За ширмой

В комнате наблюдения, уставленной мониторами, воздух был спертым от напряжения и запаха старого чая. Гакуганджи перебирал струны своей электрогитары, создавая нервирующий фон, Мей Мей с легкой улыбкой подсчитывала возможную прибыль, а Иори Утахиме чувствовала, как у нее начинает дергаться глаз. Причиной тика, разумеется, был он. Сатору Годжо развалился на соседнем стуле так, словно у него вовсе не было позвоночника. Его длинные ноги перегораживали проход, а бесконечный поток бессмысленных комментариев о ходе схватки учеников испытывал терпение Утахиме на прочность. — О, смотри-ка, твои ребята совсем растерялись, — протянул Сатору, указывая на один из экранов, где студенты Киото пытались перегруппироваться. — Может, им стоило тренироваться, а не учить чайные церемонии? Или это учитель у них… слабоват? Утахиме сжала кулаки так, что побелели костяшки. Ткань ее хакама жалобно скрипнула. — Заткнись, Годжо, — прошипела она, не поворачивая головы, чтобы не видеть эту самодовольную ухмылку. — Они действуют по стратегии. В отличие от твоих дикарей. — Стратегия "спрячься и молись"? — хохотнул он, наклоняясь к ней непозволительно близко. — Прямо как ты, Утахиме. Всегда такая серьезная, такая… напряженная. Тебе бы расслабиться. — Я расслаблюсь в тот день, когда ты исчезнешь с лица земли, — рявкнула она, резко разворачиваясь к нему. В комнате повисла тишина. Сёко и Яга, наблюдавшие за перепалкой краем глаза, неловко переглянулись. Годжо лишь присвистнул, поднимая руки в примирительном жесте, но его губы под повязкой растянулись в хищной, знающей улыбке. — Жестоко, — он театрально приложил руку к груди. — Ладно, пойду прогуляюсь. Здесь становится слишком душно от твоей ненависти. Он поднялся, лениво потянулся, демонстрируя гибкое, сильное тело под формой, и направился к выходу. Проходя мимо стула Утахиме, он едва заметно, так, чтобы никто другой не увидел, провел пальцем по её плечу. Легкое, почти невесомое касание, от которого по её позвоночнику прошел электрический разряд. Утахиме замерла. Она знала этот сигнал. Она выждала ровно три минуты. Три минуты, чтобы успокоить дыхание и сделать вид, что её действительно интересует монитор с Тодо, крушащим проклятых духов. Затем она резко встала. — Мне нужно отойти, — бросила она коллегам и, не дожидаясь ответа, вышла в коридор. Как только тяжелая дверь закрылась за её спиной, маска раздражения треснула. Сердце забилось где-то в горле. Она ненавидела его. Ненавидела его высокомерие, его силу, его дурацкий характер. Но ещё больше она ненавидела то, как её тело предательски реагировало на одно лишь обещание того, что сейчас произойдет. Она свернула в крыло заброшенных аудиторий. Это была слепая зона, "Завеса" здесь была нестабильна, и никто из магов сюда не совался. Не успела она пройти и пары метров по пыльному коридору, как сильная рука схватила её за запястье и рывком втянула в ближайшую кладовую. Мир перевернулся. Утахиме впечатали спиной в дверь, выбив из легких воздух. Щелкнул замок. В нос ударил запах пыли и дорогого, сладковатого парфюма Годжо, смешанного с запахом его возбуждения. — Ты заставила меня ждать, — его голос был низким, хриплым, без малейшего следа той придурковатой интонации, что он использовал на публике. — Три минуты, Утахиме. Ты становишься непослушной. — Пошел ты… — начала она, но он не дал ей договорить. Сатору навалился на нее всем весом, вжимаясь бедрами в её бедра, давая почувствовать, насколько он тверд. Он стянул черную повязку с глаз, и Утахиме на мгновение перестала дышать. Эти небесно-голубые глаза, "Шесть глаз", сейчас смотрели на неё не как на проклятие или врага, а как на добычу. В них плескался ледяной космос и обжигающая похоть. — Скажи это еще