A future full of ashes «13»

Ночь опустилась на Королевскую Гавань, вытравив из переулков остатки дневного тумана и оставив вместо него чистый, колючий мороз, который пробирался сквозь щели в ставнях и заставлял стражников на стенах кутаться в промерзшие плащи. Город затих, придавленный тяжестью зимы, и лишь редкие факелы на улицах мерцали желтыми языками, отражаясь в черной воде залива. В покоях Бриндена Риверса на вершине Башни Десницы не горели жаровни, и холод здесь был не просто температурой — он казался осязаемой сущностью, высасывающей тепло из камней и костей. Здесь пахло застоявшимся воском, сухими травами из Дальнего Востока и темной, тяжелой водой — запахами, которые сопровождали Кровавого Ворона всю его долгую, истерзанную жизнь. Бринден Риверс сидел за высоким столом из черного дерева, инкрустированного серебряными нитями, складывающимися в замысловатые узоры, напоминающие переплетения корней или змей. Перед ним лежали десятки доносов, исписанных мелким, почти нечитаемым почерком его шептунов, и каждый из них требовал внимания, каждый таил в себе зерно правды или ложь, которую нужно было отделить, как плевелы от пшеницы. Его бледные, длинные пальцы, унизанные простыми серебряными кольцами, медленно перебирали пергаменты, иногда останавливаясь на каком-то слове или имени, словно он читал не буквы, а саму суть событий, о которых они сообщали. На его бледном лице, подсвеченном единственной свечой, стоящей в высоком подсвечнике из тусклого золота, ярким пятном выделялся единственный красный глаз, который, казалось, видел не только то, что лежало перед ним, но и то, что происходило за сотни лиг, в темных углах столицы и за ее пределами. Другой глаз, тот, что был скрыт под повязкой из черного шелка, давно уже не беспокоил его, но Бринден иногда чувствовал фантомную боль в пустой глазнице — напоминание о том, какой ценой он заплатил за свою верность дому Таргариенов. Шрам от стрелы на щеке, полученный еще во времена восстания Блэкфайра, казался темной бороздой, пересекающей его кожу, словно трещина на древней статуе, и в мерцающем свете свечи он придавал его лицу сходство с маской, вырезанной из старой слоновой кости. Вокруг него на стенах висели гобелены, изображающие охоту на драконов и битвы древности, но их цвета выцвели от времени и копоти, и в полумраке фигуры на них казались призраками, следящими за каждым движением хозяина башни. На полках вдоль стен громоздились свитки и книги, переплетенные в кожу и бархат, многие из которых были написаны на языках, которые никто уже не помнил, и Бринден часто проводил часы, перечитывая их, ища ответы на вопросы, которые не смел задать даже самому себе. В углу комнаты стоял большой сундук, обитый железом, в котором хранились его личные вещи — те, которые он никому не доверял, даже своим самым верным слугам. Там лежали амулеты, привезенные из Асшая, и высушенные травы, собранные на островах Летнего моря, и несколько странных предметов, назначение которых знал только он. Но сейчас его внимание было поглощено бумагами, разложенными перед ним, и тем, что скрывалось за их строками. Она появилась без звука, словно выскользнула из самой тени у тяжелого занавеса из темно-синего бархата, расшитого золотыми звездами, — занавеса, который Бринден привез из Волантиса еще в те годы, когда его имя не внушало ужаса всей столице. Шира Морская Звезда не носила тяжелых бархатов или плотных шелков, которые были в моде при дворе, предпочитая тончайшие, почти прозрачные ткани цвета серебра и бирюзы, которые струились по ее телу, как вода, и делали ее похожей на морское видение, возникшее из глубины веков. Ее распущенные золотые волосы, такие светлые, что они казались белыми при свете свечи, ниспадали на плечи и спину, и в них были вплетены нити мелководного жемчуга, который тихо позвякивал при каждом ее движении, создавая едва слышную музыку, способную заворожить любого, кто услышал бы ее. Ее разноцветные глаза — один золотисто-зеленый, как осенние листья в Шепчущем лесу, другой глубокий, как ночной океан в шторм, — смотрели на Бриндена с той привычной, ленивой насмешкой, которая всегда заставляла других мужчин терять разум и забывать о своих обязанностях. Она была прекрасна той красотой, которая не подвластна времени, — красотой, которая, казалось, существовала задолго до рождения самого мира и переживет его гибель. На её тонкой шее, белой и гладкой, как мрамор, покоилось знаменитое ожерелье из золотых роз и каплевидных рубинов, которые горели в темноте алым огнем, словно маленькие сердца, вырванные из груди дракона. Говорили, что рубины эти были добыты из сокровищницы Валирии, и каждый из них стоил больше, чем целый флот торговых судов, но для Ширы они были лишь безделушкой, которой она украшала себя, когда ей было скучно. Сама она была холоднее любого камня, холоднее льдов, принесенных ветром с Севера, и в ней не было ни капли той теплоты, которую обычные люди ищут в женщинах, — только бездонная глубина чар, которые она умело использовала, чтобы добиваться своего. — Ты слишком много времени уделяешь зерну и Мейкару, Бринден, — её голос прозвучал как шелест шелковой ленты по мрамору, как шепот волн, набегающих на берег в безлунную ночь. — Пока твой король считает мешки с ячменем вместе со своей новой юной женкой из Хайгардена, в его постели греется кое-кто поопаснее всех лордов Простора вместе взятых. Ты сидишь здесь, уткнувшись в свои бумаги, словно старый монах, переписывающий священные тексты, а в королевских покоях плетутся интриги, которые могут уничтожить всё, что ты так долго строил. В её словах звучала не просто злоба или ревность — в них слышалась глубокая, почти инстинктивная тревога, которую она редко позволяла себе проявлять. Шира Морская