Ночной зверь

Глава 2 Кофейня называлась «Ночной зверь». Пувин заподозрил неладное ещё при входе — слишком очевидно, слишком в лоб для того, кто умел так искусно скрываться. Но внутри оказалось тихо, приглушенно и уютно: низкие диваны, теплый желтый свет, ни одного навязчивого посетителя. Хозяин, пожилой мужчина за стойкой, лишь мельком глянул на вошедшего Пувина и кивнул куда-то вглубь зала. Понд уже был там. Сидел в дальнем углу, спиной к стене, лицом ко входу — инстинкт хищника, просчитывающего пути отступления. Увидев Пувина, он чуть заметно расслабил плечи, но его взгляд продолжал сканировать, изучать, вбирать в себя каждую деталь. Он поднялся, когда Пувин подошел. Это было неожиданно — церемонно, старомодно, почти торжественно. — Спасибо, что пришел, — сказал Понд. Просто. Без нажима. И сел обратно. Пувин опустился напротив, чувствуя себя несколько нервно. Он положил руки на стол, убрал, положил снова, взялся за чашку с кофе, принюхался. — Кофе здесь лучше, чем в бизнес-центре, — выдавил он первое, что пришло в голову. — Я поэтому и выбрал это место, — Понд едва заметно усмехнулся. — Не только ради названия. Они замолчали. Тишина повисла между ними, густая, как ноябрьский туман. Пувин смотрел в свою чашку и краем глаза ловил каждое движение Понда: как тот держит ложку, как поправляет манжет рубашки, как медленно вдыхает, будто пробует воздух на вкус. Пахло сосной и чем-то теплым, живым. И ещё — напряжением. Острым, почти осязаемым. «Уши» у обоих были навострены. Мысленно, конечно. Пувин чувствовал, как внутри него кошачья часть прижала уши к голове, готовясь то ли к бегству, то ли к атаке. Но при этом не сводила глаз с собеседника. — Ты всегда так напряжен? — спросил Понд, глядя прямо в глаза. — Всегда, — честно ответил Пувин. — Это не обижайся. Я просто со всеми так. — Я не обижаюсь. — Понд чуть склонил голову, и в этом жесте вдруг проступило что-то звериное, неуловимое. — Я сам такой же. Просто привык это скрывать лучше. Пувин не сдержал короткого смешка. — Ты директор компании. Тебе по должности положено скрывать все, что нельзя объяснить цифрами. — А тебе, значит, положено быть черным котом в парке? — Это не должность. Это образ жизни. Понд снова усмехнулся, и на этот раз усмешка была теплее. Напряжение не исчезло, но стало другим — из глухой обороны превратилось в живое, трепетное любопытство. Как тогда, в ночном парке. — Я никогда раньше не встречал других оборотней, — произнёс Понд спустя минуту молчания. — Знал, что мы существуем. Мои родители рассказывали, бабушка с дедушкой. У нас в роду эта черта передавалась поколениями, сколько себя помню. Но за пределами семьи… — он сделал паузу, подбирая слова. — Я думал, мы либо все вымерли, либо стали настолько искусно прятаться, что уже никогда не пересечемся. Он поднял взгляд на Пувина. В темноте его зрачки чуть расширились — или это игра света? — А потом я увидел тебя. Кота. В три часа ночи, сидящего на лавке и наблюдающего за луной так, как не смотрит ни одно обычное животное. Я… растерялся. Это смешно, наверное. Я управляю сотнями людей, но в тот момент забыл, как дышать. — Поэтому ты убежал? — спросил Пувин тихо. — Поэтому, — кивнул Понд. — И жалел об этом каждую ночь. Думал: вернусь, найду, поговорю. Но ты исчез. А потом появился в лифте, и я снова забыл, как дышать. И уже не хотел упускать второй шанс. Пувин смотрел в свою чашку. Кофе остыл, но он все равно сделал глоток, чтобы чем-то занять руки. — У меня все иначе, — начал он. — В роду никого не было. Я обычный человек, вернее, считал себя обычным, до пятнадцати лет. А потом в одно утро проснулся с ушами и хвостом и чуть не сошел с ума. Он помолчал. Понд не перебивал, только слушал — внимательно, не дыша. — Я заперся в комнате на три дня. Думал, это какая-то болезнь, мутация, проклятие. Маме сказал, что подхватил вирус. Она приносила мне еду под дверь. А я сидел и смотрел на эти дурацкие уши в зеркале и не понимал, что делать. — А потом? — голос Понда был мягче, чем обычно. — Потом я случайно чихнул — и превратился в кота. — Пувин невесело улыбнулся. — Вот тут я испугался по-настоящему. Думал, что больше никогда не смогу стать человеком. Просидел в шкуре часа три, наверное, пока от страха снова не чихнул — и не вернулся обратно. Он перевел дыхание. Воспоминания все ещё отдавали чем-то липким, тревожным, хотя с тех пор прошло почти десять лет. — А потом я понял, что это… не так уж плохо. — Пувин поднял глаза на Понда. — В кошачьей форме мир перестает быть громким. Люди не ждут от тебя слов и решений, не смотрят оценивающе. Ты