3. Точка невозврата

      Сакура сидела на жёсткой кушетке в больничном коридоре и смотрела на беззвучные мелькающие кадры в телевизоре, что висел в дальнем углу. Шло какое-то дневное шоу для домохозяек. Ведущий с прилизанными волосами и в блестящем пиджаке расхаживал по студии, размахивая карточками. Судя по бегущей строке текста, приглашенные гости активно спорили на тему: можно ли за один день взлететь в хит-параде с пятидесятого места до второго?       Вот проблема так проблема!       На экран вывели телефонный номер, предлагая зрителям звонить в студию прямо сейчас и высказаться насчёт неожиданного взлёта молодой и неизвестной певицы: талант или помощь якудза?       Сакура перевела взгляд с экрана, посмотрела по сторонам. В больнице было тихо. Не так, как дома в последние дни.       Она прислонилась спиной к холодной стене, и прикрыла глаза. Попыталась расслабиться хоть здесь, но стоило закрыть глаза, видела большой чёрный фургон с развевающимися флагами с восходящим солнцем, сплошь обклеенный листовками с надписями:       

«Харуно Кизаши — мошенник и вор!»

      

«Харуно Кизаши украл деньги честных налогоплательщиков!»

      

«Харуно Кизаши скрывает доходы!»

      

«Позор!»

      

«Позор!»

      

«Позор!»