Звезда была женщиной, привыкшей контролировать всё и всех вокруг себя, привыкшей быть единственной тенью, которая падает на трон, и сейчас она чувствовала, как её власть ускользает сквозь пальцы, растворяясь в дыму жаровен, которые зажгла чужеземка. Она подошла ближе к столу, и её босые ноги (она никогда не носила обуви, предпочитая чувствовать холод камней под собой) ступали бесшумно, словно она была призраком, который не касается земли. Тонкая ткань её одежды колыхалась при каждом шаге, открывая и скрывая линии её тела, и в этом движении было нечто первобытное, гипнотическое — то, что заставляло мужчин забывать о своих клятвах и чести. Бринден не поднял головы от доноса купца из Пентоса, который сообщал о необычных грузах, прибывающих в гавань из Асшая. Его сухие, длинные пальцы лишь чуть сжались на краю пергамента, настолько незаметно, что только тот, кто знал его годами, мог бы уловить это движение — признак того, что он не просто слушает, но и взвешивает каждое слово, каждую интонацию. Его красный глаз, казалось, впитывал свет свечи, отражая его алым блеском, и в этом взгляде не было ни удивления, ни испуга — только ледяная сосредоточенность человека, который давно привык к тому, что его покои служат сценой для самых опасных игр столицы. — Лисандрия, — ровно произнес он, и в голосе его не было ни эмоций, ни осуждения — только констатация факта, которую можно было бы принять за безразличие, если бы не та острая, звенящая тишина, которая повисла между ними после этого имени. — Красная девка из Асшая. Она дает Бейлору то, чего не могут дать ни ты, ни я, ни его молитвы — иллюзию того, что он всё еще плоть и кровь, а не кусок гранита, вытесанный древними валирийскими кузнецами. Ты видишь в ней угрозу, Шира, но забываешь о том, что король, который чувствует себя человеком, легче поддается управлению, чем король, который считает себя камнем. Его молитвы обращены к Семерым, но он не получает от них ответа, и эта пустота в его душе становится опаснее любого врага, стоящего у стен столицы. Лисандрия дает ему то, что он отчаянно ищет, — смысл, пусть даже этот смысл пропитан дымом и кровью жертвенных костров. Шира подошла к столу с другой стороны, плавно, словно плыла по воздуху, и каждое её движение было выверено с точностью, которая могла принадлежать только той, кто годами оттачивала искусство соблазнения не ради любви, а ради власти. От неё пахло тяжелым маслом ночной лилии, которое она привозила с островов Летнего моря, и какой-то сладкой, душной святостью, от которой у обычного человека перехватило бы дыхание и помутился бы рассудок. Этот запах смешивался с запахом старых книг и воска, создавая невыносимо плотную атмосферу, которая давила на грудь и заставляла кровь быстрее бежать по жилам. Она оперлась кончиками тонких пальцев о край стола, наклоняясь к Бриндену, и в этом жесте было столько интимной угрозы, что любой другой мужчина отшатнулся бы или, наоборот, потянулся к ней, ослепленный её близостью. Её лицо оказалось в нескольких дюймах от его лица, и он мог видеть, как в глубине её разноцветных глаз вспыхивают и гаснут крошечные искры — отражения свечи, или, возможно, отблески того пламени, которое горело внутри неё самой. В её взгляде вспыхнул сухой, ядовитый огонек, который Шира редко показывала кому-либо, предпочитая скрывать свои истинные эмоции за маской ленивого превосходства. — Иллюзию? — она издала короткий, тихий смешок, лишенный всякого веселья, — звук, похожий на треск тонкого льда под ногами, на предупреждение о том, что земля под тобой может проломиться в любой момент. — Ты слеп, мой милый Кровавый Ворон, если видишь в ней только подстилку для усталого короля. Эта девка не просто греет его постель и шепчет пустые слова о богах, которых она сама не понимает. Она шепчет ему об огне, который должен выжечь гниль, о пламени, которое очищает и возрождает, о свете, который не знает пощады. Она смотрит на него не как женщина на мужчину, не как любовница на своего господина, а как жрица на жертвенного быка, которого ведут к алтарю. Каждую ночь она вливает в его уши яд, который медленно, но верно отравляет его разум, и он уже не отличает её пророчества от своих собственных мыслей. И Бейлор слушает её. Он дает ей дышать тем же воздухом, которым дышит сам, он позволяет ей касаться его кожи, он позволяет ей видеть его обнаженным, и не только телом — он открывает перед ней свою душу, ту самую душу, которую мы так долго учили его прятать от всех. Она стала для него больше, чем советницей, больше, чем любовницей. Она стала его исповедницей, его богиней, и это делает её опаснее, чем весь Железный флот, стоящий у наших берегов. Шира замолчала на мгновение, давая своим словам осесть в воздухе, и в этой паузе слышалось тяжелое, почти свистящее дыхание, которое она пыталась скрыть, но не могла. Её грудь вздымалась под прозрачной тканью, и в этом движении было нечто от подавленной ярости, которая копилась в ней днями и ночами, пока она наблюдала за тем, как чужеземка захватывает то, что Шира считала своим по праву. Она сжала пальцы на краю стола так сильно, что ногти, длинные и острые, как когти, оставили на черном дереве едва заметные царапины, и это было единственным признаком того, что её самообладание находится на грани. — Тебя задевает, что она вхожа в его покои без твоего разрешения, Шира? — Бринден наконец поднял свой единственный глаз, и тот встретился с её взглядом, выдерживая его с той непоколебимой стойкостью, которая давалась ему годами тренировок и медитаций. В его взгляде проскользнула острая, ледяная ирония, которую он редко позволял себе, но которая иногда прорывалась наружу, когда он чувствовал, что его собеседник переступает границы дозволенного. — Или тебя