Тоя. Интерлюдия

Молочные реки, медовые цветы

В моей голове только ты, ты, ты

Разбуди меня, прошу

И вроде берега не так далеки

Я всё ещё не чувствую твоей руки

Это всё не наяву

Оставь мне свои сны на прощание

В покое оставлю тебя, обещаю

Ты где-то там теперь летаешь

Кто же ты, кто я

Не знаешь

Кто же ты? — Mirèle

Эти шаги на лестнице, будто барабанный бой. В них столько силы, столько чести и воли, и ещё множества вещей, что так важны мужчине. Тоя задерживает дыхание и, кажется, дом вместе с ним. Это отец идёт. Тоя лежит, уставившись в стену. Не двигается. Только кулак под щекой дрожит совсем чуть-чуть. Вот бы он сказал хоть что-то про тренировки. Безделье — его совсем не прельщает. Или про силу, а лучше, конечно, просто бы посидел. Молча, но рядом. Лишь бы не прошёл мимо. Останавливается у двери. Стук. Он хочет не ответить. Уткнуться глубже в подушку, чтобы не слышать, не чувствовать. Но губы сами шепчут: — Да… Он чувствует, как кто-то садится на край кровати. Лёгкий, почти неощутимый вес. И всё же — будто весь мир накренился. Отец вежлив, но в этом совсем нет тепла. А потом: — Я видел сон. Как ты родился. И Тоя чувствует как в комнате рассыпаются искры. Моргает. Один раз. Второй. Что это значит? Почему он это говорит? Искренне интересно: а каким он был? Почему он ничего не помнит из этого времени? А какой была Фуюми? Был ли отец тогда другим? А мама? — Маленьким. Совсем. Всё время щурился от света… “Да и сейчас щурюсь…” — Я боялся взять тебя на руки. Не потому что уроню. Потому что ты был — живой. Простой. Чистый. До всякой идеи. Просто ты. Просто я… А какой я? И так тепло, как тогда… Когда отец улыбнулся, когда пламя вспыхнуло в руках

но сначала внутри, то ли линия, то ли нить, а потом — сила — расщепила до атомов, жгла, рвалась наружу, пронеслась церковным пением

— пульсирующее пламя — душа

в полной темноте ему стало так жарко вмиг, в каждой пульсации сквозило не просто тепло. сила, статус, обещание признания.

это не могло не радовать.

он теперь «как отец».

полностью, всецело.

это не могло не огорчать. не могло не пугать.

почему огонь вдруг стал таким важным? почему сейчас — именно сейчас — он ощущал его так явно, как будто сам им стал?

он разглядывал свои руки — они не просто двигаются, теперь управляют.

— и обожгло. Тоя чувствует, как щиплет под глазами. Быстро моргает. Не плакать. Не сейчас. — А потом всё стало про силу? Ответа не нужно. Он и сам его знает. Отец прикрывает глаза. И когда говорит, голос у него какой-то... тихий, будто чужой. — Я гордился. Но не тобой. А идеей. Я сделал тебя её заложником. Тоя даже не знает, что сказать. Ни мысли не возникает, ни вспышки. Только внутри что-то... сдвигается. Словно долго стиснутая пружина чуть разжимается. — Я не знаю, как быть отцом. Но хочу научиться. Если ты позволишь. Тоя сжимает кулак. Чувствует, как ногтями давит в ладонь. Потом медленно кивает. — Хорошо. И улыбка расползается на лице. Оба молчат, не двигаются. Просто сидят рядом. Странно это всё — хрупко, будто только что-то не то скажешь, и рухнешь… Куда? И откуда? Да и где он сейчас? Это он сейчас здесь? Или нет… Тоя смотрит на отца, но через призму стекла, издалека. Сверху. В полёте. Это закончится следующим утром или через минуту… И отец действительно уходит.