      Весь квартал был забросан этими листовками. Машина встала прямо напротив ворот их дома, и из мощных репродукторов на всю улицу раздавалось под аккомпанемент военных маршей всё то, что было написано на листовках.       Голос из фургона пробирал до костей даже сквозь закрытые двери. Он повторял бесконечно одно и то же по кругу, с восьми утра до десяти вечера. На ночь машина уезжала — только для того, чтобы вернуться на следующее утро.       Соседи сначала показались из домов ради любопытства. К середине первого дня начали плотнее закрывать двери и окна, когда видели Сакуру или её мать около дома. Старуха, которая всю жизнь угощала их мандаринами с собственного дерева, смотрела сквозь них.       На второй день Мебуки не выдержала. Выскочила на улицу в одном переднике, с тряпкой в руках, и бросилась к фургону. Сакура едва успела перехватить её у калитки, обхватить за плечи, утащить обратно в дом. Мать рыдала в голос, а с улицы продолжала доноситься грязь.       Отец не слышал всего этого, так как лежал в больнице. И вряд ли узнает — ему противопоказаны сильные эмоции.       Сакура открыла глаза. По телевизору шла та же передача: показывали табло с результатами голосования — 64% зрителей считают, что без помощи якудза дело не обошлось.       Поднялась, разминая затекшие ноги и подошла к палате отца. Прислушалась. Они разговаривали о чем-то с матерью. Нет, второй раз она туда не пойдет.       Прошла в другой конец коридора к телефонному аппарату и набрала заученный номер.       — Ино, привет. Это я.       — Сакура? — послышался её голос сквозь шипение. — Откуда ты мне звонишь?       — Я сейчас не дома, — быстро предупредила нежелательный интерес. — Можно тебя попросить? Меня завтра не будет, а ты не отмечай отсутствие пожалуйста.       — Ну-у ладно… — недоверчиво проговорила она. — У тебя всё в порядке? Я там кое-что слышала…       — Я тебе потом всё расскажу, — быстро проговорила ей дежурный ответ.       Сакура была не готова услышать поток грязных сплетен об отце ещё и от Ино, равно как и повторять всё, что произошло. Приготовилась положить трубку, но подруга внезапно задержала.       — Слу-ушай, я сегодня тако-ое узнала про кое-кого, ты не поверишь!       Сакура приготовилась слушать длинный монолог о ком-то, кого она видела в полглаза три года назад. Надеялась, что болтовня Ино отвлечёт…       — Помнишь, с нами в старшей школе учился Нара? Знаешь, где он сейчас?       — М-мм? — Сакура начала накручивать на палец телефонный провод, заставляя себя переключиться и слушать Ино. Да, Нара Шикамару она помнила.       — Он поступил на юридический в Тодай, и работает с отцом. А его отец работает в отделе по борьбе с организованной преступностью.       — Шикамару всегда был умным… — ответила подруге или подтвердила то, что сама помнила. — И как успехи у него? — поинтересовалась, чувствуя укол зависти.       Она тоже подавала документы в Токийский университет, но на медицинский факультет, однако приёмная комиссия отдавала предпочтение абитуриентам мужского пола. Сакура вовремя сориентировалась, подав документы в училище. По правде говоря, ей было абсолютно всё равно кто где учился, но знать, что кто-то из бывших одноклассников поступил в университет её мечты, хоть и на другое направление, било по самолюбию.       — Говорит, у них работы невпроворот — эти… ну, с татуировками, совсем распоясались.       В последние два дня Сакура очень хорошо поняла, насколько сильно распоясались… От упоминания стало неприятно. Ино продолжала рассказывать новости, но Сакура больше не слушала.       — Хм, понятно… Ладно, давай, мне пора, потом встретимся и поговорим, — скомкала разговор, попрощалась и повесила трубку.       Медленно вернулась на своё место. Телевизор переключился на рекламу. Перевела взгляд на приоткрытую дверь в палату отца и попыталась вспомнить его таким, каким он был совсем недавно: сидел за столом с газетой, щурился на солнце, выходя на крыльцо, возился с антенной старого телевизора и просил её «покрутить ещё немного».       Две недели назад они спорили о том, что смотреть по выходным. Сейчас она сидела в больничном коридоре и мечтала, чтобы этот день поскорее закончился.       Когда она заходила в палату, отец лежал на высокой функциональной койке, приподнятой в изголовье почти до сорока пяти градусов в полусидячем положении.       «Ортопноэ», — мысленно отметила Сакура, и тут же возненавидела себя за то, что отметила. К его груди, освобождённой от больничной сорочки, тянулись провода: три грудных отведения кардиомонитора, белые кружки электродов на бледной, почти восковой коже. Экран над изголовьем вычерчивал зелёную змейку пульса — ритм синусовый, но частый, с редкими экстрасистолами, которые она замечала краем глаза.       Из-под левой ключицы, зафиксированная полосками гипоаллергенного пластыря, уходила в вену прозрачная магистраль центрального катетера. От него тянулась трубка к инфузомату, стоящему на штативе, и капельница мерно роняла прозрачный раствор в дозатор. Сакура машинально пересчитала капли в минуту, сверилась с назначением на штативе. Всё верно. Она сама училась устанавливать такие — и представляла, как легко будет справляться на практике в больнице. На правой руке отца, чуть выше запястья, темнел внутривенный катетер поменьше, периферический, для экстренного доступа. Сакура знала и этот узел: жгут, спиртовая салфетка, угол ввода двадцать пять градусов, дождаться обратного тока крови, зафиксировать, подключить заглушку.       