Вернутся к фанфику
1. Место вне времени.
20 октября 2025, 00:00
Хочу взлететь до небес,
Но не могу оторваться от земли.
Зачем же я пытаюсь, ведь я знаю, что все равно упаду?
<...>
Неизвестно почему все рушится, рушится, рушится...
Jason Walker, «Down»
На улицах Лос-Анджелеса, города потерянных ангелов, парило, как обычно бывает перед дождём, с утра. Погоду легко можно было считать по юбкам девушек, неизменно укорачивающихся с каждым градусом, растущим по шкале вверх. И по тому, как стремительно с парней слетала верхняя одежда. Тут даже гидрометцентр не нужен. И только недавно свинцовое небо, наконец, разразилось долгожданным дождем, вот только прохладнее все равно не стало.
Джулия Уайлдс сидела на заднем, обтянутым кожей, сидении такси и плавилась от уличного жара, который не перебил даже ливень — как назло, здешний кондиционер был сломан. За рулём был обычный таксист. Открытые окна, впускающие вихри сквозняка, что приятно ерошат волосы на макушке и являются хоть каким-то облегчением — там за ними, пока машина не оказалась в пробке, мелькал шумный и живой Лос-Анджелес на перемотке, а прямо под зеркалом заднего вида футбольный мяч на шнурке… тот задорно качается почти в такт музыке.
— Рожай уже быстрее! — раздраженно вырвалось у водителя такси в адрес того, кто стоял в этой пробке перед ним.
Джулия… девушка, которой на вид вряд ли можно было дать больше восемнадцати, и бровью не повела, продолжая смотреть на мелькающий снаружи город, словно водитель существовал где-то в другой вселенной, а не в её собственной.
Джулия с каким-то нетерпением простучала пальцами скрытыми чёрными перчатками незамысловатую мелодию по своему бедру, обтянутому плотной тканью чёрной юбки до колен. Радио в машине играло «Шторм» Вивальди.
Честно? Водитель не выглядел, как человек, который по-настоящему любил подобную музыку. Обычный мужик, что не так уж и неожиданно, как для таксиста, рябое лицо не отягощено тем уровнем интеллигентности, с которым вроде включают Вивальди, впрочем, может Джулия просто предвзята. Сама девушка, сидящая на заднем сидении, как-то больше походила на поклонницу такой музыки. Довольно скромный наряд: чёрная юбка до колен вплотную к коже, чёрная шёлковая блузка застегнута на все пуговицы, чёрная атласная лента завязана бантом под шеей, чёрный пиджак и чёрные перчатки — классика, которая смотрится неплохо, как в повседневной жизни, так и на похоронах, разве что по возрасту не подходит, из-за чего его и сложно определить. Девушка была подобна ангелу, ну, или кукле. И речь не о конвейерной «барби», а о тех дорогущих фарфоровых шарнирных куклах, которые обычно собирают коллекционеры или кто-то вроде. Да, она была именно такой. Утонченные и тонкие черты лица, сильно отдающие тем самым видом «аристократизма», который въедался в ДНК, передаваясь из поколения в поколение, как и прямые смоляные, достающие своими концами до поясницы, волосы, достались ей, видимо, от её давно покойной матери. Широкие точеные скулы, чуть раскосые светло-серые глаза, пропитанные невинностью, в обрамлении густых и длинных чёрных ресниц, маленький, немного вздернутый аккуратный нос, не слишком пухлые, но, вместе с тем, не слишком узкие губы, две безукоризненно четкие тонкие линии бровей и бледная кожа. Не высокая и не низкая, с длинными ногами и точеной фигурой, источающей хрупкость. Действительно точно фарфоровая кукла, которая сочилась правильностью, со своей филигранной идеальностью в своём элегантном и скромном наряде.
Кто же такая Джулия Уайлдс?
Светлая кость, аквамариновая кровь. Тонкопалые эстеты и утонченные садисты — они рождаются с по умолчанию заложенными в подкорку манерами и осознанием предопределённости своей судьбы. Они слушают разговоры о величии в узких кругах. Те, чья родословная берёт своё начало слишком далеко в прошлом, взращённые на неплодородной почве брака по расчёту, удобренные холодностью собственных родителей, политые тотальной нелюбовью. Их представители растут кривыми деревьями в редком лесу под названием «высшее общество», чем и пытаются гордиться. Никакой тебе детской непосредственности, никакого здорового любопытства. С первых шагов своих они учатся держать спину и тянуть носок.
