Мне снилось, как ты умрёшь

Каток был пуст. Не «почти никого нет» — а пуст по-настоящему, до звона в ушах. Свет включён не полностью: лампы над льдом горят холодно и выборочно, оставляя углы в серой тени. Трибуны темнеют глухо, без намёка на движение, как будто сюда давно никто не заходил. Даже вентиляция молчит. Тишина здесь не фон — она основное содержание. Лёд гладкий. Слишком гладкий. Такой бывает либо рано утром, либо когда что-то уже случилось, а последствия ещё не начали убирать. Илья стоит у борта, до конца не осознавая, как и зачем он сюда пришёл. Но парень не находит в этом странного. В его голове загоряется лишь один светлячок: он здесь не случайно. Он делает шаг на лёд. Потом ещё один. Лезвия не скрипят, не режут поверхность — просто скользят, как по стеклу. От этого по спине медленно ползёт холод. Лёд должен отвечать. Любой лёд отвечает. А этот — нет. Он смотрит по сторонам, почти машинально. Вроде и выискивает что-то определенное, но как будто действует по инерции. По привычке. Лавочки у борта пустые. Проход к раздевалкам тёмный. В дальнем углу — ничего. И только тогда он понимает, что ищет не пространство. Он ищет человека. — Петя? — произносит он вслух. Имя тонет. Не отражается эхом, не цепляется за борта, будто воздух здесь слишком плотный, чтобы пропускать звук. От этого становится неуютно, но Илья продолжает идти — медленно, вдоль синей линии, будто следует маршруту, который знает наизусть. На льду появляются следы. Тонкие, прерывистые, местами уходящие в сторону, как будто тот, кто их оставил, долго сомневался, куда ехать дальше. Следы ведут к центру катка, и Илья идёт за ними, не ускоряясь. Внутри нарастает ощущение, что он опоздал — не на минуты, а на что-то более важное, что уже не измеряется временем. В центре кто-то лежит. Сначала кажется, что это просто тень или ошибка зрения. Но с каждой секундой форма становится чётче. Петя лежит на спине, ровно, будто его аккуратно положили. Руки вдоль тела, лицо повернуто вверх. Никаких видимых травм, никаких следов падения. Он выглядит так, будто просто остановился — и решил больше не вставать. Илья останавливается в нескольких шагах. Подходить ближе страшно. Это чувство поднимается не сразу, а медленно, тяжёлой волной, сдавливая грудь изнутри. — Петя… — голос выходит тише, чем он ожидал. Он делает шаг. Потом ещё один. Каждое движение даётся с усилием, будто воздух загустел и тянет назад. Колени дрожат не от холода — от понимания, которое ещё не оформилось в слова, но уже стало реальностью. Петя не дышит. Илья не проверяет. Он просто знает. Это знание приходит мгновенно и окончательно, без доказательств и сомнений. Самое страшное — лицо. На нём нет боли. Нет страха. Нет напряжения. Только спокойствие. Такое бывает у людей, которым больше не нужно держаться. Им вообще больше ничего не нужно. Илья опускается на колени рядом. Лёд под ними не холодный. Он вообще ничего не чувствует. Ни холода, ни боли, ни веса собственного тела. Он смотрит на Петино лицо и вдруг с ужасом понимает, что никогда раньше не смотрел так внимательно. Как будто всё это время видел только силуэты, функции, роли — но не человека. Рука поднимается сама. Замирает в сантиметре от щеки. Понимая, если прикоснётся — это станет окончательным. Он не прикасается. Вместо этого в голове вспыхивают обрывки: коридоры, раздевалки, сообщения, на которые он отвечал коротко или не отвечал вовсе, моменты, где можно было остановить, спросить, вмешаться — и он не сделал этого. Никто не обвиняет. Никто не кричит. Просто слишком ясно видно, где именно он промолчал. Петя открывает глаза. Илья вздрагивает, резко, всем телом. Взгляд у Пети спокойный. Почти тёплый. Как будто он ждал. Сердце Ильи ударяется о рёбра. — Ты опоздал, — говорит он ровно. — Нет, — Илья качает головой слишком быстро. — Я здесь. Я же здесь. Петя слегка улыбается. — Я знаю. И от этого становится не легче, а хуже. Лёд под ним начинает меняться. Не трескается, не тает — просто становится пустым, как будто кто-то стирает изображение. Контуры тела размываются. Следы исчезают. Через несколько секунд на льду снова ничего и никого нет. Илья остаётся один в центре катка, на идеально чистой поверхности, и