Девять мечей; Смерть

В холодные вечера пятницы, бар, двери которого ярко переливались в свете неона, лампочек и гирлянд, до сих пор не снятых после Нового года, никогда не был пустым. В нём всегда слонялись люди, никогда не создавая плотную и постоянную толпу, вечно кто-то уходил, кто-то приходил. И это было обыденностью, по-другому быть не могло. И внезапно частью этой обыденности стал Олег. Совершенно в неё не вписывающийся, домашний, интровертный. Сначала один раз, просто посидеть с друзьями. Они что-то отмечали: то ли чьё-то день рождения, то ли уже давно прошедший Новый Год. Как бы Олег ни напрягал голову — вспомнить так и не смог. Он веселился в компании друзей, охотно выпивал, танцевал с незнакомыми девушками, и, кажется, даже один раз с кем-то поцеловался. Но существует небезызвестная закономерность: если ты пьяный, то тебе обязательно сначала сильно хорошо, а потом сильно плохо. И Олег это понял, когда вернулся в свою тихую, пустую квартиру совершенно один. Никто дома его не встречал. Никто не ждал его ни в одной из комнат, не готовил ему постель ко сну, не заботился о нём. Он был совершенно один. И, как ни странно, наутро ощущение опустошённости и одиночества не прошло. А только усилилось, нагнетало ещё сильнее, добавляя к этому сильную головную боль и похмелье. Он проснулся от того, что солнечный свет бил прямо в глаза, ибо он забыл задернуть шторы. Или просто не заметил их вчера, когда ввалился в квартиру. И никто не сделал это для него. Потому что некому. Голова раскалывалась так, будто ему надели на голову огромную кастрюлю и колотили по ней кирпичом без остановки. Он сел на кровати, свесил ноги и уставился в одну точку на стене. Вчерашний вечер всплывал обрывками — лица друзей, яркий неон бара, чей-то смех, прикосновения незнакомой девушки... И пустая квартира. Тишина. Холодная сковорода на плите, которую он так и не помыл. Луганский провёл рукой по лицу и вдруг поймал себя на странной мысли: а ведь вчера, когда он стоял в прихожей и смотрел на эту темноту, ему было больнее, чем сейчас от головной боли. Телефон завибрировал. Он покосился на экран, где было уведомление от Богдана: бодя габур "Во сколько сегодня постримим?" Олег отложил телефон, не ответив. Посмотрел на пустую подушку рядом. А Богдана ведь наверняка кто-то ждёт дома. Может будит по утрам, заботливо приносит ему ужин за рабочее место. Ухаживает за ним, когда он болеет. Целует по ночам и заботливо накидывает кофту, когда он курит на балконе раздетый. Он встал, налил себе воды, выпил залпом и посмотрел в окно. За окном был обычный серый день, люди спешили по делам, машины сигналили. Жизнь продолжалась. А Олег чувствовал себя так, будто она идёт мимо него. Поглощающая тишина, из которой он не мог выбраться. Вечером они стримили, как было запланировано. Олег улыбался, шутил, подкалывал Богдана — всё как обычно. Но когда камера выключилась, он первым делом налил себе виски. В голове ещё пытались пробиться здравые мысли о том, что алкоголем он не заглушит боль и ему станет лишь хуже, но она тут же была залита большим глотком, обжигающим горло. Тот вечер стал отправной точкой. Олег сам не заметил, как один стакан виски превратился в привычку. Сначала он пил только после записи или стримов. Просто чтобы расслабиться, чтобы заглушить этот назойливый голос в голове, который твердил: "Ты один. Ты никому не нужен. Ты возвращаешься в пустоту". Потом голос зазвучал громче. И Олег стал пить всегда. И до, и после. Чтобы хватило смелости улыбаться. Чтобы не сорваться и не разреветься прямо во время записи. А потом он перестал контролировать себя вообще. Он просыпался — если это можно было назвать пробуждением — в разное время суток. Иногда в своей