***

Тоя остаётся один. Дверь закрывается мягко, почти неслышно. След ещё в воздухе, но пустота сильнее. Тишина… Глаза прикрывает — и сразу в полёте, таком ровном, как скольжение над водой. Легкий ветерок от приподнятых крыльев не холодит. Солнце далеко, не плавится воск. Можно задержаться в этом мгновении. Можно поверить, что крылья выдержат. Можно поверить… «Отец придёт. Завтра». Он переворачивается на спину. Смотрит в потолок. Слово «отец» — тёплое и ненадёжное, как слишком быстро остывший чай. Перематывает к моменту ухода: кажется, что дверь закрывается громогласно, аж звук эхом бьётся в груди. Кажется, отец сказал «зайду завтра». Он повторяет про себя: «Хорошо… Только не исчезай». Пружина сжимается сильнее. Где тут реальность, а где — сон? Улыбка медленно сползает. Срывается вниз. Крылья тяжёлые, липкие, воск тает. Свет ослепляет, перед ним лишь вода. Он даже не успел подняться, а уже падает. До взлёта сгорает. Тишину разрывает гул ветра, а посреди него звук — чей-то скользящий шорох. Слишком хорошо знакомый. Фуюми. Она всегда так появляется, будто поджидает. И сразу же — полотенце в её руках, движение плавное, забота привычная. Тепла больше нет. Полёт завершен. Ему хочется отдёрнуть руку, однако пальцы не слушаются — на прицеле у водорослей. Она вторгается на его территорию, а он по горло в воде. Павший. Тоя шепчет неуверенное «спасибо». И в очередной раз злится. Не до конца понимая, на себя или на сестру, а может, на обоих. Он должен справляться сам. Сам доставать полотенце. Сам перевязывать. Чем дольше Фуюми держит его руку, тем сильнее он тонет. Это чувство, что кому-то доверяет, что показывает слабину перед ней, что в её прикосновении не только забота, но и что-то другое, — он ненавидит. Почему она ждёт? Обычно к этому моменту он ощущал на коже прохладу мокрой ткани. Фуюми улыбается, кивает, словно это само собой разумеешься. Прижимает ткань к ожогу. Холод проникает под кожу, по венам — до сердца. Всегда знает, что он сорвётся. А ведь раньше пряталась за его спину. Теперь он — в её руках. Касания Фуюми скользкие, и в эти секунды он — меньше, она — выше. С каждым новым синяком, с каждой тренировкой, с каждым взглядом отца, в котором всё меньше надежды — он слабеет. Она — крепнет. Тоя кожей это чувствует. Когда она берёт его руку — кажется, что берёт власть над ним. И ему это не нравится. Слабый. Ненужный. Заметила ли она, как он избегает зеркала? Заметила ли натянутую улыбку, когда они встречаются глазами? Теплота её улыбки обжигает, бросает осколки фраз: Ты не справишься без меня. Не справишься без меня Прямота её взгляда уносит опору из-под ног течением. Есть в этом что-то вечное. Неразрушимое. Фуюми кивает, словно всё происходит так, как и должно. Тоя сильнее сжимает пальцы. — Ещё чуть-чуть, — тихо говорит она. И звучит это так, будто речь вовсе не о ране, а о них обоих. Он зажмуривается. В груди тянет — вода наполняет лёгкие. Она — как море, в которое падают. Он тонет в её заботе, но не сопротивляется. Падает ниже, глубже, пока не касается дна. Подводные камни. Скользкие, мерзкие. Темно. Солнца больше нет. И холодно. Тело сковывает судорогой и губы его раскрываются. Вода. Везде. Сердце гулко бьётся. Скр. Скр. Пальцы скребут по камням. Как же страшно. По-животному. Смерть… Вспышка злости разрывает тишину. Ему нужно выбраться, спастись, взять себя в руки. Он отталкивается от дна. Тоя резко дёргается, сбрасывая её ладонь. Ткань падает на пол, оставляя мокрое пятно. — Хватит. — Я только… — Я сказал, хватит! Я сам! Фуюми замирает. Улыбка гаснет. На секунду кажется, что она испугается, но нет — просто кивает и отходит. Слишком спокойно, будто знала, что это случится. «Ждала», — думает Тоя. — «Чтобы убедиться, что я слаб. Чтобы быть нужной». И отводит взгляд. Снова на земле. Но ему мало. Почему только в нём клокочет? Почему она спокойна? Почему на фоне он — снова слабак, а ведь хотел быть сильным? Отец ушёл. Сестру он прогнал. И в комнате снова только он и его слабость. Сотни тысяч «почему» рвут голову. Почему он, почему она, почему отец… Но ответов нет. А как ты хотел — всё готовенькое, в блюдце, с голубой каёмочкой? А чего бы хотел?

***

Свет скользит по стене, на часах пять утра. Даже отец еще спит. А он проснулся встревоженный. Сон начинался красиво, а по завершении превратился в кошмар. Как его причуда — сперва сказка, а сейчас… Жаль, признавать, что кошмар. Тоя осторожно разматывает бинт. Покрасневшая кожа в волдырях, зудит, но боли почти нет. Останется шрам или нет? Заживет ли? В голове пусто: хотел ли он, чтобы напоминание было? Или каждое — ужасно? Красоту воспевают, но помнят уродство. Стук, и вот перед ним стоит отец. Сонный. Плечи ссутуленны, будто под тяжестью чего-то. Устал? А ведь ему всегда казалось, что не ощущает устали отец. — Отец… — тихо. Почти шёпотом. Тот вздрагивает и сразу выпрямляется. Несколько секунд растерянно моргает, словно не понимает, где находится. Потом смотрит на Тою — и вдруг его лицо меняется. Становится мягким. Настоящим. — Привет, — хрипло говорит он. — Доброе утро. Тоя кивает, откидывая одеяло. Что сказать, не знает. Хотел бы обнять, но так неловко, будто застрял комок: стыд, страх, ожидание, что сейчас всё вернётся назад. И Тоя не знает, как это удержать, чтобы не испортить. Чтобы оно не исчезло. Ведь всегда исчезает. Отец шагает, тоже как-то неловко, будто проверяя что-то в себе. А потом говорит: — Завтрак хочешь? Я могу… приготовить. У Тои округляются глаза. Отец? Приготовить? Он кивает. Слишком быстро. — Вместе можно? Отец улыбается. Совсем чуть-чуть. Но по-особенному. — Можно, — говорит он. — Конечно можно. И Тоя вдруг понимает, что боится этого «можно» больше, чем любого «нельзя». Ведь если отец может быть добрым — значит, он слаб. А слабостью можно управлять.