злит, что её пламя оказалось горячее твоих чар? Ты привыкла быть единственной тайной в этом городе, единственной женщиной, к которой король приходит за утешением, но теперь ты обнаружила, что есть огонь, который не поддается твоей магии, и это ранит твою гордость сильнее, чем любой удар мечом. Шира чуть сузила разноцветные глаза, и в этом движении было столько угрозы, сколько могло бы хватить на целую армию. На её белой, идеальной щеке дернулась едва заметная жилка — единственный признак той глухой, съедающей изнутри ненависти, которую она питала к чужеземке, и этот тик был настолько микроскопическим, что его мог бы заметить только тот, кто знал её так же хорошо, как Бринден. Для Ширы Морской Звезды, привыкшей быть единственной тайной и единственной властью в теневой жизни столицы, привыкшей дергать за нити, управляющие судьбами лордов и купцов, привыкшей к тому, что её имя произносят с трепетом и страхом, появление красной жрицы было не просто помехой — это было осквернением ее территории, вторжением на священную землю, которую она возделывала десятилетиями. Она видела в Лисандрии не соперницу, а захватчицу, которая пришла не для того, чтобы играть по её правилам, а чтобы переписать их заново, и это было нечто такое, что Шира не могла вынести. — Её пламя пахнет деготем и горелым мясом, — тихо, но с пугающей отвратительностью в голосе чеканила Шира, и в её словах слышалась такая глубокая, первобытная ненависть, что, казалось, она могла бы испепелить всё вокруг, если бы только могла превратить свои чувства в огонь. — Она плебейка из убогих храмов Эссоса, которые строят из грязи и соломы и где боги питаются не молитвами, а страданиями. Она думает, что если заставила Бейлора стонать от боли и пота в спальне, если она вбила ему в голову свои видения о конце света и великом очищении, то схватила бога за бороду и может управлять им, как марионеткой. Но она не знает, с чем играет. Валирийская кровь, которая течёт в жилах Бейлора, не принадлежит её огненному идолу, не подчиняется её дешевым фокусам с маслами и заклинаниями. Эта кровь стара как мир, она старше её богов и старше её храмов, и она не терпит над собой чужой воли. Если эта девка попытается подчинить Бейлора своим видениям полностью, если она посмеет использовать его как орудие для своих асшайских игр, я лично вырву её язык и брошу его в её же жаровню. И буду смотреть, как он шипит и плавится, как она корчится на полу, понимая, что её магия бессильна против настоящей силы. В голосе Ширы не было пустой бравады — она говорила это так, словно описывала план, который уже обдумывала в мельчайших деталях, и в её словах чувствовалась та холодная расчетливость, которая делала её одной из самых опасных женщин в Семи Королевствах. Она не угрожала — она обещала, и каждое её обещание всегда сбывалось, потому что Шира Морская Звезда не была способна на пустые слова. Она подошла еще ближе к Бриндену, так близко, что он мог чувствовать её дыхание на своей коже, и в этом дыхании слышался сладковатый привкус трав, которые она жевала, чтобы сохранять ясность ума. — Ты не тронешь её, — спокойно возразил Кровавый Ворон, снова переводя взгляд на пергамент, лежащий перед ним, и его голос был ровным, как поверхность застывшего озера, лишенным всякой эмоциональной окраски. — Пока Лисандрия держит Бейлора в узде и дает ему силы выходить к толпе, она полезна. Она дает ему то, чего не можем дать мы, — энергию, страсть, желание двигаться вперед, даже если эти чувства подпитываются ложью и иллюзиями. Нам нужен король, который верит, что делает правое дело, даже если для этого ему приходится спать с ведьмой. Бейлор, который чувствует себя избранным, будет править тверже, чем Бейлор, который сомневается в каждом своем шаге. Если я уберу её сейчас, он сломается, и тогда Мейкар, который ждет только подходящего момента, чтобы объявить его безумцем, получит всё, что ему нужно. Ты хочешь, чтобы трон перешел к человеку, который не знает ничего, кроме военных походов и религиозных песен? Я думал, ты умнее, Шира. Он говорил медленно, взвешивая каждое слово, и в его голосе слышалась та спокойная уверенность, которая давала ему власть над столицей. Он знал, что Шира не станет действовать открыто, пока он не даст ей разрешения, и это знание было его щитом. Он также знал, что её ненависть к Лисандрии может вылиться в нечто разрушительное, если её не контролировать, и потому он старался удерживать её на той грани, где она могла кипеть, но не переливаться через край. Шира обошла стол и встала за его спиной, и её движение было таким плавным, что казалось, будто она не касается пола. Её прохладные пальцы, тонкие и длинные, коснулись бледной шеи Бриндена, легко проведя по коже там, где пульсировала жила, и в этом прикосновении было нечто от ласки хищника, который гладит свою добычу перед тем, как вонзить клыки. В этом жесте не было нежности — только демонстрация владения, способ показать, что она может дотронуться до него в любой момент, что она имеет к нему доступ, который не имеют другие. Её пальцы двигались медленно, почти чувственно, но в их движении чувствовалась скрытая угроза, которая могла в любой момент превратиться в удавку. — Ты слишком надеешься на свои нити, Бринден, — прошептала она ему на ухо, и её дыхание коснулось его кожи, оставляя на ней едва заметный след влаги. — Ты привык дергать за них и видеть, как люди пляшут под твою дудку, но тонкие нити рвутся, когда вспыхивает настоящий пожар. Красная девка сеет зерна, которые ты не сможешь собрать, потому что они растут не в той почве, которую ты возделывал. Она смотрит на Бейлора и видит факел, орудие для своего бога, и она не остановится ни перед чем, чтобы зажечь его. А факелы имеют обыкновение сгорать дотла, унося