Часть 1

~ Возможно ли чувствовать к другому человеку нечто столь чистое и бескорыстное? Простое в своей неподдельности и глубокое — проникновенностью. Без жажды, без необходимости обладания, без выпяченного «я» и обидчивого «мне», лишь с острой потребностью знать, что он, этот другой человек, существует и, прошу вас, небеса, достаточно счастлив. Самолетом из Риги в Москву, в чемодане — книги, два теплых свитера и коробка покрытых горьким шоколадом марципановых конфет. Всего-то три дня на город, из них — лишь часы для встречи в кофейне на Фрунзенской. Там подвесные качели, кирпичные стены, а эспрессо горчит терпкой бодростью. После, пожалуй, трамвайчик. Речной, желтобокий, словно гигантский упавший на воду осенний листок. В зеркальных очках Макса отражается Москва-река. — Как твои пробы? — Отлично. Сразу позвали на следующий тур. — Здорово. Дату назначат — спишемся. ~ Сапсаном туда, где поребрики, редкое солнце забрызгало в сквере дорожки, а ветерок с Невы щиплет за воротом кожаной куртки. Пахнет солью и высоким, с клубящимися облаками небом, для Кирилла — свободой. Моряков не бывает отставных. Кораблик на шпиле Адмиралтейства влекут те же грезы. — Ну что, на Ваську за лучшим кофе? У Макса в беспорядке волосы, глаза — прозрачные, немного усталые, и два кашемировых шарфа в руках. Для себя и для Кирилла. Прохладные пальцы случайным касанием обжигают под челюстью. — В следующем месяце снова буду проездом. Встретишь меня? Небесную синь и морскую лазурь взглядов лихим росчерком делит горизонт. — Разумеется. ~ У Макса чаще холодные руки. Он греет их о белую толстобокую чашку с крепким эспрессо, о черную в крапинку кружку, дымящуюся вишнево-бадьяновым чаем и о бумажный стаканчик халвичного латте — Кирилл почему-то уверен, что пенка оседает на тронутых полуулыбкой губах теплом августовских подсолнухов. ~ Первые пушинки-снежинки падают в Финский залив. Подаренный шарф все еще пахнет фрезией и мхом. Он приходится кстати, когда можно простыть за пару-тройку десятков шагов от подъезда до машины. За рафом в «Даблби» все больше молчится, копятся в портмоне картонки билетов, ладони Макса не согреваются, Кирилловы — горят. Можно ли любить кого-то так безмолвно и бесконечно? В Санкт-Петербурге разводят мосты, в Москве электропоезда вот-вот встанут в депо. В тишине коридора, у порога, рядом с двумя парами почти одинаковых тимберлендов падает тихое, едва не оборванное на третьем слоге: — Останешься?