Делиться

Дазай лежал уже третий день. Не то чтобы он считал. Просто где-то на периферии сознания откладывалось: вот сменился свет за окном, вот снова стемнело, вот опять утро — белёсое, неотличимое от предыдущего. Потолок его съёмной комнаты он изучил досконально: трещина у карниза уходила вправо, чуть загибалась, и если смотреть долго, казалась похожей то на реку, то на шрам. Он предпочитал думать, что на реку. Встать не хотелось. Не потому что было больно или страшно — хотя и то и то тоже было, где-то глубоко, там, куда не добирается обычная усталость. Просто не было смысла. Встанешь, дойдёшь до кухни, сваришь чай, которого не почувствуешь на вкус, откроешь дверь, выйдешь на улицу, и она будет точно такой же — шумной, живой, равнодушной. А он будет стоять там, как гвоздь в воде. Дазай умел изображать живого лучше большинства живых. Это никогда не было сложно. Но когда не было аудитории — он не видел смысла в спектакле. Где-то на стене тикали часы. Он давно перестал их слушать. Дверь открылась без стука. Вернее — дверь вынесло без стука, с характерным грохотом, который Дазай научился отличать от обычных звуков ещё в первые недели их с Чуей совместной работы. Так открывал только Накахара. С ноги, будто дверь лично его оскорбила. — Так и знал, — донеслось из коридора, и в проёме появился Чуя — в пальто, в шляпе, с выражением лица человека, у которого сегодня были совершенно другие планы. — Третий день не отвечаешь на сообщения. Мори начинает задавать вопросы. Дазай не ответил. Продолжал смотреть в потолок. Чуя прошёл внутрь, не разуваясь — ещё одна вещь, которая когда-нибудь выведет Дазая из себя, но не сегодня, — огляделся, и лицо его не изменилось, хотя комната была та ещё картина: жалюзи опущены, постельное бельё скомкано, на полу — стакан с остатками воды и открытая книга, заложенная на одной и той же странице уже несколько дней. — Хочешь сказать, что просто лень встать? — спросил Чуя. Голос у него был обычным. Не сочувственным, не встревоженным. Просто — обычным. Немного раздражённым, как всегда. Дазай понял, что это было намеренно, и от этого понимания что-то чуть сжалось в груди — почти незаметно. — Именно, — ответил он потолку. — Лень. Ты же меня знаешь. — Знаю, — согласился Чуя. И пнул его в лодыжку. Не сильно. Ровно настолько, чтобы... — Вставай. — Чиби- — Вставай, — повторил он — так же ровно, — или я залью холодную воду тебе в постель, и у меня хватит злости это сделать, можешь проверить. Дазай встал. Не сразу — сначала сел, подождал, пока мир перестанет казаться чутка нарисованным, потом спустил ноги на пол. Паркет был холодным. Это было почти хорошо — конкретно, ощутимо, реально. Чуя стоял у окна, спиной к нему, и смотрел на улицу. Или делал вид, что смотрит. — Умойся, — сказал он, не оборачиваясь. — У тебя вид такой, будто тебя несколько дней не было. — Меня несколько дней и не было. — Умойся. Дазай умылся. Холодная вода из-под крана была неприятной в хорошем смысле — она возвращала обратно, вот в эту комнату, вот в это утро, вот в это тело. Он смотрел на себя в зеркало без особого интереса: нет, он не выглядел так, как принято выглядеть в таких состояниях. Никаких капюшонов, черных толстовок с надписями уровня «#paincore», потёков туши, никакого демонстративного беспорядка. Просто усталый человек с пустыми глазами, в которых, если присмотреться, нет обычного мерцания — того, которое Дазай включал автоматически, потому что с ним было удобнее. Выключить его было тоже удобнее. Когда никто не смотрит. Когда он вышел обратно, на