***

Тоя сидит за столом, облокотившись на локти. Наблюдает. Аромат голубых лилий обволакивает комнату, как всегда, но теперь… Кухня кажется странной. Будто тоже не знает, что происходит. Царство материно, здесь всё пропитано окромя ее запахом, сладкой медуницей. Она меняет цвет — сначала венчик розоват, после лиловат, чтоб к концу окраситься синью, — и Тоя уверен, что мама также меняется. Когда была розовой, казалась ему царицей небесной. красота небесная… в-с-п-о-о-о-о-м-н-и п-о-о-о-м-н-и почему плакать нельзя? почему никто никогда не должен видеть, как страдаешь? почему чужая жалость так ранит? а своя? Мама кажется Тое самой красивой, ее руки — нежность, мягкость и тепло. И от её голоса всё внутри у него звенит, переливается, будто она на вершине этого мира, и весь мир лицезреется на её ладонях. Он сам лицезреется. Она — божество. Она — идеал. Нежная вселенная. Он сидит на полу, босиком, с ногами под собой, и разглядывает её пальцы. У мамы тонкие руки — светлые, как молоко с мёдом. Двигаются неспешно, и даже когда мама злится, её пальцы всё равно не остреют. Тоя протягивает свою ладошку, а мама берёт её, целует. И сразу так тепло, как в укрытии под одеялом. Пусть только не отпускает. Держит крепко. Пусть всегда держит. Мама следует на кухню, он — за ней. Когда она читает, он ложится рядом. Он хочет быть рядом всегда. Владеть её вниманием, взглядом, быть внутри нежной вселенной. Но она изменилась. Всё изменилось. Нежная вселенная и впрямь хрупка. Как кувшинка. Вот только когда, не понять… Отец стоит у плиты, держит сковороду. Впервые что ли? Хмурит брови, изучая упаковку с рисом. Волосы сбились и движется медленно. Кажется, всё время прислушивается — то-ли к себе, то-ли к сыну, то-ли к тишине. Но Тоя-то знает: ничего он не услышит. — Там ничего не написано. Это просто рис. Как отец отреагирует? — Да, конечно. Я просто… проверял. Он не упрекает. Просто проверяет. Раньше за подобное замечание следовало бы хлёсткое «Не мешай» или тяжёлый взгляд через плечо. А потом вдруг: — Спасибо. Как неправильно… В груди медленно разворачивается что-то похожее на азарт. Можно ли заставить его сказать это ещё раз? Можно ли увидеть, как рушится его идеальность окончательно? — Помочь? — предлагает Тоя с нарочитой мягкостью. Отец кивает. — Порежь фрукты, если не трудно. Тое хочется усмехнуться, «если не трудно». Раньше отец всегда был краток, жесток. А теперь осторожничает. БУДТО ОН, ТОЯ, ХРУСТАЛЬНАЯ ВАЗА! Боится спугнуть момент. Почему? Из-за его ран? Слабости? Он больше не нужен? Или они оба ослабли? Артерии хуже доносят кровь, и алого становится слишком мало. Всё синеет на Белом Свете.

***

Тоя берёт нож, медленно режет яблоко. Лезвие отражает свет. Под кожей разливается удовольствие: он может быть спокойным рядом с ним. Может позволить себе наблюдать, не быть загнанным. И всё же — что-то в этом спокойствии щекочет нерв. — Тебе больно? — спрашивает отец, взглядом кивая на бинты. Тоя едва заметно улыбается. — Почти нет. Думаю, кожа привыкает. Он поднимает глаза. — А тебе? Отец удивляется. — Мне? — Больно. Ты же тоже должен привыкнуть. Отец смотрит долго, будто не понимает смысла. — Это не то, к чему стоит привыкать, — тихо отвечает. Потом, когда подаёт тарелку, у него дрожит рука, а глаза отводятся слишком ловко. Тоя ловит каждое движение. Он не ошибся: да, отец слаб. Сейчас — слабее, чем когда-либо. Резко ставит стакан на стол — звон, словно взрыв. Отец вздрагивает. Тоя смотрит прямо. Это приятно. — Прости, — спокойно говорит он. Смотрит, как отец пытается улыбнуться. И улыбается в ответ — так, будто между ними всё хорошо. Начало новой игры. Он будет искать эту дрожь в каждом взгляде. Будет вызывать её вновь и вновь — пока не убедится, что теперь он может решать, кто из них горит.