Часть 3

      Рассветное солнце золотило Башню, и постепенно его лучи проникали во все уголки Нью-Йорка. С такой высоты раннее утро ощущалось даже уютно. Тони завис на несколько секунд у окна, пока кофеварка не просигналила о готовности.       Аромат хорошего кофе бодрил. Еще одна бессонная ночь в поиске решений для мутаций Питера, еще несколько открытий и достижений. Приготовив какао с маршмеллоу, Тони, весело насвистывая, направился в комнату ребенка. ПЯТНИЦА сообщила, что Питер не спал всю ночь и при этом не присоединился к нему в лаборатории. Это беспокоило.       Тихо постучав, Тони получил разрешение и вошел. Сердце, и как можно к такому привыкнуть, разом ушло в пятки. Вид ребенка, опасно свесившего ноги с окна, напрягал каждый раз как в первый. Не так-то просто себя убедить в невероятных суперсилах, ловкости, скорости и, мать ее, липкости, когда это все покоится в теле буквально младенца с оленьими глазками.       – Что-то случилось, малыш?       – Нет, – Питер не оборачивался, – с чего ты взял?       Тони же сразу услышал проблему – мокрый, гнусавый голос. Питер плакал. Поставив кружки на стол, Тони быстро подошел к Питеру и нежно сжал его плечо, слегка поворачивая к себе, но оставляя свободу. Теперь ему стали видны и красный нос, и дорожки слез… и глаза. Неподвижный взгляд, устремленный прямо на солнце. Аномально расширенные зрачки, отражающие свет. Крепко стиснутые челюсти.       – О господи, Пит! Что же ты творишь!       Тони действовал быстрее, чем пришло полное осознание. Он с трудом отцепил сжатые до побелевших костяшек руки ребенка от подоконника и рухнул вместе с ним на ковер. Питер уткнулся ему в плечо, зарыдал, затрясся. Руки сжались сильнее, и Тони столь же крепко обхватил в ответ, целуя макушку и шепча ласковые слова. Видит бог, этот парень не успокоится, пока у них с Пеппер не останется ни единого цветного волоса.       Какую же боль он испытывал своими новыми глазами?       – ПЯТНИЦА, блэкаут. И буди Брюса срочно, – Питер попытался что-то протестующе мяукнуть, но Тони шикнул, – передай, что ребенок чуть не выжег себе сетчатку.       Комната тут же погрузилась во мрак. Питер обмяк, все еще дрожа в его руках. Тони осторожно отстранил и взял его лицо в ладони. Ночное зрение ЭДИТ позволяло разглядеть болезненно опухшие глаза. Полопавшиеся капилляры покрыли белки сеточкой, из прокушенной губы текла кровь.       – Что же ты наделал, Пит? Зачем смотрел? Ты же не меньше моего знаешь, какие будут последствия. – От боли и непонимания у Тони щемило сердце.       Мальчик вырвался из ладоней и снова уткнулся в плечо. Что-то тихо пробурчал.       – Повтори еще раз, малыш, и внятно.       – Я просто хотел запомнить.       – Что именно? Боль от невероятных ожогов, горящие глаза, может быть?       – Солнце, мистер Старк. Я хотел запомнить, каково это — видеть солнце.       Слова Питера ударили под дых сильнее, чем любой из ударов Таноса. Вся гениальность Тони, все его миллиарды, все могущество Башни Старка в эту секунду показались ему абсолютно бесполезными. Его ребенок сидел на подоконнике и сознательно причинял себе страшную боль просто потому, что прощался со своей человеческой жизнью. Оказалось, они с Брюсом со своей сухой наукой упустили самое главное — то, как сильно Питеру страшно терять привычный мир. За весельем и шутками Тони совсем упустил все признаки стресса и кидал лишь парочку успокаивающих слов. А ведь Питер совсем недавно говорил, как ему страшно перестать быть человеком.       Тони сглотнул вставший в горле ком. Злость от непонимания мгновенно испарилась, оставив после себя только глухую, щемящую нежность. Он крепче прижал Питера к себе, утыкаясь носом в растрепанные, пахнущие лавандовым шампунем кудри.       – Дурак я, карапуз, – выдохнул Тони, и его собственный голос предательски дрогнул. – Какой же я глупый… Но почему ты молчал? Почему не сказал, что тебе страшно?       – Разве это что-то изменит? Какой смысл плакать и жаловаться, если мутации неизбежны? Ты не сможешь их отменить, а я и так давно перестал быть человеком.       – Нет, это многое изменит! Ты прав, я не смогу вернуть тебе скелет, зрение, зубы, но могу помочь и облегчить этот переход. И я виноват, что ничего не замечал. Мне казалось, ты так легко проходишь через это, и стоило быть внимательнее. А человеком ты быть не перестал, малыш. Ты родился и вырос им, ты впитал все лучшие качества в мире. Ты ведь не считаешь, что Брюси не человек, м?       – Н-нет, не считаю, но…       – Никаких но, юноша! – голос Тони принял шутливую серьезность, – ты самый человечный человек из всех, кого я знаю, и сейчас мы пойдем к третьему в этом списке.       Тони надел ЭДИТ на Питера, настроив ее на максимальное затемнение, и помог ребенку подняться.       – Ну-ка, стой смирно, – он спустил рукав рубашки и осторожно вытер слезы с лица, затем растрепал волосы и поцеловал в лоб, – мы со всем справимся, малыш. Обещаю.       Кружки с напитками давно остыли, забытые на столе.

