонхва делал то же самое, но молчал. Мы оба молчали. Оба ждали, что другой догадается. И оба ошиблись. Горькая усмешка кривит губы. В Риме они смотрели друг другу в глаза и обещали. «Не молчи больше». «Если что-то не так — говори сразу». И что теперь? Снова та же песня. Только расстояние теперь не в километрах, а в невысказанных обидах. Он вспоминает, как Сонхва плакал, уткнувшись в его шею. Как шептал: «Я так боялся, что ты...» Тогда он думал, что всё понял. Что они научились. Что больше никогда не допустят этой ошибки. А сейчас — снова молчание. Снова стена. И я тоже виноват. Даже больше, чем он. Он проводит рукой по лицу, трёт переносицу. Глаза щиплет — то ли от недосыпа, то ли от того, что внутри. Я мог сказать. Мог объяснить, что зашиваюсь с учёбой. Но я молчал. Думал: «Он поймёт». А он не понял. Или понял, но ему всё равно было больно. Ревность снова поднимает голову — ноющая, тянущая, как старая рана. А если ему там лучше? Если с ним проще? Не нужно терпеть моё молчание, мою занятость, мои дурацкие обиды? Хонджун зажмуривается, пытаясь отогнать эту мысль. Но она липнет, въедается под кожу. Нет. Не может быть. Не после всего. Но голос внутри, тихий и противный, шепчет: «А почему нет? Ты сам отталкиваешь его своим молчанием. Сам создаёшь эту стену». Он открывает глаза. Смотрит на телефон, который так и лежит на кровати. Экран погас. Что теперь делать? Он не знает. Знает только, что злость ушла. Осталась пустота и это щемящее чувство, от которого хочется провалиться сквозь землю. Телефон молчит. Хонджун тянется к нему, берёт в руки. Смотрит на их последнюю переписку. Сухую, короткую, чужую. Пальцы сами набирают: «Прости. Я был занят учёбой, завал полный. Не хотел тебя грузить. Но это не оправдание. Как ты?» Смотрит на сообщение. Минуту. Две. Потом стирает. Нет. Не так. Слишком поздно. Слишком официально. Он откладывает телефон и снова смотрит в потолок. Он не знает, сколько проходит времени. Час? Два? Телефон молчит, и это молчание уже не злит — только давит, тяжело, глухо, где-то в груди. Стены комнаты будто сжимаются, воздух становится густым, вязким. Мысли кружатся по замкнутому кругу, возвращаясь к одному и тому же: его лицо, его улыбка, его голос — и этот чужой, проклятый паб, где всё это сейчас принадлежит не ему. Хонджун смотрит на телефон. Три часа. Три часа он лежал, смотрел в потолок, перебирал в голове одно и то же. Ревность снова поднимается, липкая, жгучая, нестерпимая. Он садится на кровати, пальцы сами набирают сообщение. «Ну что, как посидели в пабе?» Отправляет и сразу ждёт. Сердце колотится где-то в горле. Ответ приходит через несколько минут. «Я знал, что тебе доложат. Следишь за мной?» Хонджун сжимает челюсть. Пальцы летают по экрану. «Не слежу. Мне написали. А ты не говоришь. Опять молчишь». «А ты спрашивал? Ты вообще в последнее время что-то спрашивал?» «Я занят был. Учёба. Думал, ты поймёшь». «Я должен догадываться? Ты даже не отвечал нормально». «А ты сразу в паб с каким-то Саном побежал». «Он хотя бы рядом был. В отличие от тебя». Хонджун смотрит на экран. Эти слова бьют прямо в грудь. Он хочет написать что-то резкое, обидное, но пальцы замирают. Нет. Не так. Это не то, что я хочу сказать. Он нажимает вызов. Гудок. Ещё один. Ещё. — Алло? — голос Сонхва холодный, настороженный. Хонджун молчит секунду, собираясь с мыслями. Потом выдыхает — и начинает говорить. Быстро, сбивчиво, не давая себе остановиться. — Сонхва. Я не могу так больше. Это неправильно. Всё, что сейчас