Часть 1

      Мы познакомились на улице, на Хоуп-роуд, неподалеку от церкви святого Михаила. Мне было пятнадцать.              В тот день шел дождь, ливень, и я брел под этим ливнем, шлепая по лужам босыми ногами: мои единственные кроссовки порвались, оба сразу, просто лопнули по краю, и подошвы отошли до середины. Идти в них дальше было невозможно, и я разулся, погода была, конечно, не очень-то подходящей, градусов пять, не больше, ноябрь же, но я меньше всего тогда думал о холоде или о том, что могу заболеть или еще чего похуже, были мысли поважнее.              Вот я брел по лужам, размышляя, где подработать, чтобы достать денег для лечения матери и на еду для братика, и не успел отпрыгнуть или укрыться за рекламным щитом, стоящим неподалеку, как меня со всего маху окатил грязной водой из лужи пронесшийся мимо автомобиль. Я был, конечно, и так уже мокрый с головы до ног, но все же хоть чистый, если не считать пяток, а тут грязь и…              Я остановился, обернулся, чтобы обматерить машину вслед. Конечно, в этом не было бы никакого смысла: обычно они за это время уже уезжают далеко, да и в целом им плевать на проклятия таких, как я, они их даже не слышат. Но, на удивление, эта машина остановилась, проехав вперед едва ли десяток метров, замерла, заморгала аварийкой. Я стоял и смотрел на нее, внутри все сжалось: подумал, хоть это и было глупо, что мои ругательства как-то были услышаны и что сейчас мне достанется за мои слова, кто я такой, чтобы открывать рот.              Сначала распахнулась водительская дверь, молодой парень вышел из-за руля, быстро обежал авто, на ходу открывая огромный черный зонт, распахнул заднюю, подобострастно склонившись и удерживая зонт на вытянутой неловко руке. На улицу вышел господин в строгом костюме, с аккуратно уложенными волосами, средних лет, стройный, высокий довольно-таки. Он выпрямился, и его водителю пришлось даже встать на цыпочки, чтобы нормально держать над ним зонт. Посмотрел на меня, что-то сказал, а потом поманил меня жестом к ним.              Я не знал, что и сделать. Убежать? Вряд ли бы за мной стали бы гнаться, много чести. Стоять на месте? Конечно, они бы и не подумали подойти сами, опять-таки много чести. Или все же рискнуть и…              Я рискнул: сделал несколько робких шагов к ним. Потом еще несколько... Господин стоял и смотрел на меня, ни единой эмоции не было на его лице, кроме вежливого равнодушия, так смотрят на что-то, что просто попадает в поле зрения, но что совершенно не имеет никакого значения для смотрящего. И это было удивительно: если я для них ничего не значил, то зачем они меня позвали?..              Я подошел, склонил голову, несмотря на мое происхождение и положение, какие-то зачатки вежливости во мне были, материно воспитание или страх — не знаю.              — Как твое имя? — спросил господин. У него оказался глубокий, приятный голос, бархатный, как говорят о таких. Он пробрался в самое мое нутро, и я на секунду даже забыл, как меня и зовут, но все же нашелся, ответил:              — Мариус, сэр…              — Мариус… — он произнес это так, как никто и никогда ранее не произносил, словно хотел меня загипнотизировать, подчинить моим же именем. — А меня зовут мистер Окто. Ласар Окто. Роберт облил тебя, я прошу у тебя за него прощения.              Я замер, словно громом пораженный, услышанное не укладывалось в голове: у меня просили прощения. У меня! За то, что меня облили. И просил прощения такой человек! То, что Ласар был не просто кем-то, а кем-то очень высокопоставленным и могущественным, было видно сразу по его облику. Не по богатству, что ничуть не било в глаза, разве что машина, слишком чистая для такого дождливого дня, а по тому, как он держал себя, и со мной, и с водителем, и в принципе.              — Я… — надо было что-то сказать, хоть я и не представлял, что. — Да, конечно. Это… Вам не следовало извиняться. Все равно дождь и…              Я не думал так: ему следовало извиниться, конечно же, как любому нормальному человеку, предложить загладить вину. Но дело было в том, что он не был нормальным, он был небожителем и не был должен…              Я лепетал что-то, Ласар положил руку мне на плечо, чуть сжал, и я даже присел от неожиданности и от властной тяжести его руки.              — Почему ты босой? — спросил он меня. Я замялся. А потом решил не юлить и сказать, как есть, почему-то я понял: ему лучше всегда и во всем говорить правду, потому что так или иначе, но он узнает ее сам, так лучше не тратить его время.              — Мои кроссовки порвались. А купить новые мне не на что. Моя мать болеет, и мне нужны деньги, чтобы вылечить ее. И купить еды ей, себе и брату.              Ласар тогда молча посмотрел мне в глаза: я пытался отвести взгляд, но его рука с плеча перешла на мой подбородок и не давала мне повернуть голову, а потом толкнул в сторону машины:              — Садись. Купим тебе обувь…              Я не знаю, как я согласился, ведь я знал, чем это может грозить: что меня вообще могли больше никогда не найти, но я почему-то доверился ему, расположился на заднем, стараясь занимать на сиденье как можно меньше места. Ласар уселся рядом, хлопнула дверь, потом водитель занял свое место, и машина вновь начала движение.              — Значит, болеет мать. Чем? И где твой отец? И сколько лет брату?              Ласару словно бы не было до меня никакого дела: он задавал мне вопросы своим равнодушным бархатным тоном, а сам копался в телефоне последней модели, я видел такой в рекламе на щитах, расставленных по всему городу. Но я как-то уже знал, что ему не все равно, вовсе нет, он был чертовски заинтересован в моих ответах. И я рассказал, ничего не утаивая.              Что отца я не знал, брат же был рожден от одного мудака, которого посадили на десять лет, когда мать еще ходила беременной. Что мать болеет раком, что шансов почти нет, и что когда ее не станет, то… Произойдет то, о чем я и не хотел думать. И что я пытаюсь учиться, но меня, похоже, скоро вышибут из школы, потому что я постоянно пропускаю. И что мне не найти работы, потому что даже для взрослых работы не много, а кому нужен подросток…              Ласар слушал меня внимательно, иногда его пальцы на экране смартфона замирали, и я видел, что они немного дрожат, но он ничего не говорил. Вообще. Лишь когда машина въехала на подземную парковку одного из торговых центров, он вновь подал голос:              — Идем. Я постараюсь что-то изменить в твоей жизни. И начнем, наверное, все же с кроссовок…              В тот день он купил мне кроссовки, несколько пар. Потом, через время, у меня их будет целая стена, самых разных фирм, самых разных цветов, моделей. Дорогих, конечно же. Для самых разных случаев: формальных, для спорта, для неформальных выходов. Для скейта, для яхтинга, для тенниса. Для прогулок в горы, для походов в универ...              Кроме кроссовок он купил мне еще одежды, не слишком дорогой, но хорошей. И брату тоже, спросил, сколько ему лет, какого он роста и заставил подобрать продавцов что-то и ему. Потом он купил мне телефон и сам записал туда свой номер, сказал звонить в любое время.              Дальше он отвел меня в ресторан. Я никогда не видел такого места, не говоря уже о том, чтобы там бывать и чуть не упал в обморок от атмосферы роскоши и пафоса, что царили там, лишь рука Ласара, крепко держащая меня за плечо, не дала мне этого сделать. Он накормил меня такими блюдами, о которых я даже не слышал. Потом мы вновь вернулись в машину.              — Где ты живешь? — спросил он меня. Я назвал адрес: наша квартирка была на окраине. Местные, замечая на улицах машину Ласара, буквально замирали, открыв рты. Знакомые, увидев, что из нее вышел я, вообще обалдели, несколько пацанов у подъезда, игравшие пустой банкой из-под колы в футбол, подняли такой шум, засвистели, начали выкрикивать ругательства в адрес «богатого ублюдка»… Ласар лишь посмотрел в их сторону, и они тут же замолчали и сбежали, поджав хвосты.              У моего дома стояла еще одна машина, чуть попроще, чем у Ласара, но тоже довольно роскошная, мужчина с длинными седыми волосами, в очках с роговой оправой и портфелем в пухлых пальцах ждал нас. «Доктор Фрайн», — представил его Ласар. — «Он осмотрит твою маму. А Роберт пока поднимет наши покупки. Какая квартира?»              