постели, иногда на полу в коридоре, иногда в ванной, прислонившись спиной к холодному кафелю. Один раз он очнулся на лестничной клетке этажом ниже, скорчившись в позе эмбриона рядом с чьей-то дверью. Соседка, выносившая мусор, перешагнула через него, даже не удивившись. В холодильнике поселилась плесень. Олег открывал его, смотрел внутрь стеклянным взглядом, закрывал обратно и шёл в бар. Там хотя бы кормили. Иногда. Рабочий стол покрылся слоем пыли. Ноутбук включался только для стримов, а Олег научился делать всё на автомате. Включал компьютер, улыбался, шутил, реагировал на Богдана, а в голове было пусто. Абсолютно. Как в его квартире. По ночам он перестал спать. Совсем. Он ложился в кровать, закрывал глаза и через пять минут вскакивал, потому что тишина давила на уши так, что хотелось кричать. Он включал телевизор, но звук раздражал. Выключал — тишина возвращалась. Он пил, чтобы отключиться, но организм привык и алкоголь перестал вырубать. Только разжигал тревогу. Тогда Олег начал пить до потери сознания. Он приходил в бар, садился на своё место в углу и заказывал одно за другим. Виски, текила, шоты, водка. Иногда пиво, если заканчивались деньги. Бармен, молодой парень по имени Костя, сначала пытался с ним разговаривать: — Тяжёлый день? — Все дни тяжёлые. — Может, хватит на сегодня? — Налей ещё. Костя перестал спрашивать через неделю. Просто наливал и забирал пустые стаканы. Олег пил и смотрел на людей. На пары, которые держались за руки. На компании, которые смеялись и обнимались. На девушку за соседним столиком, которая ждала кого-то и всё время смотрела на телефон с надеждой. Есть надежда — есть смысл ждать. А у Олега не было ни того, ни другого. В какой-то момент он перестал помнить, как добирается домой. Такси вызывал по привычке, но иногда таксисты находили его спящим на заднем сиденье и будили, чтобы узнать адрес. Иногда он просыпался в номере отеля, не помня, как туда попал. Иногда на лавочке в каком-то сквере, под утренним дождём. Однажды он пришёл в себя в отделении полиции. Какой-то патруль нашёл его спящим в сугробе. Отпустили без протокола, посоветовали завязывать. Олег кивнул и пошёл в бар. Дома он почти не появлялся. Потому что дома было хуже всего. Там каждый угол кричал об одиночестве. Пустая кухня, где не с кем завтракать. Пустой диван, на котором не с кем смотреть фильмы. Пустая кровать, в которой не к кому прижаться. Фотографии на полках — счастливые лица друзей, общие тусовки, Богдан, смеющийся на камеру. Олег смотрел на них и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Он снимал фотографии и убирал в ящик. Чтобы не видеть, но в голове они оставались. А Богдан, кажется, всё чувствовал. Чувствовал, как лучший друг больше не зовёт его играть вне записи. Как не звонит периодически просто чтобы поболтать, чтобы посмеяться. Заходит в сеть только тогда, когда подходит время записи, даже не сидит больше нигде. И это его пугало, его это настораживало. Олег никогда не страдал раньше ничем пагубным, и Богдан даже не мог предположить с чем связано такое резкое изменение в поведении. Может, появился кто в жизни? Хотя он бы точно сказал об этом Гаверу. Или обиделся на него за что-то? Мысли лезли одна за другой, буквально то выталкивая друг друга, то спутываясь в огромный клубок. Богдан тряхнул головой, будто желая выкинуть все разом из головы, но легче не стало. Пальцы быстро нашли нужный чат и напечатали сообщение. бодя габур Олег, что происходит? Ты пропал, тебя не видно и не слышно. Ты совсем отстранился от меня, я волнуюсь. Давай поговорим? На удивление, Луганский был ещё даже не пьян. Хотя уже планировал незамедлительно исправить это, но его прервал звук входящего уведомления. Он уже хотел было