***

      Встревоженный Брюс мерил шагами темную лабораторию и тут же вскинулся, заслышав шаги.       – Тони, почему так долго!..       – Тише, зеленый человечек, надо было немного прийти в себя.       – Тоунс, – Беннер тяжело вздохнул, но не стал больше медлить, – Питер, быстро на кушетку. Мне придется снять очки и повысить яркость, чтобы закапать твои глаза. Пожалуйста, не дергайся.       Ребенок покорно выполнил указания, все еще подрагивая, и Тони предложил единственное утешение, которое мог сейчас, – крепко сжал его ладонь в своих. Брюс, словно волшебник, уже достал лекарства и материалы (Тони сделал пометку забить все лаборатории и медотсеки необходимыми теперь Питеру материалами).       – Первым будет обезболивающий анестетик, его силы должно хватить для тебя, и буквально через тридцать секунд боль отступит, но лишь временно.       Тони видел, как тяжело Питеру держать глаза открытыми даже при слабом свете, и корил себя за беспомощность и невозможность забрать себе хотя бы часть боли. Если бы он только был внимательнее. Капли подействовали мгновенно, лицо Пита расслабилось, он выдохнул и обмяк на кушетке.       – Господи, я как будто и забыл, каково это – не чувствовать боль.       – Вот что бывает, когда долго смотришь на солнце. ПЯТНИЦА мне все рассказала, и я очень сочувствую тебе и бесконечно прошу прощения за собственную оплошность, но это был очень глупый поступок, Питер.       Мальчик густо покраснел:       – Я понимаю.       – Это славно, и мы с Тони впредь будем внимательнее.       Беннер на несколько секунд отвлекся, ища что-то в ящиках.       – Вот, сейчас я положу тебе под глаза специальные охлаждающие патчи. Они снимут отек и боль. А сейчас введу гель, и с обезболивающим ты ничего не должен почувствовать. Пока гель впитывается, мы с Тони подумаем, как безболезненно осмотреть твои глаза. Все понятно?       – Да, сэр.       – Приляг пока, только не засыпай, мы сходим за кофе и вернемся. – Тони оставил еще один быстрый поцелуй на лбу Питера и помог ему прилечь.       Двери медотсека тихо закрылись за их спинами. Тони проигнорировал желание приложиться лбом к чему-нибудь холодному и направился к лифту в пентхаус.       – Гель защитит роговицу на пару часов, – тихо сказал Брюс, наливая кофе. – Но, Тони, мне нужно провести оптическую томографию сетчатки. Нужно понять масштаб ожога. Проблема в том, что наш томограф выдает мощный пучок видимого света. Если я включу его, этот свет отразится от тапетума Питера и уничтожит остатки регенерации. Нам нужно заглянуть в глаз в абсолютной темноте.       Тони замер с кружкой у губ. В абсолютной темноте… Невидимый свет. Физика спектров.       – Длина волны, – резко произнес Старк. – Брюс, инфракрасный спектр! Его рецепторы Питера не зафиксируют, для него это будет полная тьма. А прибор считает данные.       – Отличная идея, но медицинский оптический томограф не воспринимает ИК-излучение, Тони, – Брюс растерянно развел руками. – Там стоит физический фильтр, отсекающий этот диапазон, да и диод там обычный, белый. Это программно не перепрошить.       – Программно – нет. Руками – да, – Тони поставил кофе обратно на столик, и в его глазах наконец-то блеснул знакомый азарт. – В мастерской точно есть плата ИК-сенсора от Марка-85. И пара лазерных диодов на восемьсот пятьдесят нанометров. Брюси, кати томограф в свою лабораторию. Я догоню.       