Часть 1

      Влажная духота обнимала тело, липла к нему, как надоедливая любовница, изматывала, изводила. Поллукс в который раз провел ладонью по лбу, по лицу, стирая выступившие капли пота, затем с раздражением загреб пальцами чрезмерно отросшую челку, безуспешно пытаясь «причесаться», приподнял захваченные в конский хвостик волосы на затылке, ненадолго освобождая шею, тоже взмокшую, липкую, зудящую. Заросли вокруг звенели сотнями тысяч неведомых и невидимых насекомых, или, с равной вероятностью, птиц. Поллукс вздохнул, поднял с земли и забросил на спину рюкзак, подхватил прислоненный к стволу пальмы легкий топорик и двинулся вперед, свободной рукой расчищая себе дорогу. Его целью было совершенно определенное дерево, длинные, плотные листья-ветви которого, как выяснилось, лучше всего подходили для строительства шалашей, сооруженных членами их группы с месяц назад, и уже успевших изрядно прохудиться. Принятое единогласно решение использовать в быту магию не более самого необходимого минимума уже начинало раздражать, хоть поначалу и казалось забавным и полезным опытом. Поллукс и не подозревал, что настолько зависим от волшебной палочки и что окажется так тяжко не хвататься за нее при любом удобном случае. После часа продирания сквозь тропическую чащу, десятка глубоких ссадин на руках и пары противных царапин на лице, он, наконец, набрел на то, что искал. Сбросил рюкзак с плеч, крепко ухватил лениво покачивающийся лист метра полтора в длину, приметил место для удара и уже занес было топорик, как вдруг замер в изумлении, вслушиваясь и не доверяя собственному слуху. Звук, заставивший его замереть, повторился снова, и еще раз. Поллукс отпустил ветку, облизал соленые от пота губы, ощущая, что в горле у него пересохло. Где-то в зарослях, не более чем в десяти шагах от него, происходила волнующая возня совершенно определенного толка. Сомнений в ее природе быть не могло, хотя участники ее явно говорили на разных языках и даже принадлежали к разным этническим группам. Правильнее и честнее всего было бы ретироваться и поискать другое подходящее растение, не тревожа тискающуюся неподалеку парочку. В любой другой раз Вэнс именно так и сделал бы. В любой другой. Сейчас же, движимый несолидным, неуместным для 35-летнего мужчины любопытством, замешанном, вероятнее всего, на рекордном для него сроке вынужденного целомудрия, Поллукс помедлил, поколебался и предельно осторожно шагнул вперед, раздвигая ветви. По голосу, по кратким, отрывистым репликам и издаваемым звукам трудно было опознать участников действа, хотя с одним из них Поллукс вот уже месяц делил экспедиционные горести и радости. Ксавье, по-французски носатый, по-галльски смешливый и болтливый, с этими его шуточками, всегда почти имеющими двойное дно. Темные несерьезные глаза, темная копна тугих крупных кудрей, загоревший за время экспедиции до шоколадного оттенка, почти такого же, как кожа парнишки аборигена, которого он сейчас так жадно целовал и обшаривал руками. Туземец, – смуглый, гибкий, большеглазый фавненок, – доверчиво льнул к своему чужеземному любовнику, лепеча что-то неразборчивое на местном наречии в ответ на бесполезные, в одни ворота, французские реплики Ксавье.       – Стой! Постой, – нетерпеливо и досадливо говорил француз, перехватывая не в меру самостоятельные и инициативные руки юнца. – Нет-нет. Ну что ты. Сейчас не так. Встань… встань сюда и открой рот. Ну что ж ты такой бестолковый! Ответом ему был безостановочный взволнованный щебет. – Ну вот, отлично! Теперь хорошо. И сам ведь все знаешь, как я и думал. Ксавье в этом никогда не ошибается. Руки француза легли на черноволосую голову, взрывая пальцами волосы, притягивая юношу ближе. Поллукс, против воли, жадно разглядывал стройные длинные бедра, о которые билась тревожимая ветром, расстегнутая, но так и не снятая в спешке белая полотняная рубашка. Стрекот насекомых дополнился ритмичными хлюпающими звуками. Мальчишка-туземец, несмотря на обманчивую невинность, знал толк в том, что делал. Ксавье вскоре закрыл глаза и снова издал один из тех порочных и томных стонов, что с самого начала привлекли внимание Поллукса. Наблюдатель в кустах поймал себя на том, что изо всех сил старается даже не дышать, боясь спугнуть парочку, что пытается выглянуть из своего укрытия как можно дальше, в попытке лучше разглядеть разыгрывающуюся перед ним сцену. Он тут же устыдился своего поведения. Собственная роль мгновенно сделалась ему омерзительна и смешна. Надо же! Докатился до такого низкопробного вуайеризма! И это только треть намеченного срока, который, судя по тому, как идут дела, изрядно оттянется! К несчастью, проснувшаяся порядочность и совестливость его и подвела. Пятясь назад, он неловко оступился, угодив ногой на трухлявые останки поваленного дерева, инстинктивно чертыхнулся и создал массу