Глава 7. Ускользающая красота

Он здорово напугал Майю, когда исчез из клуба, но не в том смысле, в каком думал. Она пошла танцевать с девушкой, а после увидела Вову напивающимся в баре, и, не найдя его через полчаса, решила, что он обиделся и свалил по-английски. Майя боялась, что Вова потащился за ней в клуб в надежде на взаимность, и была очень рада, когда он ее разубедил. Он рассказал о том, как пришёл в ужас, встретив знакомого, но умолчал о том, что это был Макрон и что наутро он проснулся в его кровати. – А ты… гей? – Осторожно спросила Майя. Да ебаный ты Боже, почему этот вопрос его преследует! – Нет, – с улыбкой ответил Вова. – Но я в тебя не влюблён, не бойся. – Слава Богу, – засмеялась Майя, и тут же принялась рассказывать о своей девушке. Каролин была второкурсницей факультета журналистики, а на первом курсе вела анонимную колонку в студенческой газете, посвящённую проблемам, волнующим студентов. Для этого она завела электронную почту, куда каждый мог присылать свои тревоги. Каролин выбирала социальные темы, политику и вопросы внутреннего распорядка, но ящик просто ломился от сплетен и жалоб на преподавателей. – Каролин ничего не удаляла. Информация лишней не бывает, сам понимаешь, – сказала Майя. И вот теперь Вова решил, что этот ящик – золотая жила для поиска улик. Информация действительно не бывает лишней. Осталось уговорить Каролин дать ему доступ, и это было задачей со звездочкой. Вова не умел врать. Не договаривать, льстить, изображать учтивость – пожалуй, но настоящая ложь давалась ему с трудом. Отец воспитал его не так. Вова предпочитал убеждать и доказывать. За это ему часто прилетало от учителей, которые не жаловали ораторские навыки дальше, чем в полуметре от классной доски, но менять своих привычек он не собирался. Это значило, что Майе надо рассказать правду. И тут возникала дилемма – Эммануэлю он обещал хранить тайну. Пришлось извернуться. – Одному хорошему человеку, – начал он, когда они с Майей, вопреки обыкновению, собрались не в библиотеке, а в Макдональдсе, – угрожают. – Человеку? Из твоего общежития? – Можно и так сказать. Я обещал этому человеку никому не рассказывать подробностей, поэтому без обид. – Без обид, - кивнула Майя, ерзая на сидении. Ей явно нравилось участвовать в чьем-то спасении. – Угрозы связаны со сплетней, которая гуляла по университету в прошлом году. Я пробовал выяснить у знакомых, но вышло так себе. Дело давнее… Поэтому я хотел попросить… доступ к почтовому ящику Каролин. Он помнит все. Думаю, и то, что мне нужно. Майя задумалась. – Думаю, я могу попросить ее поискать… а что за сплетня? – В том-то и дело. Я не могу сказать. Я должен найти сам. – И увидев, что Майя сомневается, добавил, – Я не могу просить тебя заставить Каролин дать мне доступ. Просто подготовь ее, а остальное я объясню сам. Неясно, что подействовало больше – благосклонность к Майе или журналистское любопытство, – но Каролин согласилась встретиться с Вовой. Тот рассказал прежнюю историю, извиняясь за то, что вынужден скрывать подробности, и добил последним аргументом: – Если кто-то знает, что это за ящик и что он принадлежит тебе, тебя это тоже затронет, – и, заметив в глазах Каролин горделивую готовность смеяться в лицо опасности, добавил: – Ящик могут взломать и стереть все содержимое. И ты даже не узнаешь, из-за чего. Угрожал он, кажется, первый раз в жизни, но вышло действенно. Каролин вздохнула и сказала, что Вова может прийти и зависнуть в ее компьютере на сколько угодно, при условии, что не будет пытаться узнать пароль. В почте царил настоящий хаос. За год существования он накопил больше шести тысяч писем, и некоторые студенты по привычке продолжали присылать туда свои жалобы. Все сплошь на французском, многие с кучей сленга и без знаков препинания… Вова на миг задумался, а так ли ему хочется знать правду. Но представив, что таинственные злоумышленники могут сделать с Эммануэлем, он ринулся в бой с текстом. Первые два вечера прошли безрезультатно. Вова копался в почте, потом кое-как делал домашку и засыпал за полночь, злой и абсолютно измотанный. На третий день он нашёл письмо интересного содержания, не связанное, однако, никак с его расследованием. Большую часть письма занимали фотографии весьма откровенного содержания. На них целовались двое полуголых мужчин – вернее, один был обнажён по пояс, а на другом была расстегнута слепяще-белая в мертвенном свете вспышки рубашка. Этим вторым был Эммануэль. На первом фото он держал другого парня за талию, и, высунув язык, прижимался им к его развратно раскрытым губам. На втором его ладонь лежала на пояснице этого парня, пальцы были просунуты под ремень. Парни целовались взасос, и другой рукой Эммануэль сжимал в кулаке темные волнистые волосы второго. На третьем фото Эммануэль, склонившись, облизывал обнаженную грудь своего любовника, очевидно сжимая обеими руками его задницу под джинсами. От вида фоток у Вовы пересохло во рту. Он разглядывал их, казалось, вечность, и не мог насмотреться. Эммануэль был явно пьян и безумно возбуждён, его губы были красные и влажные, а по напряжению костяшек было видно, с какой силой он держит парня – так, что не убежать, даже если захочется. Второй, кажется, и не хотел – судя по блаженному лицу, он млел от такого обращения, и, пусть нижний край фото обрезал самое интересное, Вова был уверен, что у обоих каменные стояки. Он понял, что у него самого уже почти стоит, только когда рука сама потянулась к паху. Вова резко дернул страницу наверх, чтобы скрыть фотки, и прочитал лаконичную подпись: «Наш Себастьян сильно изменился за лето.. :D». Вова попытался успокоиться и искать дальше, но буквы перед глазами больше не складывались в слова, и в каждом сообщении мерещилось продолжение фотосессии. Он разозлился на себя и сбежал домой, надеясь, что Каролин не заметила, как он едва не кончил у нее на кухне.