Глава 5. Кади

Док не обязан отчитываться, но Лин не может не раздражаться от отсутствия новостей. Что он решил? Затаится или полезет на рожон? — Слышал? С Верданди троих сняли. — Да ладно? — Заказали. Чисто. С дистанции. Сегодня не в «Смоуке», а в «Аравии», но забегаловки друг от друга отличаются только вывеской. Слухи всё те же. «Совпадение?» — Лин невольно прислушивается внимательнее. «Слишком быстро». — Только потом допёрли, что с крыши работали. Пока суетились — их там и порешали. Лин на секунду вспоминает вчерашний туман — густой и вязкий. Справился бы только профессионал. Безликий, например. Но с чего бы Доку платить Безликому? — Да как обычно, — пожимает плечами кто-то. — Конкуренты. Или сами чего не поделили. Лин вспоминает дождь. Козырёк. Гудки. «Спасибо». Ну, не ищут и ладно. Он коротко выдыхает и тут же себя одёргивает. Лин ещё ни разу не чувствовал, как годами выстраиваемый нейтралитет готовится помахать ему ручкой. Прямо как Док. И, что странно, на фоне этого лёгкого страха перемен ему хочется усмехнуться.

***

Редкие солнечные лучи пробиваются в щель между шторами. Молодой смуглый мужчина щурится, шарит по тумбочке в поиске будильника, сверяет время. Одиннадцать. В пекарне как раз подойдёт вторая партия свежих булочек. Он поднимается, кидает взгляд на заваленный стол, вздыхает и идёт умываться. С щёткой в зубах он всё же возвращается, быстро сортирует вещи по кучкам и снова уходит. Журчит вода, кран закрывается, парень вновь возвращается, раскладывает кучки по пакетам и засовывает в ящики стола. Снова моет руки, запрыгивает в джинсы и толстовку, запихивает кошелёк в карман куртки. Той, у которой капюшон с тонкой меховой оторочкой. Выбирает синие кроссовки вместо чёрных и выходит из дома. Булочная пахнет тёплым тестом и сахаром, вызывая желание пропитаться этим ароматом так же, как багеты с витрины. — Как дела, Кади? — полноватый хозяин уже тянется за бумажным пакетом, не дожидаясь ответа. Тот чуть кивает. — Нормально. Он не любит длинные разговоры по утрам. Хозяин знает и не настаивает. По документам он — Кэндис. Имя удобное. Нейтральное. Его легко сократить, легко спрятать, легко произнести с любым акцентом. Девчачье? Возможно. Зато удобно объясняет сокращение — Кади. Так когда-то давно звала его мама. И, честно говоря, он никогда не называл себя иначе. — Добавьте ещё улитку с корицей. Хозяин подмигивает: — Только из печи. Здоровые розовые щёки, резвые движения и звонкий голос. «В порядке» — отмечает про себя Кади. «Ещё на год точно». — Спасибо. До завтра. Хозяин улыбается и машет рукой на прощание. Поднимаясь по лестнице, Кади уже жуёт улитку, доставая из кармана ключи. Куртка — на вешалку, булочки — на тарелку, кофе — в машинку. Кружка, доска, масло, быстро нарезанные кружочки огурцов, и завтрак на одного, которому позавидовала бы большая половина холостяков, красуется на столе. Кади заглядывает в спальню, забирая с собой одну из тетрадей, в которой ведёт учёт заказов. «Завтра один срочный, послезавтра в доках» — шуршат страницы. Кади хрустит булочкой и вдыхает аромат хлеба с сыром. «Завтрашний плёвый, а вот ко второму стоит подготовиться». Он вертит в пальцах ручку и набрасывает быстрый план точек для атаки и для отхода. Смотрит пару секунд и решает наведаться туда сегодня вечером — осмотреться. Он отодвигает тетрадку, пододвигает ближе тарелку и уже с приятной сосредоточенностью вгрызается в бутерброды. Смакует каждый кусочек и в конце пальцем собирает крошки. Отпивает кофе и смотрит на свою левую руку, сжимая и разжимая пальцы. «Скоро опять лечить». Кожа спокойна, но будто где-то под ней лежит что-то живое, готовое проснуться. Что-то, что начинает гореть и чесаться, если не дать ему выхода. И это что-то — способность самого Кади. Его внезапно проснувшийся десять лет назад дар. Со смертью отца изменилось слишком многое, даже куда больше, чем после смерти матери. Тогда он всего лишь переехал в Англию, всего лишь продолжил учиться жить. Но когда шестнадцатилетний Кади вдруг обнаружил, что отец даже никогда не вписывал его как сына, привычный мир посыпался, как песочный замок. Все деньги от бизнеса оказались у бывшего партнёра. Частная школа не занималась благотворительностью. А биография, известная официальным органам, оказалась не более чем словами на бумажке — подделка, искусно внедрённая по подпольным каналам. Имя да фамилия — вот и всё, что осталось ребёнку. А ещё слабая надежда, что бывшие подчинённые отца помогут. Всё, чем они помогли, — ввязали подростка в криминал. А потом отвалились один за другим. Да, у Кади появились каналы, связи, поставщики. Появился опыт вместе с всё расширяющимся запасом оружия. А ещё вопрос — неужели он будет жить так дальше? И что-то внутри уже отвечало: пути назад нет. И в один ничем не примечательный день, на утро после очередного заказа, вдруг нещадно прожгло руки. От локтя и до самых кончиков пальцев — их будто рвало изнутри, и что-то в голове повторяло: приложи. К человеку. К ране. К болезни. Забрать или очистить. Тогда станет лучше. Излечи. Кади мял пальцы, почёсывался и, за неимением других вариантов, решил пока просто сходить за булочками — завтракать-то тоже надо. И иногда в движении разумные мысли приходят быстрее. Владелец пекарни всегда был не прочь с ним поболтать, всегда улыбался, желая хорошего дня. Мог даже спросить, что его беспокоит, и у Кади выстроилось чёткое