Никому бы и в голову не пришло поучить Джулию манерам или укорить в чем-то — ей вообще пришлось рано повзрослеть. У неё всегда был загодя продуманный кодекс, к любым неожиданностям она была готова, и даже, наступив в темной комнате на хвост черной кошки, говорила: «Ой!», а вовсе не то, что восклицали остальные, якобы уважаемые и приличные, люди. А все потому, что Джулия прекрасно была знакома со словом «долг», а сдерживающая её невидимая вязь заклинания вокруг шеи на манер ошейника лишь помогала не забывать это слово. Оно сопровождало ее практически с рождения. Многие отдали бы все, чтобы родиться в той семье, в какой родилась она, совершенно не подозревая, что за этим кроется. Девушка с самого детства была скована по рукам и ногам. Она должна была быть идеальной дочерью, должна слушаться мать, должна держать лицо, должна печься о своей репутации, должна будет выйти замуж за того, на кого ей укажут, а до этого хранить непорочность, должна общаться с равными по положению людьми, должна делать все на благо своего рода… должна, должна, должна… Одной все эти «должна» на своих плечах не унести. Но Джулия в то время, в глубоком детстве, словно бы не ощущала этой тяжести, приняла свой долг, как что-то незыблемое, нерушимое и естественное, выводя все остальное за своеобразные границы, как «не столь важное». Она просто пыталась оправдать ожидания своей матери, семьи, заслужить их похвалу.
Хотя… был в ее показательной идеальности один фундаментальный недостаток. Вряд ли, на самом деле, подобное хоть кто-то посчитал бы именно недостатком, принимая все за достоинство, величайший дар.
О чем речь?..
Если современный человек слышит слово «ведьма», перед ним возникает традиционный образ старухи с длинным носом, покрытым бородавками, в черной остроконечной шляпе, потертой одежде и с черным котом у ног. Очевидно, что современное клише разительно отличается от того облика, который, по мнению членов протестантских общин первых переселенцев, был присущ ведьмам и колдунам, но тогда возникает вопрос: на кого должны были быть похожи знатоки темных магических ритуалов в глазах американских колонистов, и откуда эти люди — а речь почти всегда шла о женщинах, — получали, по мнению их соседей, силы и способности на совершение своих дьявольских деяний? Где кроются истоки образа ведьмы? Как колонисты определяли, ЧТО собой представляет ведьма? Ведьмой могли обозвать как слишком красивую женщину, так и ту, что скрывала врождённое уродство, как скромную, так и разнузданную. К сожалению, так уж вышло, что во времена Инквизиции самых обычных женщин сгорело несравнимо больше, чем ведьм. Поэтому все это не имело ровным счётом никакого значения.
Да, Джулия — ведьма. Причём, потомственная: одна из её далёких бабушек сгорела на костре. Гордилась она этим? Или, наоборот, жалела? Сложно сказать. Ещё с четырёх лет была отдана в «Главный Совет Ведьм», где на неё и наложили сложную вязь заклинания прямо на шею, воспитывая и дрессируя точно цепного пса — не сбежать, не выбраться. И потомственность, по-своему знатное происхождение не дали ей ровным счётом ничего. Даже смешно.
В её клетке из бесчисленных обязательств и бесконечных «должна» воздух постепенно заканчивался. Нехватка воздуха — вот, что ощущала Джулия. Это когда делаешь вдох, но живительный воздух не поступает внутрь, легкие будто бы сдавлены и горят изнутри. Подобное состояние можно было оправдать внешними причинами, но… нет. Оно уходило корнями глубже, в само её естество. Первые ростки оказались пущены тогда, когда она едва научилась ходить.
А ведь если копнуть глубже, то вся эта выверенная идеальность пойдёт трещинами. Ведь даже статус ведьмы, который можно было считать достоинством, являлся все же недостатком. Почему? Каждая ведьма рождается со своим даром. И как-то так вышло, что Джулия родилась самим олицетворением яда: её кровь, кожа, дыхание, слюна были отравлены и легко могли отнять жизнь, поэтому ей приходилось носить перчатки, чтобы избежать соприкосновения с другими людьми и, естественно, те же романтические отношения, да даже секс на одну ночь… все было обречено на провал. Единственное, что хоть сколько-то примиряло с действительностью, — даже самый талантливый телепат не способен был проникнуть в ее мысли из-за яда, никто не смог бы прочесть мысли, а заклинания и зелья, направленные на это, просто не работали с ней: так что, чтобы как-то её контролировать, и было наложено заклинание-ошейник, что обещалось подчинение, если Джулия вдруг взбунтуется, а ещё ей подобрали психолога, пытаясь хоть так примерно знать, что у неё в голове. Впрочем, идеальность шла трещинами не только из-за этого. Девушка, к примеру, курила, иногда позволяла себе выпить, ну, и нарушала время от времени мелкие запреты, не решаясь на большее, ведь жизнь без правил была ей попросту неведома. Но даже эти мелочи были важны, ведь иначе бы точно задохнулась.