просто кот. Можешь сидеть на подоконнике, смотреть на улицу, чувствовать солнце на шерсти — и тебя никто не дергает. Это… спасение, наверное. Способ выключить шум в голове. Понд молчал долго. Его пальцы неподвижно лежали на столе, но Пувин заметил, как дрогнул край рукава — там, где под тканью, наверное, скрывалось запястье с бешенно бьющимся пульсом. — Я никогда не думал об этом так, — сказал Понд наконец. — Для меня рысь — это сила. Быстрота, мощь, способность защитить. Я перекидываюсь, когда нужно принять трудное решение или когда чувствую угрозу. Но чтобы просто… отдохнуть? — Он покачал головой, — Я даже не пробовал. — Ты пробовал просто лежать на траве и смотреть на облака? — спросил Пувин. — Нет. — В кошачьей форме? — Тем более нет. — Тогда откуда тебе знать, зачем тебе это нужно? Понд посмотрел на него долгим, немигающим взглядом. В желтоватом свете ламп его глаза казались почти янтарными. — Ты странный, — сказал он. — Ты не похож ни на кого, кого я встречал. — Ты тоже, — ответил Пувин. — Но ты хотя бы умеешь выбирать кофейни. Понд улыбнулся — на этот раз открыто, без тени напряжения. И Пувин вдруг поймал себя на мысли, что этот разговор, такой неловкий, такой рваный и неуклюжий, на самом деле — самое живое общение за последние несколько лет. Кошачья часть внутри него перестала жаться к земле. Уши медленно поднялись, ловя каждое слово, каждое движение воздуха между ними. — Можно задать вопрос? — спросил Понд. — Да. — Когда ты в человеческой форме, твои уши и хвост… они всегда с тобой? Ты их прячешь или контролируешь? Пувин почувствовал, как внутри что-то екнуло. Ладони взмыли вверх, накрывая голову, пряча кошачьи уши, что предательски показались сейчас. — Я умею их скрывать, — ответил он тихо. — Я научился их контролировать только года два спустя после пробуждения. Это требует усилий, первые годы я врос в шапки и кепки, чтобы никто их не заметил. Но сейчас я могу их контролировать, чтобы не вылезли в неподходящий момент. А когда устаю — позволяю себе выпустить. Дома. Или в безлюдных местах. — Он запнулся. — Или в лифтах, если я уверен, что никто не войдет. — Я вошел. — Да. Ты вошел. Понд опустил глаза. — Я не заметил твоих ушей тогда. Но запах… твой запах я запомнил сразу. Пувин почувствовал, как к лицу прилила кровь. Он сделал ещё один глоток остывшего кофе, чтобы скрыть смущение. — У меня тоже, — пробормотал он в чашку. — Запах. Твой. Сосна и… не знаю. Свобода. Понд поднял на него взгляд. В темноте его глаз что-то дрогнуло, потеплело. — Свобода, — повторил он. — Мне никто раньше не говорил, что от меня так пахнет. — Может, никто раньше не нюхал? Понд моргнул. А затем коротко, хрипловато рассмеялся — будто неожиданно для самого себя. — Может, и так. Тишина между ними перестала Быть напряженной. Она стала другой — наполненной, уютной, почти домашней. — На самом деле, — сказал Понд, помешивая уже, наверное, третью ложку сахара в своей чашке, — я пригласил тебя не только чтобы поговорить о прошлом. Пувин насторожился, но не так, как в начале. Спокойно. — Я хочу предложить дружбу, — продолжил Понд. — Не знаю, как это работает у других оборотней, но я… мне кажется, мы могли бы попробовать. — Он посмотрел на Пувина в упор. — Ты первый, кто видит во мне не директора, не наследника состояния, не «этого кхуна Наравита из высотки». Ты видишь рысь. И не боишься. И не пытаешься использовать. Я… ценю это. Пувин молчал. Внутри него кошачья сущность замерла, прислушиваясь. Любопытство, осторожность, желание убежать и желание остаться — все перемешалось в тугой, пульсирующий комок. — Я не умею дружить, — сказал он честно. — Я слишком люблю одиночество. — Я тоже, — ответил Понд. — Но иногда даже одиночество становится… слишком. Пувин поднял глаза. Встретился взглядом с этим большим, сильным, невероятно одиноким хищником, который всю жизнь нес свое бремя в одиночку и только сейчас, кажется, позволил себе выдохнуть. — Хорошо, — сказал он тихо. — Давай попробуем. И впервые за вечер позволил себе улыбнуться. На улице уже совсем стемнело. Кофейня «Ночной зверь» готовилась к закрытию, и хозяин поглядывал на них с мягкой, понимающей усмешкой. — Проводить тебя? — спросил Понд, когда они вышли на крыльцо. — Не надо, — покачал головой Пувин. — Я сегодня… хочу пройтись. Он помолчал, а затем, сам не зная, зачем, добавил: — Тот парк. За рекой. Я часто там гуляю. Понд замер. В его глазах мелькнуло что-то теплое, почти благодарное. — Я запомню. — сказал он. И они разошлись в разные стороны — две кошки, впервые встретившие родную душу в мире, полном чужих людей.