происходит, — это неправильно. Мы молчим, обижаемся, колем друг друга словами, и это ни к чему хорошему не приведёт. Пауза. В трубке тишина. — Я знаю, — тихо отвечает Сонхва. Голос уже не такой холодный. — Я виноват, — продолжает Хонджун. — Я отвечал односложно, пропадал, не объяснял. У меня правда завал с учёбой, сессия, курсовые, я спал по три часа и думал... думал, что ты поймёшь. Что тебе не нужны объяснения. Но я был дураком. — Ты мог просто сказать, — голос Сонхва дрожит. — Я ждал. Думал, может, я тебе надоел, может, ты передумал... — Нет! — перебивает Хонджун. — Нет, Хва. Ты не надоел. Ты вообще не можешь надоесть. Просто... я боялся грузить тебя своими проблемами. Ты на турнире, тебе нужно сосредоточиться. А я со своими долгами... Он замолкает, чувствуя, как голос начинает срываться. — Я не хочу тебя терять, — говорит он тише, и эти слова даются с трудом. — Понимаешь? Я и так тогда, в Берлине, чуть не потерял тебя. Из-за молчания. Из-за того, что мы не говорили. И я не хочу снова через это проходить. В трубке тишина. Слышно только дыхание Сонхва. — Я люблю тебя, — выдыхает Хонджун, и голос дрожит, ломается. — Я люблю тебя, блять. И я ревную. Безумно. К этому твоему Сану, к тому, что он рядом, а я нет. Я знаю, что это глупо, что ты ничего не сделал, но я не могу с собой справиться. Ты мне нужен. Очень. Он замолкает. Сердце колотится так, что, кажется, Сонхва слышит это через трубку. — Хонджун... — голос Сонхва тихий, хриплый. — Ты такой дурак. — Знаю. — Я тоже тебя люблю. И тоже ревную. И тоже схожу с ума. Хонджун выдыхает — длинно, с облегчением. — Прости меня, — шепчет Сонхва. — За то, что молчал. За то, что пошёл в этот паб. Просто... мне было обидно. И больно. Я думал, тебе всё равно. — Мне никогда не всё равно. — Теперь знаю. Они молчат. Но это молчание уже другое — тёплое, своё. — Что нам делать? — тихо спрашивает Сонхва. — Дождаться, когда ты вернёшься. И больше не молчать. Никогда. — Договорились. Хонджун улыбается в темноту. — Люблю тебя. — Я люблю тебя больше. — Спорим? — Утром, — Сонхва усмехается. — Сейчас уже поздно. — Спокойной ночи, Хва. — Спокойной ночи, Джуни. Он откидывается на подушку, глядя в потолок. Трубка ещё хранит тепло, голос Сонхва всё ещё звучит в ушах — хриплый, уставший, но такой родной. Сердце постепенно успокаивается, перестаёт колотиться где-то в горле. «Я люблю тебя больше». Хонджун закрывает глаза, и эти слова разливаются внутри теплом. Злость ушла, обида растворилась, осталось только предвкушение. Он приедет через три дня. Три дня. Три дня, чтобы дождаться, подготовиться, сделать всё правильно. Он переворачивается на бок, подкладывает руку под щёку. Мысли текут медленно, спокойно. Больше никакого молчания. Никаких обид. Я хочу, чтобы он знал: он — моё всё. В голове начинают всплывать картинки: первая встреча в Сеуле, тот ледяной взгляд; ночь в номере, шарф, дрожащие пальцы Сонхва; Амстердам, разговоры до утра; Берлин, первый поцелуй, эта безумная ночь; Рим, дождь, слёзы, обещания. Мы столько прошли. И чуть не потеряли друг друга снова. Хонджун сжимает кулак, потом разжимает. Больше никогда. Он начинает представлять их встречу. Как встретит его на вокзале. С цветами — обязательно с цветами. Чтобы с порога показать: ты мой, я ждал, я скучал. Как кинется обнимать, закружит, зацелует. Плевать на людей, плевать на косые взгляды. Пусть смотрят. Пусть знают. Я хочу, чтобы все видели. Чтобы никто не сомневался. В голове всплывает другая мысль — та, что уже несколько дней