шума, выравнивая равновесие и хватаясь за ветви, чтобы не упасть. Как ни была увлечена похотью полуголая парочка, такой шум не мог ускользнуть от ее внимания. Туземец отреагировал мгновенно – метнулся в сторону, словно потревоженный олененок и исчез под надежной защитой частого подлеска. Француз остался стоять на месте, разморенный ускользнувшим от него, начинавшим сбываться обещанием удовольствия, потерявший бдительность, внимательно, но непонимающе вглядываясь в густую тень, в которой стоял Поллукс. Они еще успели встретиться взглядами, прежде чем Вэнс, сгорая от стыда, скрылся от глаз Ксавье, сделавшихся насмешливыми. ***       Поллукс вернулся в лагерь уже затемно, усталый и промокший до нитки. В пути его застиг кошмарный тропический ливень, заставивший отсиживаться под сомнительным прикрытием пальмовой кроны. Группа сидела у костра, тревожно переговариваясь, не отправиться ли на его поиски.       Свалив у своей палатки трофеи этого дня – задел будущей кровли, попутно рассказывая друзьям, куда, собственно, запропастился, Поллукс, принялся стягивать тяжелую от воды рубашку, и поймал на себе взгляд Ксавье – любопытный, сосредоточенный. Почти автоматически глянул в ответ с вызовом. Француз неожиданно потупился, отвернулся.       Разговор перешел на разбор полетов, успехи и неудачи прошедшего дня. Поллукс сидел бок о бок с Ксавье (так уж получилось) и грелся больше не от жаркого костра, а от его близости. Пожалуй, даже обжигался, не решаясь больше встретиться с тем глазами. Ксавье был тише воды, ниже травы. Непривычно присмиревший, притихший, он не хохмил, не балагурил, никого не цеплял, против обыкновения. Понемногу приходя в себя, Вэнс стал соображать, что причиной, скорее всего – страх быть разоблаченным.       Дело в том, что компания в эту экспедицию подобралась смешанная, почти случайная, из людей, по большей части, едва знакомых. Например, Пола с ребятами свел один не слишком близкий приятель, который в последний момент сам соскочил с маршрута и не поехал вместе со всеми. Судя по приглядкам, никто никому не был здесь особо близок – просто десять особей мужского пола, решивших, каждый по своим причинам, сбежать от монотонности цивилизации. За месяц жизни в лагере, Вэнс, обычно легко сходившийся почти с кем угодно, так и не сблизился ни с кем из команды.       Ни с кем не сумел он обнаружить ни общности интересов, ни взаимного любопытства, ни сходного чувства юмора. На Ксавье же, до сегодняшнего дня, просто не обращал внимания, с высоты десятилетней разницы, считая того сопляком. Молоденький мальчик, хлюпик, явный новичок в походном образе жизни – ничего больше. Скорее всего, он подался в джунгли из простого любопытства, не понимая толком, на что идет, а, может, даже на спор.       Причиной, побудившей самого Поллукса бежать от шума городов, было разбитое сердце, так что почти полное отсутствие компании было в каком-то смысле даже на руку. Члены группы обычно с раннего утра разбредались, кто парами, кто поодиночке, и сходились лишь к вечеру, для непродолжительной вялой болтовни у костра перед отходом ко сну. Бывало, выпивали понемногу горячительного из скудного экспедиционного запаса. Тогда общество делалось чуть теплей, а разговоры с академически строгой стези сползали в пошловатую канаву более или менее сальных историй, имеющих более или менее реальную основу, либо анекдотов ниже пояса.       Сегодня день не задался у всех. Народ, утомленный и унылый рано начал расползаться по палаткам. Ксавье с Поллуксом медлили, пока не остались у костра вдвоем. Все дело было в том, что палатку они делили на двоих. Ксавье лишился своей в самом начале экспедиции. Выбранная профаном за внешний шик и комфортабельность, она развалилась при первом же порыве настоящего ветра. Палатка Вэнса была самой просторной. Тогда казалось логичным, хоть и не слишком заманчивым, пригласить в нее лишившегося крова, едва знакомого француза. Сейчас же неловкость, порожденная сложившимися обстоятельствами, была просто катастрофической.       – Ладно… пора, пожалуй, – тихо проговорил Поллукс после долгого молчания, нарушаемого треском костра, и выплеснул остатки чая на землю. – Доброй ночи.       – Доброй, – отозвался Ксавье, поежившись и отчаянно отбиваясь от надоедливых ночных насекомых.       Поллукс забрался в палатку, настороженно затаился под легким покрывалом, прислушиваясь, как там, снаружи, чертыхается злосчастный француз, прихлопывая очередного тропического кровососа.       – Проклятье! Ты собираешься сегодня ложиться?! – неожиданно грубо даже для себя самого бросил он, высунувшись из палатки. – Вечно торчишь по полночи, потом будишь меня и мне уже не заснуть.       – Да-да, уже иду, – непривычно покладисто бормотнул француз, поспешно гася и без того умирающий костерок. Он забрался внутрь, в полную темноту, почти вслепую, принеся с собой запах дыма. Как ни старался держаться подальше, но, укладываясь, все же задел ладонью бедро Поллукса.       – Ой… извини, прости я не хотел… – поспешил заверить Ксавье.       – Мерлин! Ну все, извинился уже! – прорычал Поллукс, лежа спиной к нему и не оборачиваясь.       – Я… Поль, послушай… – неуверенно и тихо заговорил Ксавье.       – Меня зовут Поллукс, – поправил Вэнс.       – Да, извини, Поллюке…се, - мягко поддакнул француз. – Я только хотел… В общем, спасибо, что не выдал. Я про то, что сегодня. Я не уверен, но, кажется, меня вряд ли здесь понял бы хоть кто-то. Спасибо тебе, – он говорил торопливо, хоть и не без запинок, явно стараясь покончить с этим разговором побыстрее, и от того его нежный журчащий акцент делался очевиднее.       – Всегда пожалуйста, – буркнул Поллукс, затаившись на своей территории, пока Ксавье осторожно укладывался поудобней, съеживаясь у него за спиной, словно стараясь сделаться как можно незаметней.       – Послушай, если тебе теперь со мной не по себе, я могу уйти… не знаю, к кому-нибудь. Или на улицу, – неуверенно и виновато заговорил Ксавье после паузы, заполненной только дыханием двоих, лежащих бок о бок в тесной палатке, да стрекотом неведомых тварей в густых зарослях снаружи.       – Не по себе? – иронично переспросил Поллукс, все-таки переворачиваясь на другой бок, лицом к парню. – Тоже мне, чудовище! Голубок с Монмартра.       Он теперь не мог сдержать улыбки. Такой же робкой, как встретивший ее взгляд Ксавье.       – Ну скажи, где же были мои глаза? – медленно, очень медленно, Вэнс протянул руку к парню и коснулся пальцами его скулы, едва-едва.       Тот опустил ресницы, отслеживая это движение, а потом изумленно воззрился на Поллукса.       – Так ты! Тоже?! Но… но как? – страшным шепотом закричал он. – Ты выглядел таким упертым натуралом. И все эти истории про любовниц, все эти анекдоты и сальные шуточки. У меня и в мыслях не было, лицемер ты этакий!       – Ну почему же, лицемер? Просто я женщин не сбрасываю со счетов.       – Ах ты! – восхитился Ксавье со смешком, но тут же сделался серьезным и преувеличенно внимательным, потому что ладонь Вэнса скользнула с его щеки на затылок, властно там утвердилась и притянула ближе для поцелуя.       Первый поцелуй сразу вышел жадным, крепким и повлек за собою животные притирания, притискивания, торопливое раздевание, возню, похожую на борьбу.       Вскоре запах пота и страсти пересилил запах кострища.       – Ох! Ничего себе! – восхищенно выдохнул Ксавье, запустивший руку под скомканное одеяло. – Да ты – настоящий клад!       – Иди ко мне! Ну иди сюда, – нервно и нетерпеливо тянул его Поллукс.       – Да я все время здесь, – озабоченно бормотнул Ксавье, изучая новое, неизведанное тело ладонями.       – И слишком много болтаешь, – упрекнул Поллукс, захватывая оба его запястья и прижимая их к земле.       – Так не пойдет! Ты не можешь лишать меня радости, о которой я уже месяц грезил. Пусти. Отпусти! Дай потрогать, – Ксавье говорил почти зло, хоть и скалился во весь рот.       – Что?! – возмутился Вэнс. – Мечтал меня потрогать! Развратный французский проходимец!       – Еще бы. А ты как хотел? Если бы еще у меня не было глаз – другое дело. А тут, такое роскошное животное совсем под боком, каждую ночь. Да я ладони себе стер! А по утрам, когда просыпался и смотрел на тебя спящего. Что ты! Ну пусти же.       – Черта с два, – издевательски усмехнулся Вэнс и снова накрыл его губы своими, ища языком язык.       Ксавье издал глухой, мучительный и протяжный стон, выгибая спину и раздвигая ноги.       – Хочу тебя, – выдохнул он едва слышно, когда смог говорить снова.       – Я знаю, – Поллукс теперь тоже задыхался.       – И пусть уж ты будешь сверху – черт с тобой! – срывающимся голосом добавил парень. – Думаю, тебя так и так не уломать на другое?       – Тут ты прав, - отозвался Поллукс. – Но у нас проблемы. Нам нечем… Ты же знаешь, дурацкий запрет на магию, а у меня ничего с собой нет.       – Тоже мне проблема, – криво ухмыльнулся парень и смачно плюнул на ладонь. – Вот так вот. И все дела.       – Ммм…       – Такой большой и такой глупый, – Ксавье обхватил поясницу Поллукса ногами и поморщился, когда тот нетерпеливо навалился на него.       – Говорят, чем глупее – тем лучше в постели, – бросил Поллукс, входя в него до упора и смаргивая похотливую одурь.       – Бессовестно врут! – скривился Ксавье. – Ты не мог бы поаккуратней – я хоть и не Дюймовочка, но он у тебя тоже, знаешь ли, не Мальчик-с-пальчик.       – Прости. Я совсем голову потерял от тебя, – прошептал Поллукс, осторожно подаваясь назад. Ксавье даже не рассчитывал на такую сговорчивость. Он давно уже записал Поллукса в категорию брутальных самцов, не разменивающихся на ласки и внимание. Теперь же тот шаг за шагом разрушал этот стереотип. Услышав упрек, он сделался трепетно нежен и нетороплив, очень скоро доведя Ксавье до требовательных понуканий «Еще! Сильнее! Быстрее! Ну!»       – Что ж ты так кричишь, дурной, – с кривой усмешкой поинтересовался Вэнс, зажимая ему рот рукой. – Ты же весь лагерь перебудишь. Мог бы просто шепнуть.       И прежде чем Ксавье успел укусить его ладонь и огрызнуться, Поллукс вжарил так, что голова закружилась, увлекая за собой потолок и стены палатки и покачивающееся, потное лицо Вэнса, и весь этот душный тропический мир, надрывающийся восторженным многоголосьем насекомых и невидимых ночных тварей.       Той ночью, прежде чем вырубиться, они наблудили еще дважды, и Поллукс впервые за долгое время сумел перед сном не грезить о ласковых и печальных глазах Вальбурги – еще незамужней, еще готовой стать его лучшей половиной, и о малыше Сириусе, с каждым днем все сильнее походящем на Ориона, и о крошке Реджи, словно поставившем в их истории последнюю жирную точку. ***       – Умираю, как круассанов хочется, – пожаловался Ксавье, с отвращением глядя на спелый плод манго. – Кофе и круассан. На завтрак. Или свежий багет. С джемом, – мечтательно добавил он.       – Ешь, - посоветовал Поллукс. – И радуйся, что это есть.       – Радость-то какая, – скривился француз и вгрызся в экзотический фрукт.       Поллукс усмехнулся и снова принялся строгать из толстой палки подобие копья.       Француз еще что-то проворчал с набитым ртом.       – Что? – переспросил Поллукс. – Ни слова не понимаю. Прожуй, прежде чем говорить. Где тебя вообще воспитывали?       – Уж точно не в том институте благородных девиц, где вырастили тебя, английский барашек, – огрызнулся Ксавье.       – Так что ты сказал? – Поллукс пощекотал концом «копья» его бедро.       – Я сказал, что не отказался бы от вина с сыром, – ответил француз, ловко ухватившись за тревожившую его палку.       – Вина? Это с утра пораньше? Ах ты чревоугодник и пьяница! – рассмеялся Поллукс.       – Ах ты мой сладкий монашек и постник. Бедный британский сиротка, вырос на овсянке, не знает, что такое нормальная еда. Ему и тосковать-то не о чем, – теперь они тянули палку каждый в свою сторону.       – Вопрос о воспитании остается открытым. Где же ты все-таки вырос? Ведь явно не парижанин?       – Марсель! – со странным вызовом бросил Ксавье, и что-то портовое, едва ли не бандитское мелькнуло в нем.       – Ну надо же! Allons enfants de la Patrie… – запел Поллукс, выпуская «копье» из рук.       Ксавье дернул бровью, изображая презрение, но не сумев скрыть удивления:       – Не выделывайся! Тоже мне! И потом, я ненавижу «Марсельезу». Это такое общее место, что прям тошнит. Где ты учил французский? – скороговоркой выдал он.       – Прованс, шестнадцать лет, сильнее всяких вин пьянит кузен, который вдруг спросонок… – с издевательской задумчивостью начал Вэнс, и оборвал себя на середине фразы.       – O-la-la! Продолжай! Ну! – потребовал француз.       – Черта с два. Подпитывать твое больное воображение, – отбрил его Поллукс и, воспользовавшись секундным замешательством собеседника, снова вырвал заготовку копья из его рук.       – Эй! Так нечестно! – возмутился Ксавье, явно рассчитывая услышать продолжение скабрезной истории. – Я требую подробностей!       – Пошел в задницу, маленький марсельский извращенец! – отмахнулся Поллукс.       – Ну и шут с тобой, – Ксавье изо всех сил, но без всякого успеха, изображал незаинтересованность. – Да и акцент у тебя паршивый.       – А и плевать, - пожал плечами Поллукс, метя острием копья куда-то ввысь. – Зато французскому *языку* он обучил меня в совершенстве.       Ксавье на это только фыркнул:       – Да ты даже целоваться толком не умеешь, не то что…       – Прааавда? Ну-ка, иди ко мне, я тебе покажу, кто тут не умеет…       – Тихо! Сюда идут!       – Черт! Какое счастье, что завтра все это, наконец, закончится. Мечтаю о возвращении к цивилизации и горячему душу.       – Вот и я говорю: кофе и круассаны, – вздохнул Ксавье, вгрызаясь в манго с таким остервенением, что сок потек по губам и рукам.        ***       С цивилизацией они воссоединились в Париже. И вместо того, чтобы наконец без оглядки отдаться страсти, почти перестали видеться. Потому что наступил сентябрь. На третий день после приезда, Поллукс проснулся в богемно тесной и захламленной квартирке Ксавье в Латинском квартале от грохота и чертыханий любовника.       Заснули они каких-нибудь полтора часа назад, и Поллукс справедливо недоумевал, какая сила могла поднять в такую рань этого парня, имевшего склонность понежиться в постели до обеда.       – Эй, ты куда? – поинтересовался он хриплым со сна голосом, щурясь на натягивающего брюки Ксавье.       – В универ, – бросил тот, уже ныряя руками в рукава рубашки. – И я дьявольски опаздываю.       – Куда? – переспросил Поллукс, с силой растирая глаза кулаками.       – У меня лекции, кошара ты этакий. Я аспирант Сорбонны, к твоему сведению. Что уставился? Думал, я только минет с отличием делать умею? – Ксавье кое-как причесал свою курчавую шевелюру, сунул ноги в ботинки, набросил пиджак и ринулся к двери: – Досыпай, ленивое животное! Увидимся вечером.       На улице было зябко, сыро и серо. Поллукс только из принципа уселся завтракать в уличном кафе и часто шмыгал покрасневшим носом, пока пил свой кофе с круассаном. Непривычно и неуютно было в толстой теплой одежде, шарф, обмотанный вокруг шеи, раздражал кожу и вообще казался чем-то инородным. А на Монмартре моросило, и любимый им белоснежный в ясную погоду Сакре-Кёр, сегодня казался блеклым и унылым. Поллукс пытался убедить себя, что рад оказаться в Европе, но сердце ныло от воспоминаний об ослепительном солнце, проглядывающем сквозь тропическую листву, о водопаде, шумевшем в каких-нибудь шагах тридцати от их лагеря, о потном теле Ксавье в тесноте и почти непроглядном мраке их палатки. Но во второй половине дня распогодилось, и Вэнс решился даже не прогулку по Люксембургскому саду.       Весь день он провел среди людей и в полном одиночестве, просто наблюдая за чужой жизнью. Можно было встретиться с кем-нибудь из парижских друзей, наверняка кто-то из этих проходимцев в городе и найдет для него пару свободных часов, но что-то внутри него останавливало от этого шага, убедительно нашептывая, что сейчас лучше побыть наедине со своими мыслями.       Эта связь с молоденьким французом смутно волновала его. Он с улыбкой прислушивался к себе: уж не влюблен ли по-настоящему на сей раз? Ведь неспроста родилось это спонтанное решение не расставаться по окончании экспедиции, побыть еще вдвоем, не на цыпочках и не шепотом, не таясь и не скрытничая. Сейчас, впервые за долгое время расставшись с Ксавье, он осознавал, что тоскует по парню, что каждую минуту хотел бы видеть его лицо, обнимать, прижимать к себе, утверждаясь в своем праве собственника. Это последнее и было самым непривычным, самым нехарактерным для Поллукса. И он не был уверен, что это нравилось ему. Глядя по сторонам, даже специально, он не находил никого более достойного, никого, на ком хотелось бы задержать взгляд во вполне определенном том самом смысле, ловя ответный понимающий, заинтересованный, призывный.       Он в волнении и нетерпении ждал вечера, и когда уже начало темнеть, вдруг осознал, что понятия не имеет, во сколько должен явиться Ксавье. Спешно вернулся к университету, попытался выискать его в толпе юных смеющихся или хмурых лиц, махнул рукой и отправился к дому француза. Не зная нужных окон, все же оглядывал дом, в волнении пытаясь понять, горит ли в квартире свет.       Ксавье распахнул перед ним дверь и тут же втянул за руку внутрь, буквально повис на шее, влажно и тягуче поцеловал, с жадным, смачным причмокиванием, не давая вставить ни слова, обошел рукой Поллуксов тыл, будто проверяя, все ли на месте, а потом, хитро осклабившись, изрек:       – Какая удача, что ты вернулся. А я уж думал, сбежал, - и поднес к губам Вэнса откупоренную бутылку вина, которую все это время держал в руке, и к которой, судя по блеску в глазах и вкусу губ, изрядно успел приложиться. – А ты совсем продрог. Смотри-ка, какие ледяные руки, и щеки. Идем, я накормлю тебя, точь-в-точь как благоверная женушка.       Поллукс удивленно приподнял брови:       – Это что же, ко всем твоим достоинствам в постели, ты еще и готовить умеешь? – он потянул носом воздух, отметив, что из глубины квартиры доносится изумительный аромат чего-то съестного, чего-то сытного, чего-то знакомого.       – Я француз! – со значением и достоинством произнес Ксавье, схватил его за рукав и потащил за стол.       – Кто бы подумал, что этот покладистый мальчишка окажется таким деспотом, - проговорил Вэнс, демонстративно упираясь, но все же следуя за своим любовником. Он только сейчас вспомнил, что за весь день так ничего и не поел, не считая пресловутого круассана и чашки кофе.       – О, ты даже не подозреваешь, каким! – закатил глаза Ксавье, который, как оказалось, будучи навеселе, начинал немного манерничать. Впрочем, возможно это была игра на публику и нехарактерный случай.       Поллукс позволил усадить себя за стол и с интересом наблюдал, как Ксавье колдует над супницей и половником, немного неверными движениями управляясь с тем и этим, разливая по тарелкам ароматно дымящуюся жидкость.       – И что же у нас на ужин, мой маленький шеф-повар? – спросил Поллукс, все еще силясь понять, на что может быть похож этот запах.       – Буйабес по-марсельски, милый. Прости, ничего больше. Ну, разве что багет, свежий, как булочки девственника, и такой же длинный, как твой член, – пропел Ксавье. – Вина?       – Боюсь, этого не избежать, – с усмешкой ответил Поллукс. – Мне нужно согреться, иначе непременно простыну. Ну, и пережить шок от этого твоего преображения. Я ведь думал, ты этими своими нежными руками только с пером и эрекцией управляться умеешь. Расскажи, как прошел твой день?       – Могло быть и хуже, но я устал, как собака, – посетовал Ксавье, усаживаясь, наконец, напротив Поллукса. – Мои студенты совсем меня замотали бесконечными вопросами и уточнениями. Первокурсники просто невыносимы, Мерлином клянусь! Вкусно? – взволнованно поинтересовался он без всякого перехода.       – Изумительно, – ответил Поллукс, нисколько не кривя душой. – И вино…       – А что я тебе говорил! Милая Франция!       – Мерлиновы подштанники! Я связался с нацистом! – рассмеялся Поллукс.       – Отлично. Завтра будешь есть переспелый манго, – почти надулся Ксавье.       – Бессмысленная угроза. Где ты его собираешься достать?       – Уж достану ради такого случая. Поверь. Я знаю места, - в голосе парня звучала комическая угроза.       В тот вечер они изрядно набрались, и оба потом плохо помнили, чем все это закончилось. Наутро Ксавье поднимался со стонами и проклятьями по адресу ленивых овсяников. Начало недели задало ей тон, и к пятнице француз был едва жив от усталости, заявив, что сегодня он пасс, и вырубившись, едва голова коснулась подушки.       Поллукс с полчаса умилено разглядывал спящего парня, поражаясь самому себе и, подтягивая за уши весь свой цинизм, пытался прикинуть, насколько же хватит этого слащавого счастья, насколько хватит их обоих. А потом, махнув на все рукой, тихонько погасил свет и, обняв Ксавье со спины, прикорнул рядом.        ***       В октябре Париж окутал ни с чем не сравнимый дух жареных каштанов. Их готовили прямо на улице, и даже Поллукс, который раньше не жаловал это странное, по его мнению, лакомство, не устоял перед пленяющим и согревающим ароматом, и явился домой с еще теплым бумажным пакетом, полным глянцевых кругляшей. Он был уверен, что этот осенний трофей в полном составе отправится в мусорное ведро, но Ксавье, глазом не моргнув, сотворил из них изумительный салат со спаржей и морскими гребешками, а на десерт - шоколадно-каштановый мусс с апельсиновым мармеладом. Этот случай заставил Поллукса снять перед ним шляпу и записаться в младшие помощники повара на уроки кулинарного мастерства.       Пока Ксавье пропадал в университетских застенках или где бы там ни было еще, Поллукс встречался со старыми приятелями, заводил новых за столиками кофеен, бродил по музеям и музейчикам и просто по улицам, выбирался в пригороды, устраивал облавы на букинистов набережных Турнелль, Вольтера, Лувра и Моста Мари. Он давненько не был в Париже и никогда еще не чувствовал себя настолько парижанином и настолько туристом одновременно, так что забавлялся вовсю, словно ребенок, попавший в лавку со сладостями.       К декабрю они стали вхожи в компании друг друга и даже решились на их смешанные встречи, а в самые холодные зимние дни безвылазно сидели дома, вернее, не выбирались из постели, согреваясь вином и любовью.       Ранняя весна заявила о себе смутной тоской и муторным брожением в крови, невнятным беспокойством и беспричинными приступами радости, замешанными на столь же беспричинном ощущении свободы и полноты жизни. Ночи становились короче, а занятость Ксавье в Сорбонне – длиннее. Он все сетовал на предэкзаменационную чехарду. Поллукс не упрекал его не за отсутствие, не за отсутствующий вид в то время, когда они бывали вместе, не интересовался тем, что за совы так зачастили к нему. Ему хотелось быть выше подозрений и вопросов, и он упорно убеждал себя, что на этот раз, вот с этим парнем у него все по-настоящему.       В один из первых действительно теплых мартовских выходных дней Ксавье потащил Поллукса в Венсенский лес. Идея устроить пикник исходила от одного из его студентов, повисла в воздухе, была подхвачена, обросла сторонниками и попутчиками. В итоге толпа собралась изрядная. Кто-то предложил провозгласить ее праздником весеннего божоле, так что от каждого участника пикника требовалось достать хоть из-под земли последние уцелевшие в Париже к весне остатки этого молодого и недолговечного вина в довесок к колбасам, сырам, багетам и паштетам.       Поллукс, заранее зная, что будет чувствовать себя белой вороной в компании, состоящей сплошь из неоперившихся юнцов, согласился на поездку со скрипом. Уж больно рвался на свежий воздух резвый Ксавье, уж больно сетовал на запыленность и тусклость аудиторий, набивших оскомину за зиму, на загазованность столичных улиц, на толчею тротуаров и скученность кофеен.       Пикник закончился скандалом. Перед этим Поллукс часа три с успехом строил из себя балагура и шута, травя байки из собственной жизни или просто анекдоты, подхватывая чужие истории и походя дополняя их новыми хохмами, подпевая знакомым песням и подливая совершенно незнакомым мальчишкам и девицам. Все это время в мозгу пламенела гневная мысль: «Куда, черт возьми, задевался Ксавье?!»       