Джулия повернулась к окну, всматриваясь в бегущие по мутному стеклу струи воды — из-за чего действительность по ту сторону воспринималась ломано, барбитуратно. Погода за окном и впрямь премерзкая. Натянутая, дрожащая нить тускло-серых дней колючей проволокой опутала Лос-Анджелес и окрестности, словно паутина. Не вырваться. Шипящая моросью реальность нависла над городом небом цвета пустоты, под тяжестью свинцовых туч. Влажность такая, что воздух хоть выжимай — по земле уже сутки стелется туман, проникая сыростью под одежду. И этот запах прелой листвы — кажется, им пропитано все вокруг.
Однако даже в такую погоду Лос-Анджелес напоминал собой самый настоящий живой организм, как и положено мегаполису. Кирпичные многоэтажки выстроены зубчатыми обезличенными рядами с промежутками геометрических линий дорог, из-за чего все это напоминало один большой и нескончаемый лабиринт. Дома-зубья щетинились антеннами и проводами, как дряхлые ежи, насадившие на свои иглы всякий ненужный мусор. Было четкое ощущение, что неопытный и сумасшедший хирург сшил трясущейся рукой множество организмов в свое надтреснутое каменное единое целое, осыпающееся мелким крошевом и рыдающее трещинами. «Кровь» без устали циркулировала по так называемым сосудам, тело постоянно меняло клетки — обмен информации, свежий поток неизменно стирал устаревшие данные, переливаясь, вспыхивая и подрагивая в мерном пульсе своих артерий, создавая тем самым свой особый низкочастотный гул.
Как и любой «мегаполис», Лос-Анджелес — город возможностей. Наивные мечтатели, пересмотрев подростковые фильмы, поверив рекламным слоганам, толпами тянутся сюда из провинций, думая, что стоит им тут оказаться, то все обязательно наладится. Ага, как же. Да, исключения были, но на то они и исключения, чтобы оставаться в монументальном меньшинстве. Лос-Анджелес безжалостно перемалывал своими жерновами этих мечтателей в бесформенную и безжизненную кучу мяса и костей, не оставляя им возможности даже подтереться собственными мечтами. Отсюда им подобным стоило бы сразу убраться. И это было нормально.
Вот только…
Джулия со всей своей идеальностью была далека от всякой нормальности. И Лос-Анджелес ему нравился. Точнее, даже не так. Девушка по-своему любила этот город со всем его мерзотным очарованием, пробиравшем до костей, лишь из приличия прикрытым пропитанным лицемерием фиговым листком из звездной пыли шоу-бизнеса и, конечно, огней.
Тем временем композиция сменилась. «Шторм» Вивальди уступил свое место Гольдберг-вариации Баха «BWV 988 — Aria Da Capo». Что сказать… Это больше подходило и к случаю, и к погоде за окном, и к настроению.
Пробка постепенно рассасывалась. И такси уже почти тронулось с места, как вдруг…
…в окно со стороны водителя настойчиво постучали.
С неохотой сделав музыку потише, водитель припустил стекло. А сама Джулия чуть подтянулась, чтобы увидеть, что там.
По ту сторону стоял самый обыкновенный парень. Волосы черные, короткие. Никакой бижутерии. Точеное маленькое лицо, хотя нос и крупноват. Уже не старшеклассник, хотя в движениях еще сквозит детская угловатость — наверное, студент, хотя самой Джулии он больше напоминал докучливого воробья. Серая футболка с капюшоном, джинсы, поблекшие стоптанные кроссовки. Толстовку, тоже не новую, держал над головой, как единственную защиту от дождя — видимо, зонт забыл или еще что… кто знает?
— Не подвезете? — спросил он, стоило стеклу опуститься. — Тут недалеко… Я заплачу по двойному тарифу! — тут же заверил.
Водитель тут же обернулся к Джулии. На его большом лице даже почти появился щенячий взгляд, с которым условный «Бобик» выпрашивал условную «печеньку», ведь печенька с обозначением «по двойному тарифу» лишней никогда не бывает.
Первый вопрос, который почти готов был слететь с языка Джулии: «Какого черта?».
На самом деле, Уайлдс могла отказаться. Почему нет? В конце концов, она заказала это такси и спокойно могла обойтись без попутчиков. Но, в итоге, по-своему «сжалилась» над Бобиком и кивнула. Ей было плевать и на Бобика, и на промокшего воробья, однако при этом не резко против — наверное, было бы печально, если бы парень снаружи заработал пневмонию в случае ее отказа.