с собой весь замок, и ты, который так долго строил свои планы, окажешься в пепле, не успев даже понять, что произошло. Если ты не уберешь её от него, это сделаю я. И повеселюсь куда больше, чем когда вылавливала твоих шпионов из залива. Она наклонилась еще ниже, и её губы почти коснулись его уха, когда она произнесла последние слова, и в этом шепоте было столько яда, что даже воздух вокруг них, казалось, сгустился и потемнел. Её рука скользнула с его шеи на плечо, сжав его с такой силой, что если бы он был обычным человеком, он бы поморщился от боли, но Бринден оставался недвижим, как статуя, как тот самый кусок гранита, о котором он говорил ранее. Бринден не отстранился, но его тело оставалось недвижным, как у покойника, и в этой неподвижности была такая же угроза, как и в её прикосновении. Он не боялся её — он давно перестал бояться любых угроз, — но он уважал её силу и её способность причинять боль. Он знал, что если она решит действовать, она будет действовать быстро и безжалостно, и потому ему нужно было найти способ направить её ярость в нужное русло, прежде чем она выплеснется наружу и уничтожит всё, что он строил. — Попробуй, — сказал он сухим, шуршащим голосом, который звучал как шелест сухих листьев под ногами, и в этом слове не было ни вызова, ни страха — только ледяное спокойствие. — И тогда Мейкар получит свой повод сожрать нас всех. Ты думаешь, что сможешь убрать Лисандрию и остаться безнаказанной? Ты думаешь, что Бейлор не узнает, кто убил его жрицу, его любимую советчицу? Он придет в ярость, и его гнев падет на всех нас, и Мейкар, который только и ждет этого, поднимет знамя и объявит Бейлора безумцем, недостойным трона. Ты хочешь гражданской войны, Шира? Ты хочешь, чтобы наши дома сгорели в огне, который ты же и разожжешь? Занимайся своими зеркалами и зельями, Шира. А жрицу оставь мне. Когда она станет бесполезной, я сам отдам её тебе на забаву. Ты сможешь делать с ней всё, что захочешь — вырывать язык, выжигать глаза, сжигать на костре, — но только когда придёт время. А пока ты будешь ждать и делать то, что я говорю. Шира отступила на шаг назад, и в этом движении было столько грации, что любой зритель подумал бы, что она танцует. Её губы тронула легкая, ядовитая улыбка, которая не касалась её глаз, — улыбка, скрывавшая за собой глухую, ледяную ярость, которая кипела внутри неё, как лава в глубине вулкана, готовая вырваться наружу при малейшей трещине в коре. Она посмотрела на двери, ведущие из башни в сторону королевских покоев, словно могла видеть сквозь камни и стены, как Лисандрия сейчас готовит свои пряные масла для следующей ночи, как она натирает ими свое тело, шепча заклинания, как она улыбается в темноте, зная, что король принадлежит ей. Этот взгляд был полон такой ненависти, что, если бы он мог материализоваться, он превратился бы в кинжал, который пронзил бы сердце жрицы на расстоянии. — Смотри не опоздай, Кровавый Ворон, — тихо проговорила она, и её голос звучал уже откуда-то из глубины комнаты, хотя она всё еще стояла почти рядом с ним. — Потому что когда твой король полностью сгорит в её огне, тебе нечем будет править, кроме пепла. И тогда даже твои драконьи сны не спасут тебя, Бринден. Ты останешься один, с пустыми руками и пустым троном, и будешь вспоминать этот разговор как момент, когда ты мог всё изменить, но не сделал этого. Она растворилась в глубокой тени занавесей так же бесшумно, как и появилась, словно её тело превратилось в дым, который развеялся в темноте. И только лёгкий запах ночной лилии остался висеть в воздухе, смешиваясь с запахом старого воска и трав, напоминая Бриндену о том, что Шира Морская Звезда всегда будет рядом, даже когда её не видно, всегда будет наблюдать, всегда будет ждать своего часа. Он остался сидеть за своим столом, глядя на пергаменты, которые уже не имели для него значения, и его единственный красный глаз отражал пламя свечи, в котором, возможно, он видел то самое будущее, о котором предупреждала его сестра — будущее, полное пепла и разрушений, будущее, которое он пытался предотвратить, но которое, казалось, неумолимо приближалось с каждым днем. Шира исчезла, оставшись лишь призрачным запахом ночной лилии, который быстро разъедал холодный, сырой сквозняк Башни Десницы. Бринден Риверс еще некоторое время сидел неподвижно, глядя на темный угол, где только что стояла его сестра и любовница. Его единственный глаз смотрел в пустоту, а белые пальцы медленно постукивали по дубовой столешнице, выбивая рваный, дробный ритм — ритм, который мог означать либо глубокую задумчивость, либо едва сдерживаемое раздражение, но никто никогда не мог сказать наверняка, что творится в голове Кровавого Ворона. Свеча на столе догорала, и ее пламя, колеблемое сквозняком, отбрасывало длинные, пляшущие тени на его лицо, делая шрам на щеке еще более глубоким, а единственный красный глаз — более горячим, словно в нем самом горел тот самый огонь, о котором говорила Лисандрия. Он знал Ширу лучше, чем кто-либо в Семи Королевствах, лучше, чем ее собственные зеркала и шкатулки с зельями, лучше, чем те жалкие придворные, которые верили в ее улыбки и танцы. За ее бархатным голосом и драгоценностями, за ее ленивой, томной грацией скрывался холодный, расчетливый ум, не уступающий его собственному, ум, который мог плести интриги на десятилетия вперед и видеть последствия каждого шага. И ее ненависть к красной жрице была не просто женской ревностью — это было предчувствие зверя, чующего чужака на своей территории, чужака, который не боится ни клыков, ни когтей, потому что пришел с другим оружием. Лисандрия не принадлежала к их кругу, не играла по их правилам и привела с собой бога, которому не было дела до тронов и наследников, бога, который требовал