вдруг понимает: мир не заметил. Он открывает рот, чтобы закричать — и резко просыпается. Комната. Темнота. Телефон рядом. Сердце колотится так, что трудно вдохнуть. Он долго лежит, глядя в потолок, и не может избавиться от ощущения, что что-то уже ушло. Не во сне, а наяву. И именно это пугает сильнее всего. Воздух в комнате кажется слишком плотным — вдох не получается с первого раза. Сердце бьётся быстро и неровно, как после срыва, и он какое-то время просто лежит, не двигаясь, пытаясь понять, где именно он находится. Потолок. Тени от штор. Тишина. Ничего не изменилось. И от этого становится хуже. Он тянется к телефону неосознанно, почти машинально, как будто если не проверить — реальность может не закрепиться. Экран загорается. Слишком ярко. Илья морщится, листает. Сообщений нет. Пропущенных вызовов тоже. Он выдыхает только тогда, когда находит сторис — выложенную несколько часов назад. Петя там живой, немного смазанный, в зеркале раздевалки, с той самой небрежной улыбкой, которая всегда выглядит чуть уставшей. Живой. Илья откладывает телефон, но ощущение пустоты не уходит. Оно не резкое — наоборот, тянущее, вязкое, будто внутри что-то аккуратно вынули, не оставив раны. Он лежит и думает, что, возможно, это просто усталость. Сезон длинный. Давление привычное. Всем иногда снятся странные вещи. Но эта мысль не спасает. Он вспоминает взгляд — спокойный, почти тёплый. И слова, сказанные без упрёка: ты опоздал. Это не звучало как обвинение. Это звучало как констатация. Илья встаёт раньше обычного. Сборы даются механически: душ, одежда, ключи. В зеркале — знакомое лицо, собранное, почти привычное. Только глаза выглядят чуть темнее, чем обычно, будто он не спал несколько ночей подряд. На каток он приезжает одним из первых. Утро ещё не до конца проснулось, город за окном серый, приглушённый. Внутри арены прохладно, пахнет льдом и чистящими средствами. Свет включён наполовину, и от этого всё кажется нереальным, как декорация. Он выходит к борту и замирает. Лёд ровный, чистый, без следов. И на секунду — всего на секунду — его накрывает ощущение, что он снова там. Илья моргает, резко, несколько раз. Реальность не исчезает. Каток живой. Настоящий. И Петя. Он появляется тихо. Просто выходит из прохода, с сумкой через плечо, в тёмной кофте, с наушниками в ушах. Не сразу замечает Илью. — Рано, — говорит он, когда всё-таки взгляд цепляется за парня. — Ты тоже, — отвечает Илья. Они улыбаются друг другу — коротко, осторожно. Эта улыбка давно стала автоматической, как часть ритуала. Ни ближе, ни дальше, чем можно. Петя садится на бортик, начинает завязывать шнурки. Делает это медленно, аккуратно, будто не спешит выходить на лёд. Илья ловит себя на том, что смотрит слишком внимательно: на пальцы, на то, как Петя чуть задерживает движение, как переносит вес, когда встаёт. — Что? — Петя поднимает голову. — Ничего, — Илья отводит взгляд. — Просто задумался. И в этом ответе действительно была правда. Илья задумлся. О том, что боится жизни без привычной улыбки Пети. О том, что, наверно, никогда в жизни ему в этом не признается. Петя выходит на лёд первым. Первые шаги уверенные, привычные, отточенные до автоматизма. Он делает круг, потом ещё один, добавляет скорость. Всё выглядит нормально. Настолько нормально, что Илью начинает это раздражать. Он понимает: дело не в том, что что-то не так. Дело в том, что он боится, что не заметит, когда станет не так. — Ты сегодня тихий, — говорит Петя, останавливаясь рядом. — Ага, — Илья пожимает плечами. — Не выспался. Петя кивает. Он не уточняет. Он вообще редко уточняет — будто интуитивно знает, где лучше не трогать. Тренировка начинается как обычно. Музыка. Замечания. Движения, доведённые до автоматизма. Всё идёт по плану. Только Илья ловит себя на том, что всё время держит Петю в поле зрения, даже когда это не нужно. Он думает: это пройдёт. Он всегда так думает. Но где-то внутри остаётся холодная, ясная мысль, от которой невозможно отмахнуться: Если он однажды не заметит — никто не заметит. Илья смотрит, как Петя уходит на очередной круг, и вдруг понимает, что сон не закончился. Он просто преобразовался. И от этого становится по-настоящему страшно.