раз, — прошептал он, склоняясь к её уху. Его горячее дыхание обожгло чувствительную кожу. — Скажи, как сильно ты меня ненавидишь, пока я буду задирать твою юбку. Его руки, большие и горячие, бесцеремонно скользнули под ткань её хакама. Грубая ладонь сжала бедро, поднимаясь выше, к самому центру её жара. Утахиме судорожно выдохнула, запрокидывая голову и ударяясь затылком о дерево двери. — Ненавижу… — простонала она, когда его пальцы резко дернули ткань трусиков в сторону. — Ты… невыносимый ублюдок. — Ммм, музыка для моих ушей, — усмехнулся Годжо. Он не стал церемониться с подготовкой. Он знал, что она уже мокрая. Она всегда текла от одной лишь злости на него. Он подхватил её под бедро, заставляя обвить ногу вокруг его талии, и рывком расстегнул ширинку. — Ты так огрызалась там, в зале, — он прикусил мочку её уха, заставляя Утахиме вздрогнуть. — "Заткнись, Годжо", "Исчезни, Годжо". А твое тело говорит совсем другое. Оно говорит: "Трахни меня, Годжо, прямо здесь, пока мои ученики рискуют жизнями". — Заткнись… — выдохнула она, но это прозвучало как мольба. Сатору вошел в неё одним резким, мощным толчком, до упора. Утахиме вскрикнула, вонзая ногти в его плечи через ткань формы. Ощущение наполненности было ошеломляющим, почти болезненным, но именно этого она и ждала. Он замер на секунду, давая ей привыкнуть к размеру, наслаждаясь тем, как её мышцы судорожно сжимают его член. — Какая тугая, — прорычал он ей в шею. — Такая узкая и горячая. И вся моя. Он начал двигаться. Жестко, ритмично, безжалостно. Каждый толчок выбивал из неё стоны, которые она пыталась сдержать, кусая губы. Утахиме ненавидела, как быстро она теряла контроль рядом с ним. Он знал все её точки, знал все кнопки, на которые нужно нажать. Шлепок. Резкий звук удара ладони по её ягодице эхом разнесся по маленькой комнате. Боль и удовольствие смешались в единую вспышку. — Громче, — приказал Сатору, ускоряя темп. Его рука снова замахнулась для шлепка. — Не сдерживайся. Я поставил барьер, никто не услышит, как старшая заклинательница Утахиме скулит, как шлюха. — Ах! Сатору! — её голос сорвался, когда он ударил по самому чувствительному месту внутри. — Да… да! — Что "да"? — он вдруг остановился, полностью замерев, хотя она была уже на грани. Он чувствовал, как её стенки пульсируют, готовясь к спазму. Утахиме распахнула затуманенные глаза, глядя на него с непониманием и отчаянием. — Не останавливайся… пожалуйста… — её голос дрожал. — Пожалуйста, что? — он смотрел на неё сверху вниз, контролируя ситуацию абсолютно и безраздельно. Его глаза сияли в полумраке. — Кто я для тебя сейчас, Утахиме? Твой раздражающий коллега? Или твой хозяин? — Ты… — она задыхалась, пытаясь двинуться бедрами навстречу, но он крепко держал её, не давая получить желаемое трение. — Ты сволочь… Сатору… пожалуйста… — Неправильный ответ, — он усмехнулся и медленно, мучительно медленно начал выходить из неё, почти полностью покидая её тело, чтобы затем резко, со всей силы, всадить член обратно, выбивая воздух из её легких. Она вскрикнула, закатывая глаза. — Еще раз, — его голос стал жестче. — Кому принадлежит этот оргазм? Его вопрос повис в воздухе, тяжелый и липкий, как и сама атмосфера в этой тесной кладовой. Утахиме тяжело дышала, ее грудь вздымалась, а ткань белого верха хакама уже прилипла к влажной коже. Она смотрела в эти нечеловеческие, сияющие глаза и видела в них свое отражение — растрепанной, зависимой, совершенно потерявшей лицо. — Я жду, Утахиме, — Сатору склонил голову набок. Его бедра замерли, лишь слегка покачиваясь, чтобы головка члена дразнила её чувствительный вход, не проникая глубоко. — Или мы можем постоять так еще минут двадцать. Я слышал, у Мей Мей отличный слух, может, позовем