не серебра и золота, а крови и веры. И это делало ее непредсказуемой, а значит, вдвойне опасной. Бринден медленно поднялся из-за стола, и его длинное, тощее тело, облаченное в простую черную тунику, казалось призраком, восставшим из древнего склепа. Он взял со стола свечу, единственный источник света в комнате, и его пальцы, сухие и холодные, обхватили подсвечник с той же осторожностью, с какой он держал бы кинжал. Направляясь к выходу из башни, он не оглянулся на разложенные пергаменты, на доносы и письма, которые требовали его внимания, — сейчас у него было более важное дело, чем учет зерна и подсчет голосов лордов. Он вышел из комнаты и двинулся по узкой винтовой лестнице, которая вела вниз, во внутренние коридоры Твердыни Мейгора, но не в те коридоры, где ходили стражники и слуги, а в те, что были скрыты от посторонних глаз, прорубленные в толще стен еще во времена короля Мейегора Жестокого. На ступенях тайного хода, который начинался за потайной дверью в кабинете и уходил глубоко в недра замка, было сыро и пахло мышами и старой известкой. Влага сочилась по камням, и воздух здесь был тяжелым, застоявшимся, лишенным того тонкого аромата трав и воска, который наполнял его покои. Бринден спускался молча, не беспокоясь о шуме своих шагов — эти ходы знали только он и те, кому он лично вырезал языки, чтобы они никогда не могли рассказать о том, что видели за его стенами. Его свеча отбрасывала маленький круг света, который вырывал из темноты то кусок стены с древней кладкой, то ступеньку, выщербленную временем, и на мгновение он почувствовал себя тем, кем был много лет назад, — молодым мальчиком, который еще не научился прятать свои мысли за маской ледяного безразличия. В противоположном крыле замка, в малой септе при Твердыне Мейгора, было тихо. Тяжелые дубовые двери были приоткрыты, и изнутри доносился слабый, ритмичный треск углей, разгорающихся в глиняных чашах. Жаровни, расставленные по приказу Лисандрии вдоль стен, бросали длинные, пляшущие тени на лики Семерых, которые смотрели на чужеземку с каменным безразличием. Статуи Отца, Матери, Кузнеца, Воина, Девы, Старца и Неведомого стояли в своих нишах, покрытые вековой пылью и копотью от свечей, которые зажигали прежние септоны, но теперь их лица были искажены оранжевым светом, а в воздухе вместо привычного запаха ладана витал терпкий, сладковатый аромат чужеземного вина и пряных масел из Асшая. Бронзовые чаши, установленные на алтарях, были наполнены углями, которые тлели ровным, жарким огнем, и над ними поднимались тонкие струйки синеватого дыма, смешиваясь с холодным воздухом септы. Лисандрия стояла у алтаря Кузнеца, и ее фигура в багровом одеянии, простом, но ярком, напоминала язык пламени, застывший в неподвижности. Ее темные волосы, распущенные по плечам, поблескивали в свете жаровен, и на ее лице, освещенном снизу оранжевыми отсветами, не было ни страха, ни смирения — только та глубокая, почти хищная сосредоточенность, которую она носила, как маску. Она бросала в глиняную чашу щепотки сухого порошка, который она растирала в ступке еще до рассвета, и каждый раз, когда снадобье касалось раскаленных углей, вверх взлетал тонкий столбик синеватого дыма, наполняя помещение едким, сладковатым ароматом, который смешивался с запахом старого камня и плесени. Ее губы шевелились, произнося слова на древнем языке, который никто из присутствующих не понял бы, и в этом шепоте было столько силы, что, казалось, даже камни стен начинают вибрировать в такт ее голосу. — Твои боги из камня не откликнутся, девица, — раздался из тени у входа сухой, шуршащий голос, который звучал как шорох сухих листьев по мрамору. — Семеро не слышат тех, кто пришел с чужим богом. Они глухи к твоим шептаниям, и ты зря тратишь свое время и свой порошок. Лисандрия не вздрогнула, не повернула головы, не остановила свои руки, продолжавшие размеренно бросать порошок в чашу. Только ее глаза, темные и глубокие, слегка сузились, отражая свет углей, и она медленно, с грацией хищницы, повернулась к темному проему, держа руку над чашей, словно благословляя огонь. Из темноты под арочным сводом, где тени сгущались до черноты, вынырнул Кровавый Ворон, и его появление было таким бесшумным, что казалось, он возник из самого воздуха, а не из коридора. В полумраке септы его альбиносская кожа казалась мертвенно-белой, словно вырезанной из слоновой кости, а его длинные белые волосы, стянутые на затылке черным шнурком, тускло мерцали в свете углей. Его единственный глаз — красный, как кровь, как угли в ее жаровне, — горел с такой интенсивностью, что, казалось, он мог сжечь все вокруг одним лишь взглядом. — Угол, в котором ты спрятался, мой лорд, принадлежит не камню, а силе, которая этот камень создала, — ровно ответила жрица, и ее голос, низкий и бархатистый, не дрогнул ни на йоту. На ее лице не было страха, который Бринден привык видеть у людей, когда они оказывались с ним наедине в темном помещении, — только та спокойная уверенность человека, который верит в свое дело сильнее, чем в любого врага. — Великий Господин не требует молитв перед статуями, вырезанными руками жалких смертных. Он требует веры, преданности и огня — того самого огня, который течет в вашей крови, но который вы разучились чувствовать. Твои каменные боги — это всего лишь куски скалы, мой лорд, и они не могут защитить тебя от того, что уже пришло. Они не могут согреть твоего короля, когда его душа замерзает, и не могут дать ему ту искру, которая заставит его жить. Бринден шагнул ближе, и его сапоги, подбитые тонкой кожей, ступали по плитам абсолютно бесшумно, не оставляя следов на вековой пыли, которая покрывала пол. Он остановился в шаге от нее, и Лисандрия ощутила исходящий от него ледяной холод, резко