столе стояла кружка. — Откуда у тебя кофе? — спросил Дазай. — У меня нет кофе. — У тебя нет ничего, — спокойно ответил Чуя, устраиваясь на подоконнике с видом человека, у которого есть время, хотя времени у него, очевидно, не было. — Принёс с собой. Пей. Дазай сел за стол. Взял кружку. Кофе был горячим и чуть более крепким, чем он обычно пил — в точности таким, как Чуя пил сам. Он не стал говорить этого вслух. — Мори действительно спрашивал? — спросил он вместо этого. — Нет, — ответил Чуя. — Мори ничего не спрашивал. Мори бы заметил только через неделю. Дазай посмотрел на него. Чуя смотрел в окно. — Понятно, — сказал Дазай. — Ешь что-нибудь, — сказал Чуя. — Там, в пакете, онигири. Холодные уже, наверное, но лучше, чем ничего. — Ты принёс мне еду. — Я принёс себе еду, а тебе перепало. Ешь. Дазай ел. Чуя смотрел в окно. За окном шёл мелкий, почти невидимый дождь — из тех, которые не замечаешь, пока не промокнешь насквозь. В тишине было что-то необычное. Не неловкость — они оба умели молчать, это пришло само собой как-то за эти полтора года, — а что-то ещё. Что-то, что не требовало слов и, кажется, было бы испорчено ими. Дазай думал о том, что Чуя мог не прийти. Не обязан был — ни по каким правилам, ни по каким договорённостям. Они были партнёрами, а не друзьями. Они раздражали друг друга профессионально и, пожалуй, с некоторым удовольствием. Они дрались по поводу и без. Они были Двойным Чёрным — парой, которую боялись, потому что вместе они умели делать то, что по отдельности не умел никто, — и это было про работу, про стратегию, про способности, которые дополняли друг друга как ключ и замок. Не про это. Про это не было ничего написано нигде. И всё-таки Чуя пришёл. Пришёл, вынес дверь с ноги, пнул его в лодыжку, принёс кофе и холодные онигири, сел на подоконник и смотрит в дождь, делая вид, что ему абсолютно всё равно. Дазай понимал, что это не всё равно. Он просто не знал, как с этим существовать — с этим знанием, с этой тихой, очень конкретной заботой, которая никогда не называла себя заботой и поэтому была как-то переносима. Дазай доел онигири. Допил кофе. За окном дождь стал чуть сильнее, и мокрый асфальт внизу отражал фонарные огни — размыто, нечётко, как что-то очень давно забытое, к которому всё никак не подберёшь слово. — Завтра в восемь, — сказал Чуя, поднимаясь. — Мори хочет нас обоих на брифинге. Не опаздывай. — Я никогда не опаздываю. — Ты постоянно опаздываешь. — Я прихожу ровно тогда, когда считаю нужным. — Это называется опаздывать, придурок. — Чуя надвинул шляпу и направился к двери — к той самой, которую сам же чуть не выбил с петель. — И проветри здесь. Он ушёл. Дазай остался сидеть за столом с пустой кружкой. Встал, подошёл к окну — к тому самому, где только что сидел Чуя, — и открыл жалюзи. В комнату вошёл серый, дождливый, совершенно обычный день. Дазай смотрел на него какое-то время. Потом открыл окно. ----- Он узнал по звуку. Это было странно — узнавать по звуку, потому что звук был похож на обычное: что-то упало, что-то разбилось, в Йокогаме постоянно что-то падает и бьётся. Но у этого звука была определённая тональность. Что-то в нём было слишком много, слишком долго, слишком — и Дазай понял раньше, чем дошёл до конца коридора. Дверь в квартиру Чуи была заперта. Дазай вытащил отмычку. Внутри пахло вином и ещё чем-то — острым, металлическим, слабым. Он переступил через осколки у порога, не глядя, хотя знал, что там. Осколки везде — от бутылок, несколько тёмных пятен там, где стекло падало слишком неудачно, один большой кусок