Через несколько минут Тони уже сидел на корточках перед передвижной стойкой с медицинским томографом. На полу валялся раскрученный корпус прибора. Старк действовал с хирургической точностью: ловким движением выщелкнул заводскую оптическую матрицу, безжалостно перекусил пару проводков кусачками, которые ПЯТНИЦА принесла вместе с деталями Железного Человека, и впаял на место штатной линзы ИК-светодиод.       – Так, – Тони защелкнул на место новую плату от боевого шлема, заменяя «слепой» сенсор томографа на датчик военного уровня. – ПЯТНИЦА, синхронизируй софт медотсека с драйверами Марка. Нам нужно, чтобы медицинский экран понял картинку с боевой матрицы.       – Синхронизация завершена, Босс. Сканер готов к работе в режиме глубокого ИК-диапазона, — отозвалась ИИ.       Тони поднялся, вытирая испачканные в технической смазке пальцы о салфетку, и победно посмотрел на Беннера.       – Ну вот, теперь у нас есть единственный в мире томограф, который может сканировать сетчатку в режиме стелс. Поднимайся, Пити, будем смотреть, что у тебя с глазками.       Свет максимально приглушили – осталось только свечение экрана прибора и слабое, призрачное свечение глаз Питера. В глубокой темноте лаборатории его аномально расширенные зрачки больше не казались просто черными — они ловили свет от монитора и отражали его золотисто-зеленым глянцем.       – Готов, приятель? – Тони мягко опустил руку на плечо мальчика, чувствуя, как тот слегка подрагивает. – Обещаю, больно не будет. Для тебя этот прибор сейчас словно выключен.       Питер судорожно сглотнул, кивнул и послушно устроил подбородок на подставке томографа, уставившись в абсолютно темный, как ему казалось, объектив. Прибор издал тихий писк, и через несколько секунд Тони дал сигнал, что можно отстраниться.       Брюс вывел на главный экран трехмерную ИК-карту глазного дна Питера и тяжело вздохнул, поправляя очки. Он быстро защелкал по клавиатуре, увеличивая отдельные слои тканей.       – Ну что там, Брюси? Не томи, – Тони скрестил руки на груди. Его взгляд метался между показаниями датчиков и замершим на кушетке ребенком.       – Худшие опасения подтвердились, – тихо произнес Беннер, указывая на мерцающий график. – Смотри сюда, Тони. Это двойной термический ожог макулы и сетчатки. Солнечный свет беспрепятственно прошел сквозь рецепторы, ударился о зеркальный тапетум на дне глаза и срикошетил обратно. Ткани буквально зажало между двух огней. Капилляры лопнули от колоссального перенапряжения.       Питер на кушетке едва заметно сжался, внимательно ловя каждое слово.       – Но твоя регенерация уже изолирует повреждения, Пит, – поспешно добавил Брюс, заметив страх мальчика. – Паучий метаболизм работает на полную мощность. Если мы обеспечим глазам абсолютный покой и полную темноту, отек сойдет за сорок восемь часов. Но проблема не только в солнце, Тони. Посмотри на цилиарное тело.       Беннер увеличил область вокруг хрусталика. На ИК-снимке мышцы, которые у обычных людей сжимают и растягивают хрусталик для наведения резкости, выглядели истонченными и почти прозрачными.       – Они стремительно атрофируются, – констатировал Брюс. – Хрусталик Питера теряет эластичность и застывает. Он превращается в фиксированную, жесткую линзу.       Доктор повернулся к мальчику, стараясь говорить как можно мягче:       – Пит, твои глаза физически больше не способны менять фокусное расстояние. Человеческое зрение уходит, это финальная стадия мутации оптики. Твой мозг теперь перестраивается на считывание поляризованного света, контрастных теней и векторов движения. Ты больше не сможешь сам сфокусироваться на плоском тексте в учебнике или на экране телефона.       