контрастировавший с жаром ее жаровень, — холод, который, казалось, проникал под кожу и сворачивал кровь в жилах. В нем не было ничего живого, ничего теплого, и жрица на мгновение задумалась, не является ли этот человек уже мертвецом, притворяющимся живым. — Бейлор — не факел, который ты можешь зажечь и бросить в сухую траву, чтобы смотреть, как горит поле, — Бринден подошел еще ближе, почти касаясь ее одежды, и его голос понизился до звенящего шепота. — Он Десница и наследник престола. Он нужен этому королевству живым, трезвым и способным держать меч. Он нужен ему сильным, чтобы держать в узде лордов, которые только и ждут, чтобы сожрать друг друга, как голодные псы. Ему не нужен огонь, который выжигает разум. Ему не нужны твои пророчества, которые превращают его в марионетку. Он нужен этому королевству целым, а не сгорающим в твоих лихорадочных видениях, которые ты называешь откровениями. — Он уже сгорел, Кровавый Ворон, — Лисандрия шагнула к нему навстречу, сокращая расстояние до предела, и в ее голосе появилась та металлическая нота, которую Бринден уже слышал у Ширы, когда та говорила о своей ненависти. Ее глаза блестели лихорадочным, почти безумным огнем, и казалось, что она видит не его, не каменные стены септы, а что-то далекое, что-то, что лежит за гранью обычного мира. — Ты видишь перед собой короля в доспехах, с мечом у бедра и с короной на голове, но я вижу человека, чья душа умерла на Эшфордском поле вместе с его сыновьями. Я вижу пустоту, зияющую дыру, где раньше был живой, горячий огонь жизни. Он ходит, он дышит, он отдает приказы, но внутри него — пепел, холодный и безжизненный. Мой Бог дает ему искру, чтобы этот пепел не рассыпался от первого же ветра, который подует с Севера или из Простора. Без этого жара он превратится в статую, в кусок гранита, в безмолвного короля из камня, еще до того, как твой брат Мейкар успеет собрать свои войска. Я даю ему то, что ты не можешь дать ему уже много лет, — я даю ему желание жить, желание дышать, желание чувствовать. — Ты даешь ему не искру, — Бринден сузил свой единственный глаз, и в этом движении было столько ледяной, сдерживаемой ярости, что шрам на его щеке, казалось, побелел и натянулся, словно кожа готова была лопнуть. — Ты даешь ему яд. Ты шепчешь ему о предназначении, о великом огне и о конце света, пока он ищет в твоем теле хоть какое-то забытье от той боли, которую он носит в себе. Ты кормишь его иллюзией силы, когда он слаб, и ты делаешь это не ради него — ты делаешь это ради своего бога, ради того, чтобы он стал твоим орудием. Я знаю таких, как ты, Лисандрия. Вы приходите с Востока, из своих горящих храмов, обещая спасение, но оставляете после себя только сожженные города, пустые селения и безумцев, кричащих на плахах о своем величии. Вы не строите — вы разрушаете, и вы называете это очищением. — А что оставляешь ты? — перебила его жрица, и в ее голосе впервые прорезались острые, ядовитые нотки, которые делали ее похожей на змею, готовую ужалить. — Твои шептуны и твои виселицы, на которых качаются головы тех, кто осмелился сказать слово против твоей власти? Твои черные вороны, которые клюют глаза мертвецам, пока ты сидишь в своей башне и плетешь нити? Ты держишь этот город за горло, Бринден, но пальцы твои уже слабеют. Люди в Блошином Конце едят крыс и проклинают твое имя, и они делают это не шепотом, а в полный голос. Они не боятся твоих воронов, Кровавый Ворон. Голодный человек боится только огня, потому что огонь — это единственное, что может согреть его замерзшие кости и напомнить ему, что он еще жив. Они стояли друг напротив друга, два темных существа, два хищника, делящие одну добычу, и воздух между ними, казалось, трещал от напряжения, готовый вспыхнуть от любой искры. Лисандрия не отводила взгляда, и в ее глазах Бринден видел не просто вызов — он видел ту же самую безумную веру, которую он ненавидел в ее богах и в ее пророчествах. Он знал, что не переубедит ее, не сломает ее силу, потому что она была создана из того же вещества, что и он сам, — из упрямства и веры в свое дело. — Шира хочет твоего языка, — тихо, почти ласково сказал Кровавый Ворон, и в его голосе впервые промелькнула та зловещая, мягкая нотка, которая заставляла его жертв содрогаться от страха. Он шагнул еще ближе, так близко, что его дыхание коснулось ее щеки, и в этом дыхании не было тепла — только сырой, могильный холод. — Она считает, что твое присутствие здесь оскверняет этот замок, и она права. Ты здесь чужая, Лисандрия, и ты не вписалась в ту игру, которую мы ведем уже десятилетия. Но я не позволю ей тронуть тебя, пока ты нужна мне. Пока ты держишь Бейлора в узде и даешь ему иллюзию силы, ты жива. Но если ты переступишь черту, если ты попытаешься толкнуть Бейлора к глупости, если ты решишь, что твой бог важнее моего королевства, я отдам тебя ей. И поверь мне, девица, ты узнаешь, что огонь вашего Асшая — лишь детская забава по сравнению с тем, что умеет делать она. Ты не умрешь быстро. Ты будешь молить о смерти, но она не придет, пока Шира не наиграется с тобой вдоволь. Лисандрия чуть усмехнулась, хотя в её взгляде мелькнула тень настороженности — та самая тень, которая появляется у человека, когда он осознает, что играет с силами, которые может не понять. Имя Ширы Морской Звезды было известно даже за Узким морем, и слухи о ее жестокости, о ее зеркалах, о ее ядах и о том, как она умеет заставлять людей страдать, доходили до самых дальних храмов Асшая. Но она не отступила — она не могла отступить, потому что ее вера была сильнее страха. — Твоя женщина боится меня, Кровавый Ворон, — тихо, но твердо сказала Лисандрия, и в ее голосе слышалась та же уверенность, с которой она бросала порошок в угли. — Она боится, потому что ее магия состоит