её? — Ты… дьявол, — прохрипела она, пытаясь опустить бедра, чтобы насадиться на него, но его хватка на её талии была стальной. Он не позволил ей сдвинуться ни на миллиметр. — Неправильно. Опять. Сатору резко выдернул руку из-под её бедра и с громким хлопком опустил ладонь на её уже покрасневшую ягодицу. Удар был хлестким, обжигающим. Утахиме вскрикнула, выгибаясь дугой, и в этот момент он толкнулся в неё — коротко, зло, задевая именно ту точку, от которой у неё темнело в глазах. Но тут же снова отпрянул. Это была пытка. Изощренная, высчитанная его проклятыми глазами пытка. — Мои глаза видят все, Утахиме, — его голос стал ниже, вибрируя где-то в её грудной клетке. Он наклонился, проводя языком по её шее, пробуя соленый пот. — Я вижу, как ускоряется твой пульс. Я вижу, как сокращаются твои мышцы внутри. Я вижу, как скапливается энергия проклятия, готовая выплеснуться вместе с твоим оргазмом. Ты вся горишь. Ты течешь так сильно, что испачкала мне брюки. Он перехватил её руки, которыми она цеплялась за его плечи, и завел их ей за спину, прижимая одной широкой ладонью. Теперь она была абсолютно беззащитна, открыта перед ним. Свободной рукой он скользнул между их телами, находя клитор. Он был набухшим, пульсирующим. — Нет… Сатору, не надо… — заскулила она, понимая, что сейчас потеряет остатки разума. — Надо, — жестко отрезал он. Его большой палец начал ритмично, безжалостно давить на клитор, в то время как бедрами он возобновил движение — медленное, тягучее, растягивающее её до предела. Он входил глубоко, задевая шейку матки, заставляя её давиться стонами, а потом так же медленно выходил, оставляя ощущение зияющей пустоты. — Скажи мне, кто заставляет тебя чувствовать себя так? — шептал он, кусая её губы. — Кто единственный может довести «уважаемую учительницу Киото» до такого состояния, что она готова умолять? Утахиме мотала головой, слезы унижения и наслаждения выступили в уголках глаз. Её тело предавало её. Каждое движение его пальца посылало электрические разряды в мозг. — Ты… только ты… — наконец выдавила она, сдаваясь. Её гордость рухнула под натиском животного голода. — Пожалуйста… Сатору… я не могу больше… — Кто я для тебя? — он снова остановил движения, его палец замер на самой чувствительной точке, не давая разрядки. Он был неумолим. — Хозяин… — слово вырвалось с хрипом, обожгло горло. Она зажмурилась, ненавидя себя, ненавидя его, но желая его члена внутри больше жизни. — Ты мой хозяин… Это твой оргазм… Только дай мне кончить, умоляю! Удовлетворенный рык вырвался из груди Годжо. Это было именно то, что он хотел услышать. Полная капитуляция. — Хорошая девочка, — выдохнул он. — Умница. Он отпустил её руки, позволяя ей снова обхватить его. И в этот раз никакой нежности не было. Он ударил в неё со звериной яростью, вбивая в дверь так, что петли жалобно заскрипели. Темп был бешеным. Шлепки его тела о её тело смешивались с влажными звуками хлюпанья и её несдержанными криками. — Да! Да! Вот так! — кричала она, царапая ногтями его спину через ткань, не заботясь о том, останутся ли следы. Сатору двигался грубо, властно, подхватывая её под ягодицы и впечатывая в себя с каждым толчком. Он чувствовал, как её стенки начинают судорожно сжиматься, охватывая его член горячим кольцом. — Кончай для меня, Химе... — скомандовал он, резко надавливая пальцем на клитор в последний раз. Приказ сработал как спусковой крючок. Утахиме запрокинула голову, её рот открылся в беззвучном крике. Волна наслаждения накрыла её с головой, вымывая все мысли, оставляя только чистую, белую вспышку. Её тело билось в конвульсиях в его руках, сжимая его так сильно, что Сатору сам едва сдержался. Но он не остановился. Он продолжал вдалбливаться в неё, пока она переживала