Душной, летней ночью...

      Нойз в ужасе отшатывается от Пеппино, хватаясь за рот, в котором сейчас столь тошнотворный привкус металла – кажется, Пеппино слегка перестарался с "не сдерживайся", и он сам это понял, когда тот разжал и опустил кулак. Пострадавший убирает руку ото рта. На белоснежной перчатке осталось огромное красное пятно и тянущиеся от него ниточки крови. Теодор судорожно оглядывается – он точно знает, что после удара он слышал, будто что-то упало. После удара он чувствовал, будто лишился чего-то. Большим пальцем он проверяет рот. Не ошибся. Итальяшка выбил ему зуб. В летних сумерках его не найдёшь нигде, и остаётся ждать до утра, чтобы стало хоть что-то видно. Спагетти нехотя, но виновато отводит взгляд, сглотнув слюну, будто делая вид, что ему действительно не всё равно. Он смотрит на свой кулак, весь в ссадинах. Хорошая, ведь, драка была.       – Ёб твою мать, Пепп… Какого хрена? Я ж не это имел ввиду под "не сдерживайся"! – обиженно промолвил Тео, всё ещё старательно ища свой зуб на асфальте, держа руку у рта, уже заранее похоронив свою белую перчатку.       Драка была хорошей, да. Оба встречаются взглядом и на секунду задумываются, стоит ли им вообще продолжать. Нойз не хочет остаться беззубым, а Пеппино хочет выместить всю свою злость на бедном парне. Однако, он его всё же уважает, потому делать этого не станет. Ну, до тех пор, пока он не выкинет что-нибудь подлое. Тогда уже можно и до смерти забить Теодора. И с маниакальной улыбкой на лице обрадоваться мёртвому телу злейшего врага.       На улице стоит духота. Воздух такой тёплый, что едва можно понять, дышишь ты или уже давно задохнулся. Во рту пересохло. Денег на воду никто не взял, да и зачем – магазины уже как второй час закрыты. Это только они двое как идиоты гуляют по пустым улицам, и единственное, что можно услышать, так это сверчков и пролетающих над ухом комаров. Ну, может быть ещё то, как итальянец шмыгает разбитым в фарш носом. Ему-то ещё хуже – ноздри забиты запёкшейся кровью, дышать приходится ртом. Глаза его полуприкрыты и слегка опухшие. Взгляд небесно-голубых глаз возносится к сизому небу – сияют редкие звёзды во главе с луной. Тёмное, насыщенное, синее покрывало ночи, на котором ни единого чёрного облака. Луна похожа на тонкую, желтоватую ниточку, так ярко светящаяся в душной, летней тьме. Новыми звёздами стали уличные фонари, сверкающие вдоль улиц. Вокруг них летают различные насекомые. Столь прекрасную атмосферу рушит бубнёж Тео, жалующийся на выбитый зуб и отвратительный вкус кислой крови, от которого лицо кривится в гримасе отвращения. Спагетти вздыхает, стараясь не обращать на это внимания, пока сам хрипит от ноющей боли и сплёвывает попавшую в рот кровь. Поправляет поварской колпак, расправляет местами порванный фартук, пытаясь не заплакать от того, как долго ему придётся это всё стирать и зашивать.       Очередная ночь будет проведена вот так, на таком странном "свидании", на котором они снова подерутся просто так. Ради веселья. Прошлые синяки ещё не исчезли, предыдущие пятна крови до сих пор не отстирались. Но появляются новые синяки, новые пятна на одежде. Им обоим жалко себя, но они ничего не могут с собой поделать. Им, почему-то, весело. Да, больно, но чёрт возьми весело. Ни Нойз, ни Пеппино не могут сдержать улыбки, когда на асфальт попадёт ещё пара капель алой, противной жидкости. Голова слегка кружится, зрение мутнеет. Наверное, от любви. Ничего иного. Светлое, окрыляющее чувство, из-за которого они раз за разом проливают свою кровь и потом радостно смеются, будто ничего не было.       – Эй, Тео, посмотри на меня. – слышен мужской, глубокий, но отчего-то визжащий, паникующий и странный голос. Итальяшка кладёт руку на подбородок парня и поворачивает его голову к себе, видимо, желая рассмотреть нанесённые раны. Нойз не сопротивляется, смысла нет. Либо ударят ещё раз, либо совсем убьют. Он чувствует, что глаз сильно опух, и смотреть куда-либо становится больно. Но раз Пеппино просит – значит стоит потерпеть. – Уф... Сильно я тебе врезал, да? – с каким-то незнакомым им обоим сочувствием спросил мужчина.       – Ой, да ладно тебе, боже, всего лишь пара синяков... – отвечает паренёк, не желая отводить взгляда от того, кто его ударил. – Ты о них так беспокоишься что-ли? Тебе вроде всегда плевать было на меня и моё состояние, толстяк.       – Заткнись и дай посмотреть. Вот уж не думал, что ты считаешь меня таким мудаком... – прошипел итальяшка, сжав подбородок Нойза сильней. Он хмурит брови и прищуривает глаза, смотря на весь урон. Покрасневший, опухший глаз с огромным, фиолетовым и местами желтоватым фингалом под ним. Полностью окровавленный рот, в котором отсутствует зуб. Спагетти вздыхает, чувствуя ком в горле и какую-то жалость. Он отпускает Теодора, вздохнув снова.       – Ты бы на себя лучше посмотрел. У тебя всё лицо в крови, и нос какой-то фиолетовый и опухший. Не знал, что я могу сделать подобное с тобой. – Тео взглянул на итальянца и, кажется, ужаснулся его виду. Из-под поварского колпака видна тонкая ниточка запёкшейся крови. Глаза измученные какие-то, и без жалости на это не посмотришь. Нос, как было уже сказано, опухший и почти фиолетовый. Из него водопадом текла кровь минут десять назад, окрасив почти всё лицо тёмным, красным цветом. Чёрные, растрёпанные волосы слиплись и стали ещё темней. Темнее глубокой ночи. Ночи, в которой нет ни звёзд, ни луны. Лишь затянутое тучами небо.       Под светом фонаря, они, оба избитые и в крови, спустя секунду или две молчания, нежно обнимутся и прошепчут друг другу столь долгожданное и такое неловкое "прости".       "Прости меня, Тео. Я перестарался."       "Прости меня, толстяк. Я, видимо, тоже перестарался."