из зеркал и старых заговоров, она боится, потому что она видит во мне то, что не может понять, — силу, которая не подчиняется ее правилам. Но передай ей от меня: пусть смотрит в свои стеклянные шары дальше, пусть вглядывается в них так пристально, как только может. Там она увидит только собственный конец, потому что ее время уходит, Кровавый Ворон. Ваше время уходит, и огонь, который я несу, уже сжигает те нити, которые ты так долго плел. — Ты предупреждена, — Бринден отступил на шаг назад, снова погружаясь в тени колоннад, и его фигура начала сливаться с темнотой, становясь невидимой, как призрак. Его голос донесся до нее уже из глубины, сухой и отстраненный, как шорох умирающих листьев. — Завтра Бейлор едет на северные заставы с Мейкаром и Тирелл. Он должен быть там королем, а не твоим послушным сосудом. Если его рука дрогнет хоть на миг, если он проявит слабость перед теми, кто будет смотреть на него, — твои жаровни погаснут навсегда, и ты разделишь судьбу тех, кто пытался играть со мной в свои игры. Ты поняла меня, девица? Он исчез так же быстро и незаметно, как и появился, и только легкое дуновение холодного воздуха на лице Лисандрии напомнило ей о том, что он был здесь. Она осталась одна среди тихо потрескивающих углей, одна с ликами Семерых, которые смотрели на нее с каменным осуждением, одна с запахами дыма, вина и масел. Она медленно опустила руку в чашу, взяла еще щепотку сухой травы, которую она растирала с рассвета, и бросила в пламя. Вспыхнул яркий, багровый сноп искр, осветивший на мгновение ее лицо, и в этом свете проявилось жестокое, непоколебимое выражение, которое не знало сомнений. Она знала, что Бринден прав в одном — завтрашний день будет решающим. И она была готова к нему. К утру сырость в городе, которая висела в воздухе всю ночь, сменилась утренним заморозком, который покрыл тонкой, скользкой коркой льда булыжники на площади перед замком и превратил крыши домов в белые, хрупкие панцири. Дыхание вылетало изо рта облачками пара, и даже стражники, стоявшие у ворот, кутались в свои плащи, стараясь согреть замерзшие пальцы у тлеющих жаровен. Солнце только начинало подниматься над Заливом, разбрасывая бледные, водянистые лучи по городу, и в этом свете Королевская Гавань казалась призрачной, словно город, застывший между жизнью и смертью. Бейлор стоял во внутреннем дворе, затягивая подпругу на своем коне, темном жеребце с мощной грудью и гордой посадкой головы. После ночи, проведенной с Тириссой, и короткого, но тяжелого сна, его тело все еще помнило ту свинцовую усталость, которая накапливалась месяцами и не проходила даже после отдыха. Однако сегодня он чувствовал в себе нечто иное — странную, сухую собранность, которая позволяла ему двигаться четко и уверенно. Он затянул ремень на седле, поправил перевязь с мечом и выпрямился, оглядывая двор с тем выражением спокойного контроля, которое он научился носить, как доспехи. Его лицо под шлемом, который он еще не опустил, выглядело уставшим, но в глазах горел огонь — тот самый огонь, который Лисандрия вливала в него ночами. Рядом, держа под уздцы своего серого в яблоках мерина, стояла Тирисса. На ней был всё тот же плотный плащ из грубой шерсти, но поверх льняного платья она надела стеганый кожаный жилет, который защищал её от холода и делал её похожей на опытного воина, а не на юную жену Десницы. Её каштановые волосы были снова убраны под сетку, и ни одна прядь не выбивалась из строгой прически, а лицо, покрасневшее от мороза, выражало ту же готовность к работе, что и накануне. Она оглядывала двор с той сосредоточенной внимательностью, которую она проявляла ко всему, что делала, и казалось, что она видит каждую деталь: и то, как стражники держат оружие, и то, как капеллан перебирает четки, и то, как лошади фыркают в морозном воздухе. — Мейкар уже отправляет первые патрули к Королевскому тракту, — сказала она, наблюдая за тем, как гвардейцы выстраиваются у ворот, сверкая начищенными доспехами. — Он сказал мне, что хочет лично проверить укрепления на подступах к столице, и взял с собой дюжину лучников. Если лорд Росби попытается снизить норму сдачи зерна, как он это делал в прошлом году, я прикажу арестовать его обозы прямо на границе уезда и опечатать амбары до тех пор, пока он не выполнит свои обязательства перед троном. Я не позволю этому старому лису снова нас обмануть. — Росби — старый лис, но он не глупый, — Бейлор легко вскочил в седло, поправляя поводья и чувствуя, как конь под ним переступает с ноги на ногу, готовый к движению. — Он будет плакать, что у него вымерли все крестьяне от болезней и холода, что урожай был плохим, что его люди едят кору с деревьев, но в его амбарах зерна хватит на два года осады. Я знаю его запасы лучше, чем он сам, потому что мои шпионы считали каждый мешок. Не слушай его слез, Тирисса. Жми, пока не отдаст всё до последнего зерна. Если он попытается торговаться, скажи ему, что я лично приеду проверить его амбары, и тогда он заплатит вдвойне. — Я умею жать, государь, — она коротко улыбнулась, и в этой улыбке было нечто большее, чем просто согласие, — там была та спокойная уверенность человека, который знает свою цену и не боится действовать жестко. Она легко и грациозно села на свою кобылу, поправляя юбку, чтобы та не мешала при езде, и взяла поводья в руки. В этот момент из главных дверей Твердыни Мейгора, вырезанных из черного дуба и окованных железом, вышли две фигуры, и их появление сразу привлекло внимание всех, кто находился во дворе. Впереди шла Шира Морская Звезда. На фоне серого утреннего тумана и заиндевевших камней, на фоне бледных лучей восходящего солнца, она казалась существом из другого мира — пришельцем из того времени, когда магия была сильна и драконы летали над