проигнорировать его, но увидел на экране имя Богдана. Телефон был почти разряжен, ведь Олег заряжал его, может, раз в два дня. Глаза быстро проскользнули по экрану, прочитывая сообщение. Его губы искривились в слабой усмешке. Было смешно, что за него ещё кто-то волнуется. Видимо, Богдан ему действительно лучший друг, раз волнуется. Жаль только, что он далеко. олег ликёр Бодь, всё нормально. Просто сейчас проблемы в жизни, хуйня какая-то происходит со мной. Не беспокойся :) Сообщение улетело в чат и телефон тут же разрядился. Луганский недовольно цокнул, ища по комнате зарядник, перекладывая мусор и грязные вещи с одного места на другое. Ни сил, ни желания убираться совершенно не было и он, если честно, даже не пытался найти в себе эти силы. Мобильный оказался поставлен на зарядку всего спустя 5 минут мучительных поисков и входная дверь хлопнула, оставляя трезвонящий от обеспокоенных звонков Богдана телефон на тумбочке. А тот смотрел на экран телефона и не верил своим глазам. Смайлик в конце сообщения выглядел издевательством. Гавер знал Олега слишком хорошо, чтобы купиться на это "всё нормально". Десять лет дружбы не проходят бесследно — он видел каждую мелочь, каждую фальшивую ноту в голосе друга даже через экран. Он нажал на вызов. — Абонент временно недоступен... Богдан набрал снова. И снова. И ещё раз. — Да блять! Телефон полетел на диван. Богдан провёл руками по лицу, пытаясь успокоиться. Фраза "проблемы в жизни" могла значить что угодно. Но почему Олег не хочет говорить? Почему отстранился? Почему не звонит, не пишет, не заходит в дискорд просто так, без повода? Мысли метались в голове, как обезумевшие птицы. Богдан встал, прошёлся по комнате, снова сел. Посмотрел на телефон. Экран был тёмным. Олег не перезванивал. — Что с тобой происходит, Олег? — прошептал он в пустоту. — Что ты делаешь с собой? Этот вечер в баре проходил тяжелее. Уже только от вида алкоголя его начало подташнивать, и он уже не знал, как спастись. Олег не видел способа выйти из этого, как будто он в видеоигре, а кнопку "перестать бухать и пойти ко врачу" просто удалили из его кода. Его голова тяжело упала на стол, и он прикрыл глаза. Внезапно в голове всплыла мысль. "А что было бы, если бы обо мне заботился Богдан?" Эта странная, глупая и абсурдная мысль должна была завянуть и исчезнуть там же, откуда вылетела. Но, на удивление, она начала развиваться, обрастать деталями. Мысль о Богдане не уходила. Она разрасталась, как опухоль, заполняя собой всё пространство головы. Картинки становились всё ярче, всё отчётливее. Вот он возвращается домой — не в пустую, холодную квартиру, а в тёплую, пахнущую едой. Богдан встречает его в коридоре, улыбается, забирает куртку. "Устал? Иди мой руки, я ужин приготовил". Вот они сидят на диване, смотрят какой-то дурацкий фильм. Богдан кладёт голову ему на плечо, и это так естественно, так правильно, что у Олега перехватывает дыхание. Вот они просыпаются утром в одной кровати. Солнце пробивается сквозь шторы, Богдан сопит рядом, растрёпанный, тёплый. Олег протягивает руку и касается его щеки — просто чтобы убедиться, что это реальность. А вот они курят на балконе одну сигарету на двоих. Богдан затягивается, выдыхает дым, поворачивается к Олегу и смотрит прямо в глаза. А потом наклоняется и целует — медленно, нежно, смешивая дыхание с табачным дымом. Олег тряхнул головой, пытаясь скинуть эти мысли. Это было неправильно, такого не может быть. Нельзя думать о таком с лучшим другом. С единственным человеком, который до сих пор заботится о нём. Но мысль впивалась в каждую частичку мозга, приживалась где-то на подкорке сознания, прилипла, словно жвачка. И он больше не смог её заглушить. Острое желание не слушалось