от зеркала у стены, в котором отражался свет ламп, — и это красное, размазанное у края, было, вероятно, вином, а не чем-то другим, и Дазай решил, что так и есть, потому что иначе он, пожалуй, перестал бы дышать ровно, а это неприятно. Чуя сидел у дальней стены. На полу, спиной к штукатурке, с коленями, подтянутыми к груди, — маленький и очень неподвижный. Руки укутались в волосах. Шляпы не было. Пальто — тоже. Чокер — и это Дазай заметил не сразу, потому что не сразу смог себя заставить смотреть — чокер лежал рядом на полу, и на шее, там, где он всегда был, виднелось что-то тёмное, аккуратное, без украшений: несколько символов, нанесённых так, чтобы быть скрытыми. Лабораторный номер. Дазай знал. Конечно, знал — они работали вместе достаточно долго, и у него было достаточно информации, и тем не менее видеть это вот так, на открытой шее, было — он не придумал слова. Просто было. Взгляд у Чуи был… странным. Не пустым — это было бы, наверное, лучше. Там же было много — слишком много, всё сразу и нараз, и Дазай подумал, что если бы существовало визуальное воплощение фразы «горит ярко, сгорает быстро», то вот оно. Вот оно, прямо здесь, в этой комнате с осколками и запахом вина. — Уходи, — сказал Чуя. Голос был хриплым. Ровным. — Нет, — ответил Дазай. — Я сказал — уходи. — Чуя не посмотрел на него. — Это не твоё дело. Это вообще не твоё дело, понятно? Я не просил. Я никогда не просил. — Знаю. — Тогда уходи. Дазай подошёл ближе. Осколки хрустели под подошвами. Он остановился в шаге от Чуи, присел на корточки, так что они оказались примерно на одном уровне, и просто посмотрел на него. Чуя наконец посмотрел в ответ. Он был готов к ещё одному «уходи», к «убирайся», к ударам — у Чуи была отличная реакция даже в таком состоянии, и Дазай знал об этом тоже. Но Чуя смотрел на него. Просто смотрел — несколько секунд, которые казались длиннее, чем были, — и что-то в этом взгляде медленно, почти неохотно изменилось. Не сломалось. Просто — сдвинулось. Чуя выдохнул. Долго, медленно, как человек, который нёс что-то тяжёлое очень далеко и наконец позволил себе опустить. — Ты как всегда вовремя, — сказал он. Голос был всё ещё хриплым, но в нём уже не было того напряжения — того, которое Дазай слышал за «уходи». — Я всегда вовремя, — согласился Дазай. — Ты всегда — катастрофа. — Это тоже вовремя. Чуя почти усмехнулся. Почти — уголком рта, едва заметно. Дазай встал, огляделся, нашёл у стены то, что искал — целый стакан с водой, каким-то чудом уцелевший, — и поставил перед Чуей. — Пей, — сказал он. — Не хочу воды. — Вина у тебя не осталось, а другого не будет. Пей. Чуя взял стакан. Выпил — медленно, не глядя на Дазая. Они сидели в тишине — один на полу, другой рядом, привалившись спиной к той же стене. Осколки вокруг отражали свет ламп. Где-то за окном привычно шумела Йокогама — всегда, в любое время суток. И они молчали — оба, по взаимному невербальному согласию, — и в этой тишине не было ни неловкости, ни необходимости её заполнять. Просто двое людей в разбитой комнате, каждый из которых знал что-то о другом, чего не знал никто другой, и которые никогда не называли это никаким словом. Дазай думал, что, наверное, это и есть — как называется то, что между ними. Не дружба. Не вражда. Что-то, для чего нет готового слова, потому что оно складывалось из конкретных вещей: из холодного кофе и пинка в лодыжку, из выбитых дверей и стакана воды, из молчания, которое не нужно заполнять, из лабораторного номера на шее и трещины на потолке. Из того, что они оба — умели замечать.