В лаборатории повисла тяжелая, звенящая тишина. Было слышно только мерное гудение работающих приборов. Питер медленно опустил голову, пряча лицо. В полумраке его огромные светящиеся зрачки блуждали по полу, выискивая хоть какую-то опору.       – Значит… я всё-таки ослепну? – его голос прозвучал пугающе тихо и надломленно.       – Не совсем, твой глаз все равно остается частично человеческим, и зрение станет не совсем паучьим – возможно, – в голосе Беннера волнение окончательно уступило место жесткой, упрямой уверенности доктора. – Он будет игнорировать неподвижные объекты, вероятно, изменится цветовосприятие на сильную контрастность.       – А как же Человек-Паук?! Я теперь даже за стену здания зацепиться не смогу? Как мне!...       – Так, стоп, отставить панику, – Тони присел перед ребенком на корточки и повернул его лицо к себе, – мы с тобой и Брюси типа суперкрутые гении, а я к тому же миллиардер. Мы что-нибудь придумаем. Для учебы, работы и жизни — специальные очки или линзы, в бою и так все движется, но патрули придется отложить, пока натренеруешься, а для зданий у тебя есть эхолокация, забыл? Нам невероятно повезло, что твои глаза частично остаются человеческими, малыш. Давай теперь работать с тем, что есть.       Питер шмыгнул носом и медленно кивнул, соглашаясь.       – Ладно, – Брюс мягко улыбнулся и поднялся со своего стула, потянувшись к шкафу с медикаментами. – Первым делом мы дадим твоей сетчатке заживить ожоги. Твой метаболизм справится за пару дней, но только при одном условии: абсолютная, стопроцентная темнота. Никаких экранов и никаких попыток «проверить, как там зрение», Пит.       Беннер достал плотный рулон эластичного медицинского бинта угольно-черного цвета, не пропускающего ни единого кванта света, и специальную восстанавливающую мазь.       – Закрывай глаза, парень, – тихо скомандовал Брюс, аккуратно снимая с лица Питера ЭДИТ и передавая её Тони.       Мальчик послушно прикрыл веки. Когда прохладный регенерирующий гель коснулся обожженной кожи и воспаленных белков, Питер блаженно выдохнул – остатки сверлящей боли в глубине глазниц окончательно растворились. Брюс действовал быстро и профессионально: несколько уверенных витков черного бинта вокруг головы, фиксация – и Питер оказался отрезан от внешнего визуального мира.       – Как ощущения, приятель? – Старк аккуратно взял его за руку, помогая подняться с кушетки.       – Нормально. Ничего не болит, только спать хочется.       – Вот и отлично. Ты всю ночь не спал, так что марш в кровать, – Тони закинул руку Питера себе на плечо, бережно придерживая его за пояс. – Ближайшие двое суток ты официально объявляешься ленивым сурком. Спи, ешь, а когда вылечишься – у меня для тебя будет готов первый прототип.       Они медленно вышли из лаборатории. Питер шел уверенно, полностью доверяя шагам Тони и полагаясь на эхолокацию. Когда Старк уложил его в постель и накрыл тяжелым одеялом, мальчик уже засыпал на ходу.       – Спасибо, папа… — пробормотал он, окончательно проваливаясь в сон, где больше не было боли и выжигающего солнца.       Сердце Тони пропустило удар. Питер, едва-едва отходящий от «мистер Старк», назвал его папой. Сморгнув скупую слезу, он поцеловал макушку ребенка и вышел, прихватив забытые раньше кружки.