ощущение, что владелец — хороший человек. Он знал его настоящего — Кади, а не безликого киллера. Кади смотрел, как тот накладывает в пакет булочек, и в голове, словно колокол, стукнуло — вот он. У владельца больное сердце. Он может не пережить этот год. Взгляд не отрывался, а в голове колотило. И пока одна рука принимала пакетик с булочками, вторая потянулась к груди тучного мужчины. Кади тогда улыбнулся, похлопывая, якобы промахнулся мимо плеча, заставив себя произнести больше слов, чем обычно — поблагодарить за всё, лишь бы незаметно вывести жар из ладоней. И вылечить. Он не помнил, как добрался до дома, лишь медленно прислонился спиной к захлопнувшейся двери и сполз по ней на пол. Осознание случившегося порушило привычную логику, заставляя отказываться от того, что прежде так легко стыковалось. Но поражала вовсе не магия действа. Он — и лечить? Человек, привыкший лишь нажимать на курок, не представлял, какой жизнь может стать с даром. И по привычке, по почти автоматически выверенному механизму, он решил на нём пока не концентрироваться. Работа важнее — деньги нужны всегда. Но спустя какое-то время руки снова стали зудеть и ныть, в голове что-то звало и тянуло: иди. Лечи. Поначалу он лечил редко, кого найдёт. Но дар требовал всё больше, мешал жить и работать, заставляя волей-неволей задумываться о решении. И мысль, которую он отгонял поначалу, легла слишком уж хорошо: а ведь он мог бы помочь стольким людям. Тогда и родился Доктор Крис. И Кади уже не мог относиться к дару поверхностно. Дар ведь не фокус. Не цирковое представление. И уж точно не повод собирать вокруг себя толпы. Он быстро понял: одними ладонями не вытащишь пулю, не вправишь кость, не остановишь заражение. Если он будет просто «прикасаться», это вызовет слишком много вопросов. Чудеса плохо живут в грязных районах — ими быстро начинают интересоваться не те люди. Поэтому он начал учиться. Сначала — книги. Анатомия, первая помощь, хирургические основы. Потом — быстрые курсы. Сертификат о прохождении обучения он получил не ради бумаги — ему нужны были знания. Понимание, где заканчивается повреждение и начинается системный сбой. Где можно помочь даром, а где нужно просто зашить и отпустить. Он учился, как только вставал с постели. Между заказами. Между выстрелами. Смешно, но строение человеческого тела он изучал параллельно с тем, как всё точнее учился его разрушать. Способность исцеления не усиливалась, просто дар становился послушнее. Позволял чуть больше, если работать регулярно. Если не бояться. Один приём в трущобах давал ему примерно неделю тишины внутри. Дар, как напоминание в календаре, лепил расписание Дока. И всё равно Кади продолжал убивать. Что ещё он мог сделать? Лечение не приносило денег. Кади решил, что не будет брать плату — ему нужны люди, чтобы успокоить дар, и в трущобах их много. А вот тех, кто готов заплатить врачу — мало. Мир не становился чище от того, что он кому-то вправил кость, но чья-то жизнь могла стать чуточку легче. Он просто добавил к своей жизни ещё одну роль. Врач без имени и человек без лица чередовались, странным образом дополняя — открывая всё больше о районе, который стал родным. И о том, что в нём становится всё темнее. Что-то Кади мог разрешить сам. Где-то взять заказ на того, кто раздаёт детишкам пушки как конфеты. Где-то мимоходом после миссии подбить связного, слишком уж рьяно продвигающего травку. А врач мог лишь продолжать латать прорехи с всё усиливающимся ощущением, что он пытается вычерпать море. Район трущоб принял его — мальчишку, с шести лет живущего с фальшивыми документами, которые сделал ему собственный отец. Которого как будто никогда и не было, если им верить. Того, кто ходил в частную школу, но не смог заплатить за окончание обучения. Того, у кого внезапно не осталось ни дома, ни опоры. Мальчишку, которого подбили на убийство за деньги. Которого за это похвалили и дали больше заказов, уверяя, что он всё делает правильно. Что в его ситуации нет другого выбора. Мальчишку, которому казалось, что у него нет лица. Нет имени, нет присутствия. Тени трущоб укрывали его от пустоты, которой он оказался бы, выйдя на свет. Лишь Дар построил маленький шаткий мост между светом и тьмой — заставил открыть книги, пойти учиться, купить-таки диплом о среднем образовании. Купить квартиру в благополучном районе, чтобы хотя бы попробовать: может, есть другой путь? Но люди, которых он видел из окна — бегающие с собакой, торопящиеся куда-то с кофе навынос или гуляющие с коляской — вызывали лишь сухое раздражение. «Живут, как будто всё нормально». Шумные и суетливые. Счастливые. «Они не знают». Что от другого мира отделяет лишь тонкая грань. «Им и не надо». И Кади просто не может представить себя среди них. Но иногда он всё же выбирается на эту квартиру — чистую и светлую, где соседи тихие, а на улице аромат кофе и круассанов, смешивающийся с запахом краски утренних газет. Якобы проверить. Не зря же он её покупал. И иногда он всё же чувствует там спокойствие, если не смотрит в окно. Но пока — трущобы. Пока заказы, прицелы, грязные подсобки. Знакомая пекарня и булочки, без которых он уже не представляет утро. И тихое «удачи», на которое он всегда поднимает руку, превратившееся внезапно в ободряющее присутствие за спиной. Кади думает: «Я могу попробовать жить иначе». Но пока он не готов уходить от места, где впервые почувствовал ниточку связи.