Я назвал номер. Дом был без лифта, и доктор почти выдохся, пока забрался на наш девятый, а вот Ласар даже нисколько не запыхался. Я открыл дверь ключом, мы вошли…              Запах бедности ударил в нос. Я не замечал его раньше, но после авто моего благодетеля он буквально удушил меня. Мне стало стыдно. Не за то, что мы так жили, а что я сравнил не в пользу дома, что я вообще сравнивал. Я провел доктора и Ласара к матери, объяснил ей как-то, кто они такие, док тут же стал выяснять у нее подробности болезни. Она, ошарашенная, покорно ему отвечала.              — Тут, значит, ты и живешь?.. — как-то невпопад спросил меня Ласар, осмотрев наше жилище. Хотя было бы что осматривать: кухня в пару метров, совмещенный санузел с разбитой плиткой и ржавым душем, проходная малюсенькая комната, где лежала мама. И дальше — моя и Пола, еще меньше, чем ее, без окна и двери. Думаю, что это была часть одной, только отгороженная фальш-стеной.              — Да, — кивнул я. Я уже ничего не стеснялся и ничему не удивлялся. Даже тому, что Роберт внес куда большее количество пакетов, чем то, что я видел, как грузили в машину после нашего похода с Ласаром по магазинам. В остальных оказались продукты и всякие хозяйственные мелочи, я потом это узнал, разобрав их.              Ласар больше ничего не говорил, лишь сидел молча на раздолбанной кухонной табуретке. Наконец док вышел от мамы, Ласар подозвал его к себе, а меня выгнал прочь. Я мог бы подслушать, но покорно ушел к маме. Она спала, наверное, док ей что-то дал. Ласар с ним долго шептались на кухне, потом док ушел, а Ласар позвал меня обратно:              — Вот что, Мариус... Твой брат в школе?              — Да, в интернате, на пятидневке. Вечером пятницы я должен забрать его… домой. Хотя, мама…              — Значит, все нужно устроить до пятницы… — он сказал это себе, не глядя на меня. А потом поймал мой взгляд. — Твою маму мы устроим в больницу. В хорошую больницу. Дома она не поправится. Брата — в детский лагерь. Ему не место тут сейчас. Да и вообще… А ты… пока поживешь у меня. Идет?              Он смотрел на меня, словно хищник на жертву. И хоть я был жертвой и понимал это, я не стал ему перечить. Да и был ли у меня выбор?..              В четверг маму забрали в больницу, брата я проводил в лучшую, как я узнал от его учительницы, загородную школу-лагерь нашего региона, на месяц минимум. А сам отправился к Ласару. Это было пятнадцатое ноября две тысячи седьмого…              Ласар устроил меня как принца в своем огромном особняке за городом: отдельная уже обставленная для подростка комната, еще пара комнат была в моем полном распоряжении, Ласар сказал, что я могу обустроить их по своему вкусу. И потом, уже позже, в одной из них я сделал музей автомобильных моделей. Покупал их везде: на выставках, в музеях тоже, по интернету. А в другой я повесил огромный батут, на высоте двух метров. А внизу приказал садовнику разбить сад, и валялся в сетке с книгой, а подо мной был мой лес. Прикольно… Но это было позже, да, многим позже.              Пока же я просто переехал к Ласару. Моя спальня была небольшой, но светлой, с огромной кроватью, хорошей ванной, с удобным столом. Дома я занимался на кухонном шкафчике... Ласар купил мне ноутбук. Он забрал мои документы в школе и прикрепил меня к какому-то частному заведению, и я учился сам. Мне присылали материалы, видео-уроки и задания, я выполнял их, сдавал так же по сети. Иногда приходил учитель, пару раз в неделю, мы с ним разбирали, что я не понял сам.              Ласара я за это время почти не видел: когда вставал утром, хоть я и поднимался рано, в восемь, его обычно уже не было. А вечером он лишь ужинал со мной, да и то это бывало редко, и уходил к себе в кабинет.              Матери я звонил, посещать ее было нельзя, что-то там с ней делали, но она, вроде, чувствовала себя лучше с каждым днем. Поэтому для меня было страшным ударом, когда…              Прошел почти месяц, как я встретил Ласара, когда позвонили из больницы. Ему. А он потом пришел ко мне, сел рядом на корточки — я валялся на постели — взял меня за руку и сказал, что мамы больше нет, сердце не выдержало. В глазах Ласара стояли слезы. А я не плакал, даже когда ее хоронили, не выдавил ни капли. Брат ревел, а я держал его за руку и… Абсолютно сухие глаза, что-то словно заледенело внутри.              