пик, продлевая её агонию, заставляя оргазм длиться вечность. — Смотри на меня! — рявкнул он, хватая её за подбородок и заставляя открыть затуманенные глаза. — Смотри на того, кто тебя имеет. Она смотрела. В эти невозможные голубые глаза, которые сейчас казались центром вселенной. Спустя еще десяток мощных толчков, Сатору глухо застонал, уткнувшись лицом в изгиб её шеи. Он излился в неё глубоко, горячими толчками, заполняя до краев, метя её изнутри своей проклятой энергией. Они замерли так на несколько долгих секунд. В тишине кладовой было слышно только их сиплое, рваное дыхание и гулкое сердцебиение. Ноги Утахиме дрожали, и если бы Годжо не прижимал её к двери, она бы сползла на пол. Сатору медленно, неохотно отстранился, выходя из неё. Влажный звук расцепления тел показался оглушительно громким. Утахиме обессиленно прислонилась затылком к дереву, пытаясь привести мысли в порядок, но мозг отказывался работать. Годжо поправил одежду, его дыхание быстро выравнивалось — чертов гений с его бесконечным контролем. Он натянул повязку обратно на глаза, скрывая тот бездонный космос, что только что поглотил её душу. Затем он наклонился к её уху, его голос снова приобрел те самые насмешливые, раздражающие нотки, которые она так ненавидела на публике. Но теперь в них слышалось темное, собственническое удовлетворение. — А ты громкая, Утахиме. Пришлось усилить барьер, чтобы бедный директор Яга не получил инфаркт, проходя мимо. Он провел большим пальцем по её припухшей нижней губе, стирая капельку слюны. — Приводи себя в порядок. У тебя пять минут до конца матча. И постарайся не хромать, когда выйдешь. Не хотим же мы, чтобы ученики подумали, что их сенсей занималась чем-то... неподобающим? С этими словами он, насвистывая какую-то дурацкую попсовую мелодию, открыл замок и выскользнул в коридор, оставляя её одну в темноте, пропитанной запахом секса, унижения и абсолютного, всепоглощающего экстаза. Утахиме сползла по двери на пол, закрывая лицо горящими ладонями. — Ненавижу, — прошептала она в пустоту, но даже сама себе не поверила. Солнце садилось за пиками гор, окрашивая территорию колледжа в кроваво-красные тона. Турнир закончился. Студенты разбрелись по корпусам зализывать раны и обсуждать итоги, а преподаватели расходились по своим норам. Утахиме стояла у автомата с напитками в самом дальнем углу школьного двора. В руках она сжимала банку холодного кофе, прижимая её к пылающей щеке. Ноги всё еще мелко дрожали, а каждое движение отзывалось ноющей, тягучей сладостью внизу живота и саднящей болью на бедрах, где наверняка остались синяки от его пальцев. Она надеялась, что холодный металл банки остудит не только кожу, но и тот хаос, что творился в мыслях. — Знаешь, я тут подумал... — знакомый голос раздался прямо над ухом, заставив её вздрогнуть и чуть не выронить кофе. Сатору стоял, прислонившись плечом к автомату. Повязка снова была на месте, скрывая глаза, а руки расслабленно покоились в карманах. Он выглядел возмутительно свежим, словно не он час назад вколачивал её в дверь пыльной кладовой, заставляя забыть собственное имя. — Ты когда-нибудь научишься подходить как нормальный человек, а не телепортироваться за спину? — огрызнулась Утахиме, но в голосе не было прежнего яда. Скорее, усталость. — Скучно, — отмахнулся он, делая шаг к ней. Утахиме инстинктивно напряглась, но он не стал касаться её. Просто стоял рядом, слишком близко, нарушая личное пространство своим теплом и запахом. — Мы занимаемся этим уже... сколько? Три года? Четыре? — Сатору вдруг стал серьезным, хотя уголок его губ всё еще подрагивал в полуулыбке. — Каждый чертов Обмен, каждая случайная миссия, где мы пересекаемся. Мы запираемся в туалетах, кладовых, дешевых