бусинка

— Он сказал, что я выгляжу как шлюха, — Чонгук ближе прислоняется к мягкой груди старшего омеги, елозя на его крепких мясистых бедрах, совсем не беспокоясь о том, как он сейчас выглядит: по красным щекам стекают соленые слезы обиды, тушь некрасиво размазалась под глазами, а волосы сбились в несуразную кучу. Но перед ним его прекрасный хён, который любит его любым, и Чонгук знает, безумно дорожит этим. Чонгук верит своему омеге, верит, что все его слова до единого — правда. Но неосознанно вновь начинает загоняться, не в силах унять слезы, выступившие в ответ от такой откровенной агрессии от альфы в свою сторону. В этом их главное отличие со старшим: у Чонгука проблемы с чувствительностью, он начинает неосознанно плакать, когда организм чувствует себя в опасности, а у Тэхена с агрессией, его поглощает неконтролируемая злость. Омеги такие разные и вместе, потому что они служат друг для друга успокоением — то, что люди так ищут всю жизнь. Тэхен грузно выдыхает, вспоминая морду очередного ушлепка-альфы, который строил из себя невесть что, пытаясь ухаживать за его бусинкой. Но после тот увидел Чонгука на улице, за границами их общего универа, в топике, обтягивающем небольшую аккуратную грудь и, брызжа слюной, начал что-то там доказывать и рассказывать о народных устоях. Многим, в общем-то, плевать на такое, но около половины альф до сих пор считают, что омега — прислуга, которая должна ходить в балахонах, готовить еду и не отсвечивать. Чонгук когда-то тоже так думал из-за своей консервативной семьи, агрессивно реагировавшей на макияж и короткую одежду. Но потом появился Тэхен, рядом с которым Чонгук распустился, словно дивный цветок под щедрым солнцем. Он перестал бояться быть собой, носить то, что ему хочется, ярко одеваться и краситься, громко смеяться, показывая передние зубы... Сквозь тысячу боязливых и злых с непривычки "нет", сотни загонов и проблем. А теперь какое-то чмо с узлом вместо головы говорит его прекрасной бусинке, что он «выглядит как шлюха», и Чонгук снова начинает загоняться. Тэхен этого не допустит. — Я пойду и набью ему ебало, чтобы моя бусинка не расстраивалась. — омега нежно прислоняется губами к чужим, мокрым и солёным от слез. Чонгук опускает глаза, потирая сбитые костяшки хёна пальцами и качая головой. — Ты у меня самая прекрасная омега, Чонгук-а... — Не надо, хён, — младший поднимает красные глаза на Тэхена, совсем тускло улыбаясь — успокаивает старшего, который очень легко может не удержаться и избить альфу чуть ли не до предсмертного состояния. В агрессии Ким не отдает себе отчёта, но очень старается с этим справляться, делая небольшие, совсем маленькие порой, но успехи. А ещё раньше любимый хён Чонгука не пытался даже бороться с этой проблемой, заводился с пол-оборота и раздирал неуспевшую зажить кожу костяшек рук. Помним, проходили. Старший омега хмурит брови, а Чонгук отчётливо видит в его раскосых глазах злые огоньки. Один раз какой-то подобный ушлепок уже позволил себе пустить сальное «я бы вдул» в сторону идущего мимо Чонгука. Тэхену не понравилось. Врачам в травмпункте, вправляющим сломанную альфью руку, и полицейским-альфам, которые с силой оттягивали Тэхена, в ярости избившего это отвратительное двуногое, тоже. После такое повторялось ещё пару раз: всё-таки мир не без уродцев и изъянов, знаете ли. Вот Ким и стал чистить и не особо вежливо «направлять на путь истинный» точным ударом в челюсть, если настроение хорошее и оскорбление не слишком дикое, не точными, но сильными ударами куда придётся, если настроение плохое и изо рта необразованного мудака вылетело что-то изощрённое. Такой опыт, оставивший за собой яркий кровавый след, повторять не хочется. Чонгук обожает своего хёна и переживает за него каждый чертов раз, когда альфы выкидывают какую-то хуйню в сторону его или Тэхена. Попа Чонгука только для Тэхена, или, блять, молитесь, — если вы хотите узнать жизненное кредо Кима. — Ты же так не думаешь, а это самое главное для меня, сладость, — Чонгук прижимается мягко, почти невесомо губами к чужим губам. Целует так, как умеют только омеги — чутко, любовно, прекрасно. Но Тэхен всё-таки набьет ебало тому гондону, даже зная, что его пара потом будет безумно переживать. Никто не имеет право обижать его дорогую бусинку.