***

      Он собирался позавтракать и вновь вернуться в мастерскую, за что Пеппер его убьет. Но она поймет.       Однако, несмотря на раннее утро, кухня уже была полна – Пеппер и половина Мстителей как минимум лениво варили себе кофе и готовили завтрак. Старк подскочил к невесте, крепко обнял, выдыхая накопившийся стресс.       – Доброе утро, милый. Как Питер? ПЯТНИЦА сказала, он не спал и что-то у вас произошло. Подростковый бунт? – самая прекрасная женщина в мире нежно улыбнулась своей самой прекрасной улыбкой, которую ему придется стереть.       Тони отстранился и взял себе небольшой перерыв, пока варится кофе – может, в третий раз он уже попадет в его организм.       – Есть две новости. Первая: Мэй сотрет меня в порошок, и ты станешь вдовой раньше, чем женой, а вторая еще печальнее – Питер почти ослеп из-за мутаций, а сегодня заработал еще и ожог глаз от солнца.       На кухне повисла мертвая, оглушающая тишина. Шум кипящего кофейника вдруг показался слишком громким. Пеппер так и застыла с занесенным над тарелкой ножом, лицо побледнело.       – Что значит – почти ослеп, Тони? – тихо спросила она, и в её голосе звучал страх пополам с паникой. – Какой ожог?       Брюс, вошедший следом, устало опустился на свободный стул и положил перед собой медицинский планшет с ИК-картами. Клинт, до этого лениво нарезавший ветчину, замер. Наташа медленно опустила чашку с чаем на стол, её шпионский, сканирующий взгляд мгновенно сфокусировался на Старке.       – Пит сидел на подоконнике и смотрел на рассвет, – глухо объяснил Брюс, потирая переносицу. – Из-за мутации у него за сетчаткой сформировался тапетум – зеркальный слой, как у ночных хищников. Светочувствительность взлетела в сотни раз, а человеческая радужка атрофируется и больше не может сужать зрачок, чтобы защитить глаз от солнца. Свет вошел, отразился от зеркала и ударил по рецепторам изнутри второй раз. Двойной термический ожог.       – О господи… – Пеппер прижала ладонь к губам, её глаза заблестели от подступающих слез. – Ему же было дико больно. Почему он не ушел от окна? Зачем он это сделал?!       – Он хотел запомнить, как выглядит солнце, Пепп, – тихо, почти беззвучно произнес Тони, глядя в свою пустую кружку. В горле снова встал чертов ком. – Он понял, что человеческое фокусное расстояние уходит. Цилиарные мышцы отмирают, хрусталик твердеет и превращается в жесткую паучью линзу. Мир на свету для него теперь – сплошное размытое пятно. Его мозг перестроился и теперь просто игнорирует неподвижные объекты. То есть если предмет замер, для Питера его больше нет. Он видит только то, что движется. Он знал, что теряет зрение, испугался и решил напоследок попрощаться с рассветом.       Пеппер судорожно выдохнула, на секунду закрыв глаза. Вся её собранность рухнула перед простой материнской болью за напуганного ребенка. Она резко поднялась, подошла к Тони со спины и крепко обняла его за плечи, утыкаясь лбом в его затылок.       – Я сама позвоню Мэй, – глухо сказала она.       Старк только слабо кивнул. Мысли о Мэй Паркер до сих пор вызывали у него внутреннюю дрожь. Мэй доверила им своего единственного племянника, а Тони не уследил, как ребенок погружался в отчаяние под гнетом резких изменений.       – Так, стоп, – Клинт Бартон нахмурился, переводя взгляд с Тони на Брюса. – Погодите. Если парень видит только то, что движется… Как он вообще собирается жить? И как быть с Человеком-Пауком? На патрулях преступники бегают, машины ездят – ладно, тут он их засечет. Но крыши домов? Стены? Они же, мать их, статичны! За что он будет цепляться паутиной, если здания для него просто исчезнут?       – Эхолокация, – коротко отозвалась Наташа Романофф. Она не паниковала, её разум уже выстраивал тактическую карту. – Тони же говорил, у парня развился сонар. Для боя на ближней дистанции отсутствие статики – это даже плюс, его не будут отвлекать лишние детали. Он станет идеальным ночным охотником. Но ему нужна визуальная опора. Тони, ты ведь можешь переписать интерфейс его маски?       – Именно этим я и собираюсь заняться ближайшие сорок восемь часов, – Тони наконец отстранился от Пеппер. – Брюс запечатал его глаза черной повязкой на двое суток. Ему нужен абсолютный покой, чтобы регенерация затянула ожоги сетчатки. За это время я переверну вверх дном всю оптическую физику. 48 часов — это просто вагон времени.       Тони обвел взглядом команду, и его голос окреп:       – Патрули придется отложить, пока он не научится ориентироваться по новым приборам, но Человека-Паука хоронить рано. Я не позволю ему остаться в темноте.       – Нужны будут тесты по калибровке динамических прицелов для линз – зови, – Клинт серьезно кивнул, возвращаясь к своему завтраку.       – Я помогу ему с тренировками вслепую на слух, – добавила Наташа, едва заметно улыбнувшись. – Парень справится, Тони. У него лучшие учителя.       Пеппер мягко коснулась щеки Тони, заставляя его посмотреть на себя:       – А теперь выпей кофе и поешь. И иди в свою мастерскую. Спасай нашего сына.

***

      Вечером, когда Пеппер пыталась уговорить его поспать и восполнить силы, изможденный Тони прошептал ей:       – Он назвал меня папой, Пеп. Не до сна сейчас.       – О, Тони.       Она всегда понимала его с полуслова. Все его невысказанные чувства – вины, паники, щемящей любви и страха подвести. Понимала и разделяла.