мотелях, трахаемся до потери пульса, а потом выходим и делаем вид, что хотим убить друг друга. Утахиме молчала, гипнотизируя взглядом банку в своей руке. — Может, хватит ломать комедию, Утахиме? — его голос стал тише, мягче. — Может, нам пора уже просто... начать встречаться? По-настоящему. Без этих пряток по углам. Сходим на свидание, я куплю тебе что-то, кроме обезболивающего. Сердце Утахиме пропустило удар. На секунду, всего на крошечную долю секунды, ей захотелось сказать "да". Захотелось поверить, что этот невыносимый, сломанный бог может быть кем-то, с кем можно просто сидеть рядом и пить чай. Но потом она вспомнила. Вспомнила его бесконечное высокомерие. То, как он смотрит на всех свысока. То, как он играет жизнями, словно шахматными фигурами. И то, что он — Сатору Годжо. Он принадлежит всем и никому. Она подняла на него взгляд. В её глазах плескалась холодная, защитная насмешка. — Встречаться? С тобой? — она фыркнула, и звук получился злым. — Не смеши меня, Годжо. Ты, может, и сильнейший маг, и в постели ты... — она запнулась, чувствуя, как краснеют уши, но заставила себя договорить, — ...ты умеешь доставить удовольствие. Этого у тебя не отнять. Она шагнула к нему, тыча пальцем в его грудь. — Но отношения? Чувства? Забота? Ты на это не способен. Ты пустой внутри, Сатору. Ты умеешь только брать и разрушать. Или трахаться. На большее твоего эмоционального диапазона не хватит. Ты — великолепный вибратор с функцией проклятой энергии, не льсти себе, думая, что можешь быть кем-то большим. Улыбка на лице Годжо застыла. На мгновение она стала похожа на маску из дешевого пластика. Даже сквозь черную ткань повязки Утахиме почувствовала, как потух его взгляд. Это было едва уловимо — как тень от облака, пробежавшая по солнечному пейзажу. Плечи едва заметно опустились, но он тут же выпрямился, возвращая себе образ непринужденного наглеца. — Оуч, — он приложил руку к сердцу. — А вот это было больно, Утахиме-сенсей. Жестоко. Ты разбиваешь мне сердце. Голос звучал весело, но в нем звенела та самая пустота, в которой она его только что обвинила. — Я сказала правду, — буркнула она, отворачиваясь. Ей вдруг стало стыдно. Слишком резко. Слишком честно. — Ну, раз я годен только на это... — протянул он. Сатору шагнул к ней. Утахиме ожидала пошлости. Ожидала, что он снова шлепнет её или скажет какую-то гадость про её белье. Она сжалась, готовясь отразить атаку. Но вместо этого большие теплые ладони бережно обхватили её лицо. Он приподнял её голову, большими пальцами нежно оглаживая скулы. В этом жесте не было ни похоти, ни доминирования. Только странная, щемящая нежность. Он наклонился и прижался губами к её лбу. Целомудренно. Мягко. Долго. Утахиме замерла, перестав дышать. Этот поцелуй обжег сильнее, чем любой его укус. Он разрушал её аргументы лучше любых слов. Сатору отстранился, но не убрал рук. Он "смотрел" на неё сквозь повязку, и она чувствовала этот взгляд кожей. — Ты ошибаешься, Утахиме, — тихо сказал он. В его голосе не было обиды, только бесконечное терпение того, кто привык ждать вечность. — Но я подожду, пока ты это поймешь. Я никуда не спешу. Он отпустил её, сунул руки обратно в карманы и развернулся на пятках, уходя в сторону заходящего солнца. Его силуэт казался одиноким на фоне огромного неба. — До следующего раза, Утахиме! — крикнул он, не оборачиваясь, и помахал рукой. — Потренируй ягодицы к нашей следующей встрече, а то ты быстро выдыхаешься! — Иди к черту, Годжо! — крикнула она ему в спину привычное проклятие, но голос предательски дрогнул. Она осталась стоять одна в наступающих сумерках, всё еще чувствуя фантомное тепло его губ на своем лбу. И это ощущение пугало её гораздо больше, чем то, что происходило за закрытыми дверьми.