Я разревелся лишь поздно вечером. Мы после кладбища поехали к Ласару, брат и я. Пола уложили в моей комнате, а я сидел в гостиной и пялился на негорящий камин. Ласар пришел, держа в руках бутылку с виски и бокал, опрокинул залпом его содержимое, налил еще, протянул мне:              — Выпей…              Мама не одобряла алкоголь, и я сначала покачал головой. А потом все же сделал это: мамы больше не было, я должен был начать решать все сам для себя. Стало легче. Ласар устроился рядом со мной на диване, обнял меня. Мы молча сидели в темноте. Долго. Потом он осторожно поцеловал меня в висок, прошептал:              — Ты, конечно, останешься со мной…              Это было не очень-то похоже на вопрос, скорее на утверждение, но разве мог я отказаться? Ведь куда мне было идти? И зачем? Разве плохо мне было у него? Конечно, я понимал, что рано или поздно мне придется за все заплатить, я догадывался, чем. И даже больше — я удивлялся, что Ласар еще не требовал свою плату. Я был готов заплатить! За благополучие себя и Пола. Я кивнул.              Подумал, что мне нужно показать Ласару то, что я согласен, на все согласен, потянулся с поцелуем к его губам, даже почти коснулся их… Но он отстранил меня от себя, улыбнулся:              — Иди спать, малыш. В мою комнату. А я посплю в кабинете, пока Пол тут…              Я покорился ему.              Потом потекли однообразные дни. Почти как раньше, только без звонков маме: Пол опять уехал в свой лагерь, я продолжил учиться, Ласар — работать. Мы опять практически не виделись. И я не понимал, не мог опять, зачем я ему. С чего такая благотворительность?              Я, не скрою, пытался как-то… Думал, может, он ждет от меня чего-то, первого шага, намека, пытался поцеловать его, приласкаться к нему. Однажды даже пришел к нему в спальню ночью, забрался под одеяло. Ласар утром лишь усмехнулся и спросил, не намекаю ли я так на то, что мне нужен еще обогреватель в комнату. Я вспыхнул и…              Мы переспали первый раз в день моего восемнадцатилетия. Это был чудесный день, Ласар устроил потрясающий праздник для меня: сначала у нас был фотосет — у меня и Пола. Мы дурачились в гостиной, в саду в каких-то идиотских нарядах: на мне было девчачье платье и грубые ботинки и в них были запиханы цветы. Фотограф говорил, что это самый шик, и что мои и Пола снимки он пропихнет в журнал. Не соврал, кстати, мы были в журнале. Правда, статья была об этом фотографе, но все равно. Мои ноги в ботинках засветились на развороте.              И еще было много шаров. У меня никогда не бывало шаров, ни одного, а всегда хотелось. Я как-то вскользь обронил это при Ласаре, кажется, его экономке, а он, видимо, запомнил, и я проснулся тем утром, а весь дом был в шарах: на полу, в воздухе… Везде. А потом я их лопал, чтобы найти сюрприз. Им оказались ключи от машины, моей первой машины… Так я иногда водил старую машину Ласара, получив права, а теперь у меня была своя. Малолитражка, но своя!              А еще играла моя любимая музыка. Хоть Ласар ее терпеть не мог, как он говорил, эти корейские напевы, он даже не хмурился, когда она играла. И даже! подпевал заводным мелодиям.              Было много друзей. У меня за это время появились новые друзья: сыновья друзей Ласара, приятели по колледжу — я закончил заочно школу и поступил в колледж, — просто знакомые. Пол и его друзья по школе. Шумно, весело.              Я бы счастлив по-настоящему. А потом… Все разошлись, Пол — в мою комнату. Я остался в гостиной. Ласар опять пришел, как тогда, с бутылкой виски, налил себе, потом — мне, выпили молча. И я вновь попытался его поцеловать, а он мне ответил. Притянул к себе…              Это было словно шторм: смело все нахрен! Все, что я думал, что чувствовал. Не скрою, за эти годы у меня были романчики. Знал ли о них Ласар? Наверное, знал, это было бы странно, если бы не, он все и всегда обо всех знал, но раз молчал, наверное, он был непротив. А моя совесть меня не мучила, я не обещал ему хранить верность, он ведь не просил, и мне же было надо как-то…              Конечно, у меня это было несерьезно, так, поцелуйчики, петтинг, пара минетов. С девушками не пошло, потом был Майк, с ним понравилось больше… Но никто и никогда не сносил мне голову так, как Ласар! Он поцеловал меня, и если бы я не сидел, упал бы. Меня повело куда-то, и лишь его руки на плечах не дали повалиться на диван или пол.              — Я так долго этого ждал… — хрипло сказал он, обнимая меня за талию уже. Задрал футболку, мурашки пошли по коже, когда он коснулся ее прохладными пальцами, пощекотал ребра, забрался за пояс брюк сзади, царапнул поясницу.              — И я… — прошептал я в ответ, не кривя душой. Я хотел Ласара. И не ради благодарности, нет, хотя ею я был полон. Я давно хотел его как мужчину, как любовника. Я думал, что с ним будет куда как лучше, чем могло быть с кем-то иным. Мы вновь поцеловались, он принялся сдирать с меня одежду нервно, жадно.              — Идем в спальню! — почти приказал я. Мне показалось, что если мы сделаем это в спальне, это станет каким-то финалом, печатью моей на нем, не просто перепих, а… Он согласно кивнул.              Держась за руки, мы добрались до его комнаты. Приняли вместе душ, Ласар сам умыл меня, показал как… приготовиться. Я даже не смутился, то ли дело было в алкоголе, то ли в том, что я доверял Ласару, но это было нисколько не противно или ужасно, наоборот, возбудило еще больше и его, и меня.              Потом мы устроились на постели, и Ласар принялся меня ласкать, чтобы расслабить. Пальцами, губами. Везде. Поцелуями проходя по ключицам, груди, прикусывая и щекоча языком соски, вылизывая дорожку от пупка до низа живота. Словно игривый щенок урча, оставляя отметины на бедрах. Посасывая член, пытаясь забраться полностью языком в анус…              Я скулил, умоляя его уже взять меня, метался на постели, брыкался, отпихивал, притягивал назад. Кончил. Позорно, заливая все спермой. Ласар ловил ее губами, смеясь, говорил, что я нетерпеливый мальчишка, шутил, что накажет меня за это. Жестко и не один раз.              А потом он трахал меня. Долго. То навалившись сверху всем телом и зажав мой член между нашими животами, то поставив меня раком и, замерев во мне, надрачивая до тех пор, пока я не начинал скулить и перебирать ногами в нетерпении. То нежно и медленно входя, что доводило просто до безумия, то наоборот, врываясь со всей силы, шлепая яйцами по бедрам, что внутри все начинало гореть и пульсировать от смеси боли и наслаждения… Под конец я уже не очень понимал, где я и что со мной, мне казалось, я в раю. Или в аду.              Мы уснули в объятиях друг друга. На мокром от пота и спермы белье. И я был счастлив как никогда раньше…              Он стал моим мужем, когда мне исполнилось двадцать. Не знаю, зачем ему это было нужно, я и так был его. А он… Мне было неважно, чтобы он принадлежал мне, мне было важно, чтобы он позволял мне принадлежать ему, и доказательством были его руки на моей талии, следы его поцелуев на моей шее. Я на его постели…              Мы развелись мирно, когда мне исполнилось двадцать пять, три года назад. Просто пришло время двигаться дальше и мне, и ему. Я благодарен ему за все, что он мне дал и в материальном, и в духовном плане. Он спас меня! И Пола, конечно, тоже.              Думаете, зачем я все это так долго и подробно рассказываю? Чтобы вы поняли, что он за человек, детектив, чтобы вы поняли, как он берег меня. Что он бы никогда не причинил зла ни мне, ни кому-либо другому, такому же, как я: у него было и есть особое отношение к нам. Может, немного извращенное, конечно, но… особое. И я убежден, что этот парень, Фрэнк, которого он привел к себе после меня…              Я не знаю, что он там наговорил вам, что наплел. Он или кто там хочет засадить Ласара за решетку. Но я уверен, что Ласар его не только не трогал, но даже и не думал об этом. Да, он взял его с улицы так же, как и меня когда-то, одел, обогрел, дал ему дом и все такое, но я убежден, что и в мыслях его не было получить свою «плату» до совершеннолетия. И даже не только до совершеннолетия, это вообще не условие для Ласара, до того момента когда и пока парень сам этого не захочет. Если бы он вообще не захотел никогда — Ласар бы его не тронул. И я готов повторить все, что сейчас сказал, в суде. И повторю. И вообще. Я подниму все связи, все газеты! Ласар, он… Я никому не позволю очернить его!              Он лучшее, что есть на этом свете! Я люблю его!