Королевской Гаванью. Её бирюзовый плащ, подбитый серебристым мехом, который она носила как королеву, развевался на ходу, словно крылья, а золотые волосы, в которые были вплетены нити жемчуга, ловили редкие лучи и превращали их в сияние вокруг ее головы. Она шла с той же ленивой, грациозной походкой, которая заставляла мужчин терять разум, но её разноцветные глаза были холодны, как лед, и в них читалась та же глухая, сдерживаемая ярость, которую она носила в себе с прошлой ночи. Чуть позади нее, укрывшись тяжелым багровым покрывалом и кутаясь в темный плащ, стояла Лисандрия, и её темные глаза тоже были устремлены на короля, но в них было нечто иное — та самая лихорадочная, почти одержимая преданность, которая делала её опаснее любой армии. Они не шептались и не спорили, идя рядом через двор. Они не обменивались ни взглядами, ни жестами, и расстояние между ними, казалось, было пропастью, наполненной ядом и ненавистью, которая кипела под поверхностью их спокойных лиц. Стражники, стоявшие у дверей, невольно выпрямились, чувствуя, как воздух между двумя женщинами становится тяжелым, почти осязаемым, и никто не решался сделать шаг в ту сторону, где они проходили. Тирисса прищурила свои зеленые глаза, наблюдая за этой парочкой, и на её лице появилось выражение той же настороженности, которую она обычно проявляла перед опасностью. Её рука, державшая поводья, слегка сжалась, и она повернулась к Бейлору, понижая голос так, чтобы его слышал только он. — Твой двор становится слишком люден, Бейлор, — сказала она тихо, и в её голосе слышалась неподдельная тревога, которую она редко позволяла себе. — Одна пахнет колдовством и южными духами, другая — горелым мясом и фанатизмом. Как ты терпишь их обеих в одном замке? Скажи честно, король, ты не боишься, что они разнесут Твердыню по камням в своем противостоянии? Ведь обе они считают, что ты принадлежишь им. — Я их не терплю, — тихо ответил Бейлор, опуская забрало шлема, и в его голосе прозвучала та же сухая, усталая сталь, которую Тирисса слышала у него много раз. — Я их использую. Пока они заняты друг другом, пока они тратят свои силы на взаимную ненависть, у них меньше времени лезть в мои дела. Я позволяю им думать, что они управляют мной, чтобы они не мешали мне управлять королевством. Это старая игра, Тирисса, и я в нее играю уже давно. Шира остановилась у края мостовой, прямо перед конем короля, и её плащ перестал развеваться, тяжело упав на ее плечи. Ее разноцветные глаза скользнули по Тириссе, и в этом взгляде было столько холодной, пренебрежительной насмешки, что, казалось, она видела в жене своего брата лишь букашку, недостойную внимания. А затем её взгляд остановился на Бейлоре, и на ее губах заиграла та легкая, ядовитая улыбка, которая всегда предвещала что-то неприятное. — Ты выезжаешь в холод, мой король, — пропела она, и её голос, низкий и тягучий, заставил стражников у ворот невольно выпрямиться, а у некоторых даже покрыться мурашками. — Зима на Севере лютая, и ветры там злые. Береги себя. В лесах за северными воротами бродят не только мародеры, но и тени, которые не боятся твоей стали. Я видела их в своих снах, Бейлор. Они ждут тебя, и они протягивают к тебе свои руки. Смотри, чтобы ты вернулся к нам живым, потому что без тебя этот город будет обречен. — Моя сталь остра, Шира, — грубо отрезал Бейлор, и в его голосе прозвучала та резкость, которую он редко позволял себе с ней. — А с тенями пусть разбирается Бринден. У него для этого есть весь его отряд и все его вороны. Я же не собираюсь воевать с призраками — я еду смотреть, как мои люди готовятся к зиме. Лисандрия, стоявшая за спиной Ширы, не произнесла ни слова. Она лишь подняла глаза на Бейлора, и в этом взгляде не было приторной ласки, которой южные красавицы обычно одаривали своих господ, — там был огонь, чистый и жаркий, напоминавший ему о ночи, о боли и о том тяжелом, животно-диком чувстве жизни, которое она в него вливала, когда он терял себя в своих воспоминаниях. Она не улыбнулась, не поклонилась, но в этом взгляде было больше, чем в тысяче слов. Бейлор тронул коня шпорами. Мерин тяжело зацокал копытами по обледенелым камням, прокладывая путь к воротам, и его дыхание вырывалось облачками пара в холодный утренний воздух. За ним последовала Тирисса, даже не удостоившая двух женщин второстепенным взглядом, и сир Дункан с отрядом гвардейцев, которые ехали молча, настороженно оглядывая пустые улицы, ведущие из замка. Шира и Лисандрия остались стоять во дворе, когда стук копыт затих вдали, и морозный воздух снова заполнил тишину. Они не смотрели друг на друга, но воздух между ними казался раскаленным до предела, и, казалось, любое слово, сказанное в этот миг, могло стать искрой, способной поджечь весь замок. — Он вернется к моему огню, — тихо сказала Лисандрия, когда стук копыт за воротами начал затихать, и её голос был ровным, лишенным всякого сомнения. — Он всегда возвращается ко мне, потому что только я даю ему то, что ему нужно — чувство жизни, иллюзию того, что он еще человек, а не призрак. Ты же даешь ему только страх и старые чары, которые уже не работают. — Он вернется в землю, девица, — так же тихо ответила Шира, и в её голосе звучала ледяная, спокойная уверенность, которая была страшнее любого крика. Она каблучком своего сапожка из мягкой кожи, отделанного серебряными нитями, давила хрупкую корочку льда на луже, превращая ее в мелкие осколки. — Как и все мы. Вопрос лишь в том, кто из нас поможет ему туда сойти, и кто первым сгорит в том пепле, который он оставит после себя. Они обе замолчали, глядя на ворота, за которыми скрылся король, и ветер, поднявшийся с залива, растрепал их волосы, смешав запах ночной лилии и асшайского дыма в одно невыносимо плотное облако.