Пальцы отца, лежащие поверх одеяла, были будто чужими: бледные, с синеватыми ногтевыми ложами, с лёгкой пастозностью в области суставов. Цианоз, отёчность — признаки правожелудочковой недостаточности. Она знала это, как строчки из учебника, но видеть их на руках отца было невыносимо.       — Пап?       Она подошла ближе и осторожно взяла его за руку — ту, что без катетера. Кожа была прохладной, сухой, с лёгкой желтизной, которая на медицинском языке называлась «землистый оттенок». Губы отца, ещё недавно растягивавшиеся в тёплой улыбке, посинели по краям, приобрели тот самый характерный оттенок застоя, от которого у неё сжималось сердце даже от примеров в учебнике.       — Сакура… — выдохнул он, и на его губах появилась слабая, вымученная улыбка. — Я скоро поправлюсь, вот увидишь. Мы ещё поедем на горячие источники, как ты давно просила. Всей семьёй.       — Конечно, папа, — Сакура улыбнулась, чувствуя, как к глазам подступает предательская влага. — Обязательно поедем. Ты только поправляйся.       Она поправила ему одеяло, проверила, не пережата ли трубка капельницы, автоматически отметила показатели на мониторе: пульс учащённый, давление низковато. Потом наклонилась и поцеловала его в горячий лоб, чувствуя, как к горлу подступает ком. От него пахло лекарствами, и этот запах вдруг стал запахом страха.       Сакура быстро вышла в коридор и только там позволила себе выдохнуть.       В следующем семестре у неё должна начаться первая практика. Ещё месяц назад она ждала её с нетерпением, представляла, как будет в белом халате с гордостью проходить по коридорам, выполнять задания. А теперь от одной мысли о больничных запахах её начинало мутить. После того как отец слёг, всё это стало невыносимым.       Здесь, глядя на отца, она вдруг осознала: все её навыки ничего не значат. Потому что одно дело — манекен, которому ты делаешь укол физраствора, и совсем другое — видеть, как самый родной человек лежит на больничной койке, а ты стоишь рядом и ничего, абсолютно ничего не можешь изменить.       Сакура протянула руку и взяла с соседнего сиденья газету. Бегло пробежала глазами по заголовку: «Перестрелка между двумя бандами… восемнадцать убитых, тридцать два раненых по предварительным подсчётам… журналист Джирайя ведёт расследование… якудза или нет?.. Хатаке из банды Райджин, молодой тигр, появившийся из ниоткуда…».       Вспомнилось, как несколько дней назад к отцу в фирму пришла аудиторская проверка. Он выглядел растерянным и напуганным, когда уже дома пытался объяснить, что незадекларированных доходов у него отродясь не было, и кто-то подделал бумаги. Вспомнила, как мать плакала по вечерам, думая, что дочь не слышит. Но даже эти события еще казались ей обратимыми.       Что происходило сейчас, она уже плохо понимала…       Дверь палаты открылась шире. Мать вышла и прислонилась спиной к стене.       — Мам?       Мебуки подняла глаза. Они были сухие — все слёзы, кажется, кончились ещё дома, под вой пропагандистского фургона.       — Ничего, — сказала она тихо. — Отец скоро поправится, а эти ублюдки пусть даже не мечтают потопить нашу семью! — потом будто пришла в себя, надела непроницаемую маску, и сказала Сакуре: — Пойдем, сходим к лечащему врачу.       После разговора с врачом, мать стала темнее тучи. Нет, к счастью, отец действительно шёл на поправку, лекарства помогали, режим соблюдался. Его организм был крепким, он так говорил всегда.       Каждый день пребывания в больнице стоил баснословно дорого. Эту сумму не покроет ни одна страховка. Прибыли, тем более, каких-то незадекларированных доходов, в фирме «Хоккёкусэй» не было, и вряд ли появится в ближайшее время. Репутация фирмы, отца, как специалиста высокого класса, да и всей семьи Харуно разрушена благодаря проклятым якудза. С таким прошлым могут быть проблемы даже с устройством на работу в комбини…       Врач вполне доходчиво объяснил ей с матерью положение дел. Прямо не говорил, но было понятно: если счёт за лечение не погасят до послезавтра, отца в его состоянии выпишут, порекомендовав домашний уход. Сакура понимала, что с уходом за ним она справится, но в таком случае все лечение будет насмарку.       Вот, кажется, сейчас они уже находились в точке невозврата.       Дождь, ливший всё утро, ушёл куда-то к северу, оставив после себя лужи в выбоинах асфальта и небо, затянутое ровной серой пеленой — ни единого просвета, ни единого намёка на закат. Только на западе, над самым горизонтом, пелена истончалась, и сквозь неё сочился блёклый, разбавленный свет.       Мир продолжал жить своей жизнью, а они шли сквозь него, как два призрака, невидимые и ничего не слышащие.       Свернули с оживлённого проспекта в жилой квартал. Здесь было тише. Старые деревянные дома жались друг к другу, разделённые узкими проулками. В окнах зажигались огни.       Они прошли мимо почти неприметного, зажатого между жилыми домами, храма. К богам вела каменная лестница, фонарь тускло освещал небольшие тории и доску с написанными от руки пожеланиями. Мебуки замедлила шаг, бросила короткий взгляд, но не остановилась.       — Прорвёмся, и не такое проходили, — сказала она тихо, глядя куда-то в сторону. — Ничего. Прорвёмся.       Сакура хотела что-то ответить, но не нашла слов. Просто взяла мать под руку — та вздрогнула, но не отдёрнула. Так они и пошли дальше, намеренно замедляя шаг в надежде, что когда вернутся домой, чёртов фургон уедет, и они не встретятся ни с кем из соседей.