Любовник вернулся в студенческую общину под бок пастыря Поллукса так же внезапно, как исчез. Но не настолько внезапно, чтобы Вэнс не успел отследить, что вышел он из дальних кустов, заправляя рубашку в брюки, и вскоре после него из этих же самых кустов выбрался некий блудливоглазый блондинчик, вытирая рот тыльной стороной ладони.       – Ну что я тебе говорил?! Это отличный пикник! – весело бросил Ксавье, усаживаясь рядом с Поллуксом и отламывая здоровенный кусок багета. – Плесни мне вина, будь добр, – попросил он, протягивая пустой бокал. – Как тебе, кстати? Ты, кажется, жалел, что так и не попробовал осенью, – его глаза были шальными, а движения ленивыми и вялыми.       – На любителя, – выплюнул Поллукс, резко выплескивая на траву остатки из своего бокала. – Это молодое вино, очень сильно на любителя.       На обратном пути они сцепились не на шутку. Только руль в руках мешал Поллуксу расписать наглую физиономию французского подонка после того, как Ксавье, пожав плечами невозмутимо заявил, что Этьену скоро сдавать экзамены, лишь этим и объясняется его активное желание обслужить нового препа. «Вряд ли он вообще обо мне что-нибудь думает. Ты сам видел, он с подружкой приехал».       Поллукс все-таки взорвался и, должно быть, наговорил лишнего. Он потом с трудом припоминал, что именно обрушил на изумленного француза.       – О-ля-ля! Да ты, Поль, как я погляжу, просто поросший мхом стареющий буржуа! – воскликнул тот, изучая Вэнса любопытным взглядом, словно бы впервые его увидел. – Уж не думал ли ты, что к следующей зиме я стану вязать тебе носки у камина, а ты будешь, кряхтя и попыхивая трубкой, вычитывать мне театральную колонку в «Вечернем консерваторе»? Мы, вроде бы, к алтарю не ходили и клятв верности не давали. Или это я, балбес, запамятовал? – он попытался свести все к шутке, взрыв рукой волосы на затылке Поллукса, но тот раздраженно отпихнул француза и замолчал на целую вечность, бездумно глядя на дорогу.       В результате они здорово заблудились и намотали лишних кругов по пригородам, пересобачились в пух и прах уже из-за этого, замерзли, проголодались и чуть не попались в лапы полицейского за езду в нетрезвом состоянии. Поллукс, вроде бы, вернул себе уважение и расположение Ксавье, удирая от полицейской машины по узким односторонним улочкам, лихо выкручивая руль и внезапно сдавая назад, чтобы спрятаться в боковых ответвлениях, выезжая на встречную и проезжая на красный, безбожно превышая скорость и то и дело выруливая на тротуары. Но оторвавшись от погони и оказавшись в безопасности, оба снова преисполнились ненависти друг к другу.       – Мы даже не целовались… - пробормотал Ксавье в темноте спальни после долгой и изнуряющей молчанки. – Он просто отсосал мне и дал себя трахнуть.       – Просто, – раздраженно хмыкнул Поллукс со своей половины кровати.       – Ну а что тут такого? – искренне недоумевал Ксавье.       – В самом деле, – развел руками Поллукс.       – Ну если б я знал, что для тебя это такая трагедия, – вроде бы пошел на попятный француз.       – Нет трагедии. Ты… Просто невозможный какой-то! – взвился Поллукс, приподнимаясь на локте и ощущая новый прилив злости.       – Эй! Да ты чего?! – Ксавье, кажется, в самом деле не мог понять его возмущения. – Да иди сюда, ну! – он попытался подтащить Поллукса к себе, потом сам прильнул к нему, потерся щекой о плечо, щекоча кудряшками шею.       – Лучше уйди от меня, пока я… – пригрозил было Поллукс.       – Пока ты меня в матрас не вколотил? – лукаво поинтересовался парень, скользнув теплой ладонью к Поллуксову паху. – Смотри-ка, а он на меня не злится. И тааак хочет ко мне. Ммм… Как хочет! Вот этот парень гораздо умнее тебя, и лучше понимает свою выгоду.       Безволие просачивалось в каждую клеточку по мере того, как рука Ксавье проникала под ткань боксеров. И уже не хотелось ни спорить, ни объясняться, ни кричать, а хотелось, чтобы он снова расплескал немного своей любовной магии, и чтобы была еще одна ночь, еще одна из многих, жаркая, утомительная, пахнущая потом и смазкой, звучащая шлепками и стонами, сочащаяся медлительной неуверенной нежностью под конец.        ***       Наутро Вэнс стыдился своих собственнических замашек, хоть и не мог перестать думать о том, кто именно оставил вон тот багровый засос на шее Ксавье – он сам или этот паршивый блондинчик?       Через пару недель, вернувшись домой вечером, Поллукс застал вольготно рассевшегося на кухонном подоконнике незнакомого парня, кое-как задрапированного в банный халат Вэнса.       – Кто вы такой, позвольте узнать? – поинтересовался Поллукс, стараясь не замечать, что пояс халата не завязан.       – Я Лоран, – невозмутимо представился молокосос, как будто это все объясняло. – А Вы?       – А я тот, чей халат ты нацепил, – процедил Поллукс, усаживаясь на стул и закуривая, острейшим образом ощущая, что попал в нелепый третьесортный водевиль.       – Ах вот как?! – заинтересованно воскликнул юнец и спрыгнул с подоконника, запахиваясь и разглядывая Поллукса, как диковинную вещицу.       – Где Ксавье? – сухо бросил Вэнс.       – Принимает душ, – мальчишка уселся напротив Поллукса, гипнотизируя его взглядом. – А мы могли бы пока интересно провести время, – предложил он.       – Ты считаешь? – Поллукс надеялся, что в его голосе звучит весь заряд презрения, что он испытывал к этой юной бляди. – Ну и что в тебе такого интересного?       – О, это можно продемонстрировать, - мальчишка мгновенно переместился к Поллуксу на колени. – У него были сочные алые губы и задорные конопушки на щеках.       – Не люблю рыжих, – напоказ поморщился Поллукс.       – Ну, ты просто не знаешь к нам подхода, – ничуть не обиделся Лоран и, ласково обвив шею Вэнса рукой, нежно припал губами к его рту.       Поцелуй длился дольше, чем можно было предположить, и Поллукс сам не заметил, как начал отвечать на него. Зеленые глаза окатили его лукавым соблазном и сузились, когда он, еще задыхаясь от накатившего желания, обостренного, видимо, злостью, едва слышно проговорил:       – А теперь убирайся отсюда, чтобы я тебя больше не видел.              Это было во вторник. А в пятницу, столкнувшись случайно у журнального киоска, они час спустя уже сцепляли подколенные и локтевые впадины в первом попавшемся отельчике, и простыня под ними была насквозь мокрой от пота. Поллукс не знал пощады, а Лоран не просил ее, ему все было мало и все было слабо, до тех пор, пока внезапно, без всякого перехода не перевоплотилось в «ДА! ДА! ДА!»       Домой Поллукс явился ближе к рассвету. Ксавье все еще не ложился – выстукивал что-то на печатной машинке, деловито и отстраненно. Он был бледен, под глазами залегли темные тени, а под потолком клубились непроглядные кольца сигаретного дыма.       – Хорошо погулял? – нейтральным тоном спросил он у Поллукса, удостоив того лишь беглого взгляда.       – Неплохо, – ответил тот, и жадно присосался к бутылке с апельсиновым соком.       Ксавье с непостижимой улыбкой на губах поднял с пола початую упаковку презервативов, так некстати выпавшую из пиджака Вэнса.       – Лучше, если они останутся при тебе, – по-приятельски проговорил он, возвращая презервативы в карман Поллукса. – А то мало ли что.       Наткнувшись на дамские трусики под собственной подушкой, француз уже не был так мил и склонен прощать прегрешения. И как ни пытался Поллукс втолковать ему свою позицию, что секс с женщиной – не измена, а совсем другой сорт любви, ему все равно пришлось слушать до тех пор, пока у темпераментного любовника не иссяк полный запас марсельских портовых ругательств, и в этот раз, скрепляя с трудом отвоеванное перемирие, Поллукс не нашел отговорок, чтобы не позволить французу одержать над ним верх по всем пунктам постельного этикета.       Они продолжали жить вместе, становясь изощреннее и искуснее в обмане и недомолвках. Они учились не задавать вопросов и не выискивать улик. Но взрывы и столкновения все равно случались, стоило одной из сторон допустить малейшую оплошность. Оба все еще искренне считали себя парой и, как ни странно, вопрос о том, чтобы поселиться отдельно, ни разу даже не возникал ни в мыслях, ни тем более, на словах. Но ранним утром в самом конце июня они, не сговариваясь проснулись почти одновременно, обнаружив, что в постели стало слишком тесно от присутствия третьего персонажа.       Массивный и крепкий мулат, предположительно, безымянный, сладко спал, пристроив голову на груди Поллукса и обнимая жмущегося к нему Ксавье. У незнакомца были трогательные, по-детски пушистые смоляные ресницы, пухлые, будто обиженно надутые, губы и матовая кожа цвета латте. Все трое были безнадежно лишены одежды. В комнате стоял тяжелый запах секса и обильных возлияний, но даже убойное похмелье не могло переубедить, что все хорошее имеет конец.       Их любовь немного не дотянула до года, она стояла на кривых ножках, пусть и нетвердо могла ходить, но так и не научилась внятно изъясняться и быть последовательной в элементарном наборе действий.              Чемодан был собран, четвертая чашка кофе выпита, все возможные слова сказаны. Поллукс обнял Ксавье на прощанье и, поколебавшись, пару раз дружески хлопнул по плечу. Парень часто заморгал и отвернулся. Поллуксу сделалось неловко за него, и он предпочел сделать вид, что ничего не заметил.       – Еще увидимся, – слова звучали невнятно и бессмысленно.       – Наверно.       – Пиши.       – Ты тоже. А будут группу снова собирать, зови меня.       – Ты даже палатку ставить не умеешь, горе луковое.       – Зато отлично готовлю луковый суп.                      29 декабря 2013