крутится где-то на задворках. Он встаёт, идёт к рюкзаку, достаёт маленькую бархатную коробочку. Открывает. Два кольца — простые, серебряные, без камней. Парные. Он купил их месяц назад, когда понял, что не может без него. И всё ждал подходящего момента. Этот момент — сейчас. Хонджун смотрит на кольца, и внутри разливается тёплое, уверенное чувство. Я не говорю о браке. Мы слишком мало вместе для этого. Но я хочу, чтобы он знал: я серьёзно хочу носить это кольцо и видеть такое же на его пальце. Чтобы все видели — мы друг у друга есть. Он закрывает коробочку, кладёт обратно. Через три дня. Засыпает он с улыбкой. Впервые за долгое время — спокойно. Три дня спустя. Вокзал. Хонджун стоит на перроне за полчаса до прибытия поезда. В руках — букет белых роз. Простых, нежных, как сам Сонхва. Сердце колотится, ладони чуть потеют, но он улыбается. Поезд подходит медленно, будто специально дразнит. Хонджун вглядывается в окна, ищет знакомый силуэт. И вдруг видит: Сонхва стоит у дверей вагона, тоже смотрит в толпу. Их взгляды встречаются. Двери открываются, и Хонджун уже не помнит, как оказывается рядом. Он бросается к нему, обнимает, прижимает к себе так крепко, что, кажется, кости хрустнут. Сонхва выдыхает ему в шею, обвивает руками, прижимается в ответ. — Привет, — шепчет Хонджун ему в шею. — Привет, — выдыхает Сонхва. Хонджун отстраняется на секунду, смотрит в глаза — и подхватывает его под бёдра, кружит. Сонхва смеётся, вцепляясь в его плечи, и этот смех — самое прекрасное, что Хонджун слышал за последние три месяца. — Сумасшедший, — выдыхает Сонхва, когда его ставят на землю. — По тебе, — отвечает Хонджун и начинает целовать его лицо. Лоб. Щёки. Нос. Подбородок. Глаза. Каждый сантиметр. Сонхва краснеет, пытается отстраниться, но Хонджун держит крепко. — Люди смотрят, — шепчет Сонхва. — Пусть. — Хонджун... — Мне плевать. Ты мой. Я соскучился. Сонхва сдаётся. Сам тянется к его губам — и они целуются прямо на перроне, под удивлёнными взглядами прохожих. Кто-то отводит глаза, кто-то шепчется, кто-то улыбается. Но им всё равно. Когда они отрываются друг от друга, Сонхва замечает цветы. — Это мне? — Тебе. Сонхва берёт букет, прячет в нём лицо. Пахнет нежно, свежо, как сам Хонджун. — Красивые, — тихо говорит он. — Ты красивее. Сонхва краснеет, пихает его локтём. Хонджун смеётся, забирает у него сумку, берёт за руку. — Пойдём? — Пойдём. Они идут к выходу, и Хонджун чувствует, как пальцы Сонхва переплетаются с его пальцами. Крепко, надёжно, навсегда. У выхода он останавливается. Разворачивает Сонхва к себе. — Подожди. Я хочу кое-что сделать. Сонхва смотрит удивлённо. Хонджун достаёт из кармана бархатную коробочку. Открывает. Два кольца поблёскивают на солнце. — Это... — начинает Сонхва и замолкает. — Я знаю, что мы вместе не так долго. Знаю, что рано говорить о чём-то серьёзном. Но я хочу, чтобы ты знал: я настроен серьёзно. Я хочу, чтобы все видели — ты мой. А я твой. Он берёт одно кольцо, осторожно надевает на безымянный палец Сонхва. Точно так же протягивает свою руку. — Надень мне. Сонхва смотрит на него долго. В глазах — слёзы, которые он пытается сдержать. Потом берёт второе кольцо и надевает на палец Хонджуна. — Ты дурак, — шепчет он. — Знаю. — Самый лучший дурак. Хонджун притягивает его к себе, целует — нежно, благодарно, обещающе. — Я люблю тебя, Хва. — И я тебя люблю, Джуни. Они стоят на вокзале, обнявшись, и вокруг них — целый мир, которому нет до них дела. Но им плевать. У них есть друг у друга. И это главное.