доводов разума. Оно горело в груди, жгло изнутри, требовало выхода. Олег чувствовал, как его трясёт — то ли от алкоголя, то ли от осознания, что вся его жизнь только что перевернулась. Он осознал что-то такое тёплое, мягкое, что давно теплилось в его груди, но было осознано только сейчас. И это ощущалось так правильно, как будто вот оно то, как должна складываться его жизнь. Посмотрел на время на барных часах. Половина второго ночи. И вдруг Олег понял, что больше не видит смысла откладывать. Не может делать вид, что всё нормально. Не сможет врать Богдану в сообщениях. Не сможет возвращаться в пустоту. Не может продолжать это существование, которое даже жизнью назвать нельзя. Он подозвал бармена. — Кость, дай телефон. Мой сдох. Костя молча протянул свой. Олег набрал номер по памяти. Трубку сняли после первого гудка. — Алло? — голос Богдана звучал встревоженно, обеспокоенно, с нотками отчаяния. — Кто это? — Богдан, — выдохнул Олег. И голос его дрогнул. — Это я. Пауза. Тишина на том конце провода длилась всего секунду, но Олегу показалось — вечность. — Олег? Ты где? Я звонил тебе сто раз! У тебя телефон выключен, ты пропал, я с ума схожу! — Я знаю, — Олег закрыл глаза. — Прости. — Где ты? Я приеду. Олег назвал адрес бара. И добавил: — Богдан... я... мне очень нужно, чтобы ты приехал. Пожалуйста. — Я уже выезжаю. Жди. Связь прервалась. Олег вернул телефон бармену и уставился на дверь. Сердце колотилось где-то в горле. Мысли путались. Алкоголь плескался в крови, но почему-то не пьянил. Только разжигал это безумное, невозможное чувство, которое Олег больше не мог отрицать. — Что я скажу ему? — прошептал он в пустоту. — Что я наделал? Ответа не было. Только тиканье часов на стене и далёкий шум ночного города. А потом дверь открылась. Богдан стоял на пороге запыхавшийся, взъерошенный, в расстёгнутой куртке, под которой виднелась только футболка. Видимо, выскочил в чём был. Его глаза метались по залу, пока не нашли Олега. Он быстро подошёл, сел напротив. Взял Олега за плечи, встряхнул слегка. — Ты в порядке? Ты как? Что случилось? Я звонил, звонил, а ты... — Богдан, — перебил Олег. Голос его был тихим, но твёрдым. — Я не пьян. Совсем. Я не пил сегодня почти. Богдан замер. Посмотрел в его глаза. В них не было того мутного, пустого взгляда, к которому он привык за последние недели. Там было что-то другое. Что-то, от чего у Богдана внутри похолодело. — Пойдём в машину. Поговорим дома, — он сказал это чётко, устало потирая глаза пару секунд и встав. Гавер направился к барной стойке, видимо, спрашивая на сколько Олег напил и оплачивая его счёт. Он повернулся к нему и жестами показал, чтобы он выходил. Луганский давно не ощущал ночной холодный воздух, ведь всё, что он помнил — проснулся, доехал до бара, напился и снова проснулся. Спустя пару минут ходьбы они оказались в машине Богдана. В ней отчётливо ощущался его запах и аромат висящей на зеркале ёлочки. Очень приятно. Не так, как у Олега дома. У него пахнет только отчаянием, сыростью и чем-то гадким. — Слушай, Богдан... Прости, я... я не хотел тебя дёргать посреди ночи, — начал он, пытаясь зацепиться хоть за что-нибудь взглядом, лишь бы не смотреть на Богдана. — А что ты хотел? Молчать дальше? Дальше скрывать от меня, что ты пропиваешь здесь все деньги и всё своё время? — Гавер злился, но в его голосе хорошо улавливались беспокойные ноты. — Я не пропиваю здесь ничего... — оправдывался Олег, смотря куда-то себе в ноги. — Тогда что? — спросил он, и его голос надрывался, он искал ключи по карманам, чтобы завести машину. — Что с тобой происходит? Ты себя убиваешь, Олег! Ты пропадаешь, ты не ешь, не спишь, пьёшь как не в себя! Я вижу, как ты худеешь, как гаснешь! Я не знаю, что делать! Я волнуюсь, я... — Богдан. Олег смотрел прямо на него. И вдруг всё, что он планировал сказать, показалось ненужным. Все слова, все оправдания, все попытки объяснить — всё исчезло. Осталось только одно. — Стань моей причиной, по которой я вернусь домой. Молчание густым комом повисло между ними. Богдан поднял на него ошарашенный взгляд и не понимал, послышалось ли ему. Рука с ключами так и застыла в воздухе, не добравшись до замка зажигания. Он смотрел на Олега так, будто тот вдруг заговорил на незнакомом языке. — Что? — выдохнул он тихо, почти беззвучно. Олег молчал. Смотрел куда-то вперёд, на тёмную улицу за лобовым стеклом. Его пальцы слегка дрожали — то ли от холода, то ли от напряжения. А может, от того, что он только что сказал то, что нельзя говорить лучшим друзьям. — Олег, — Богдан повернулся к нему всем корпусом. Голос его звучал растерянно, но в глазах уже загоралось что-то — понимание? Догадка? — Что ты сказал? Луганский глубоко вздохнул. Воздух в машине стал каким-то слишком плотным, слишком тяжёлым. Он чувствовал, как колотится сердце где-то в горле, как предательски потеют ладони. — Ты слышал, — ответил он тихо. — Не заставляй меня повторять. Я больше не могу. Богдан очень долго молчал. Кажется, целую вечность. В тишине салона было слышно только их дыхание: сбитое, неровное, слишком громкое для такой маленькой машины. — Не могу что? — спросил наконец Богдан. Его голос звучал непривычно тихо, охрипше. — Не можешь что, Олег? Олег повернул голову. Посмотрел прямо в глаза напротив. В них было всё — растерянность, надежда, страх, неверие. Всё то же самое, что и у него самого. — Не могу так больше жить, — выдохнул он. — Не могу возвращаться в пустоту. Не смогу делать вид, что мне нормально, когда внутри всё горит от тебя. Не могу пить, чтобы забыться, потому что ты единственный, кто помнит обо мне даже когда меня нет неделями. Он замолчал и перевёл дыхание. Богдан сидел неподвижно, только пальцы сжимали руль так, что костяшки побелели. — Я влюбился в тебя, Богдан, — сказал Олег. Тихо, честно и без попытки пошутить или свести всё в шутку. — Наверное, именно в тот момент, когда ты начал заботиться обо мне. Волноваться. Но просто не мог этого понять из-за ебучего тильта, который захлёстывал меня с головой. Но теперь я хочу быть с тобой. Пауза. Тишина давила на уши. — Ты... ты серьёзно? — прошептал Богдан. — Серьёзнее некуда. Богдан смотрел на него долго. А потом вдруг протянул руку и взял Олега за запястье — там, где пульс бился часто-часто, выдавая всё, что тот пытался скрыть. Он замер и, наверное, не дышал. Боялся услышать ответ. — Я тоже, Олег. Я тоже влюбился в тебя. Уже давно. И тоже боялся сказать. Думал, ты отвернёшься. Думал, испорчу дружбу. Он сжал запястье сильнее, притягивая Олега ближе. Между ними оставались сантиметры. Дыхание смешивалось в холодном воздухе салона. — Больше никогда не смей так делать, — прошептал Богдан. — Слышишь? Никогда. Если тебе плохо — ты приходишь ко мне. Всегда. Я буду ждать. Я буду твоей причиной. Только не смей больше исчезать. Олег смотрел на него. На этого человека, который только что ещё раз перевернул всю его жизнь. Который оказался тем самым — единственным, нужным, родным. — Богдан, — выдохнул он. — Можно? Богдан понял без слов. Кивнул едва заметно. Олег потянулся к нему. Медленно, осторожно, будто боялся спугнуть. Их губы встретились. Сначала робко, неуверенно. А потом Богдан положил руку ему на затылок, притягивая ближе, и поцелуй стал глубже, отчаяннее, жаднее. В нём было всё — и боль прошедших недель, и страх, и надежда, и эта безумная, невозможная любовь, которую они оба так долго прятали. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Богдан улыбался — светло, счастливо, с мокрыми дорожками на щеках, а Олег бережно стирал их большим пальцем, прижимаясь лбами. *** Ключ повернулся в замке, и Олег толкнул дверь ногой — руки были заняты тяжёлыми пакетами с продуктами. Из прихожей пахло свежесваренным кофе и ещё чем-то тёплым, домашним, отчего внутри каждый раз разливалось то самое чувство, которое он когда-то считал недостижимым. — Богдан! Я пришёл! — крикнул он, сгружая пакеты на пол, чтобы разуться. Из кухни донёсся топот, и через секунду в коридор вылетел Богдан — взлохмаченный, в фартуке поверх футболки, с мокрыми после мытья посуды руками. — О, живой! А я уже думал, ты там в магазине остался навечно, — усмехнулся он, подходя ближе и заглядывая в пакеты. — О, мой любимый сыр взял? Молодец. Олег улыбнулся. Этой улыбкой, которая появлялась на лице только рядом с Богданом. Той самой, которую он почти разучился использовать за долгие месяцы одиночества. — Тебя забыл спросить, может, хочешь что-то ещё? — он шагнул ближе и чмокнул Богдана в щёку. Просто так. Потому что мог. Потому что теперь это было можно. — Хочу, чтобы ты разделся и пошёл завтракать, — Богдан чмокнул в ответ и потащил пакеты на кухню. — Я там сырники пожарил, пока тебя ждал. Олег прошёл за ним. На кухне было светло и уютно — новые шторы, которые они вместе выбирали пару недель назад, на подоконнике цветы, которые Богдан притащил "для уюта", на стене висела их общая фотография с какой-то их поездки. Живая, настоящая, от которой внутри всё трепетало. Раньше здесь пахло сыростью и отчаянием. Теперь — кофе, сырниками и счастьем. Олег сел за стол, наблюдая, как Богдан хлопочет у плиты, подогревая сырники. В его движениях было столько заботы, столько тепла, что у него каждый раз перехватывало дыхание. — На, ешь давай, — Богдан поставил перед ним тарелку с заботливо разложенным блюдом, красиво политым сгущёнкой и украшенным ягодкой, и присел напротив, подперев щеку рукой. — А то тощий совсем стал, смотреть страшно. — Я не тощий, — возразил Олег, но послушно откусил кусок. — Очень вкусно, ты точно бог! — Я знаю, — довольно кивнул Богдан. И вдруг, глядя на него, добавил тише: — Знаешь, каждый раз, когда ты уходишь, мне становится так тревожно. Олег замер с вилкой в руке. — Чего? — Что ты не вернёшься, —признался Богдан. В его глазах мелькнула тень той тревоги, которая мучила его все те страшные недели. — Что снова начнёшь... ну, это. Пропадать, пить. Олег отложил вилку. Он быстро обошёл стол, встал рядом со стулом Богдана и взял его руки в свои. — Смотри на меня. Богдан поднял глаза. — Я никогда больше туда не вернусь, — сказал Олег твёрдо. — Никогда. Ты слышишь? Ты вытащил меня оттуда. Ты дал мне то, чего у меня никогда не было — дом. Он сжал его пальцы. — Помнишь, что я сказал тебе тогда, в машине? Богдан кивнул, чуть заметно. — Повтори, — попросил он тихо, улыбнувшись. Олег улыбнулся в ответ. Светло, честно, так, как улыбаются только самому родному человеку. — Ты — моя самая главная причина. Причина просыпаться утром, возвращаться домой, жить, дышать и быть счастливым. Он поднёс руку Богдана к губам и поцеловал костяшки. — И я буду повторять это каждый день. Столько, сколько потребуется. Чтобы ты никогда не сомневался. Богдан выдохнул. Потянулся к нему, обвил руками шею, прижался щекой к щеке. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Так сильно, что иногда страшно становится. — Я тоже тебя люблю, — Олег улыбнулся, погладив его по спине и прижав ближе. За окном светило солнце, на плите остывал кофе, в комнате пахло счастьем. И это была их новая реальность. Та, которую они построили сами. Та, в которой больше не было места пустоте и одиночеству. Потому что теперь у Олега была причина. Самая главная.