Воробей по ту сторону стекла расцвёл и улыбнулся Джулии так, как если бы та оказалась вдруг ангелом, не меньше.
Джулия тоже улыбнулась в ответ, вежливо, выверено и холодно, хотя многие, наверно, назвали бы этот изгиб губ в меру очаровательным… определенно так и назвали бы, пока не поднялись выше и не посмотрели в глаза — улыбка не затронула их совершенно. Светло-серые глаза так и остались трагически безучастны к происходящему, разя удушающей пустотой.
— Запрыгивайте. Подброшу… — добавил от себя водитель.
Уже вскоре воробей… нет, парнишка буквально ворвался в салон вместе с душной сыростью города, что-то облегченно тараторя про забытый зонтик, про то, что долго не мог поймать машину, что опаздывал — ничего интересного или хоть сколько-нибудь интересного, если подумать. Сел он почему-то не рядом с водителем, а на заднее, к Уайлдс. Вынужденное неудобство. Одно из многих. Хотя чего тут лукавить? Неудобствам не было конца с самого утра, словно девушка «встала не с той ноги» — так ведь говорят, когда не везет или все идет не так, как хотелось бы? Оставалось надеяться, что все обойдётся без случайной и бессмысленной болтовни.
Музыка сменилась в очередной раз. Теперь это было «Скерцо» Мендельсона. Правда, играло уже тише.
— Любите классическую музыку? — спросил вдруг парень, причём, почему-то не у водителя, а у Джулии.
И этот его вопрос словно бы заставил проснуться, вынырнуть из завихрений собственных мыслей и вернуться в реальность, которая продолжала не радовать.
Джулию вдруг прострелила мысль о том, что её неожиданный и совершенно незапланированный попутчик, наверняка, даже не знает, что именно играет. Определил классическую музыку по звучанию, но не больше.
Даже любопытно… сколько людей на свете, услышав «Скерцо» Мендельсона, распознают в услышанном именно «Скерцо» Мендельсона, а не просто «классическую музыку»? Ответ здесь, пожалуй, будет колебаться где-то между «очень мало» и «почти не нисколько». Джулия же могла поблагодарить за способность «узнавания», полученное в своё время образование — наставников в своё время ей подобрали лучших, ведь без них, «цепной пёс Главного Совета Ведьм» вряд ли смог бы приносить пользу, будучи необученным.
— Знаете, а я ведь тоже люблю классическую музыку, — не дождавшись ответа, сказал парень, видимо, в попытке хоть как-то заполнить пустоту.
Как раз вступила партия флейтиста.
— Особенно люблю… этого… как его… — продолжал он. — О! Точно! Моцарта…
Его любовь к классической музыке просто-таки бросалась в глаза, практически резала. «Этого… как его… Моцарта…» он точно любил.
— Вольфганга Амадея, — негромко ответила девушка.
На самом деле, Джулии не было ровным счетом никакого дела до того, любил ли её попутчик классическую музыку, что именно ему нравилось и насколько хорошо ему были известны композиции Моцарта. Она поправила его даже не из желания выпендриться, скорее, автоматически. А все из-за того, что его слова: «этого… как его… Моцарта…» — они все еще звучали эхом в его голове, царапая своей пренебрежительностью, неполноценностью и неправильностью. Растущее внутри раздражение не оставляло никакого другого выбора, кроме как исправить чужую преступную непросвещенность.
— Что, простите? — с его стороны прозвучало как-то растерянно, словно нить разговора оказалась безвозвратно утеряна, ведь «Вольфганг Амадей» не значил для него ровным счетом ничего и непосредственно с «Моцартом» как-то не ассоциировался.
— Вольфганг Амадей Моцарт, — даже в некоторой степени терпеливо.
— А… Простите, просто плохая память на имена, — оправдался попутчик.
— А какое произведение Моцарта вам запало в душу более всего? — решила неожиданно поддержать разговор Джулия, но не из-за интереса к самой беседе или парню, скорее, просто проводила свой маленький спонтанный эксперимент.
А что? Ей было интересно, насколько далеко незнакомца может завести придуманный интерес к классической музыке. То, что его не было вовсе, ясно было бы уже и идиоту, а идиоткой девушка не была.
После прозвучавшего вопроса парень всерьез задумался. Поднял взгляд, устремив его в потолок, словно там мог быть написан ответ, постучал пальцем по нижней губе…
Джулия уже думала, что не дождется ответа.
— Кажется, «Сад Эдема»… — задумчиво протянул он.
Что и требовалось доказать.
— Это не Моцарт, — припечатала даже немного резко девушка.
— Не Моцарт?
— Не Моцарт. Это Шопен, — вместо точки в заранее не заладившемся разговоре.
Парень пошёл пятнами. Буквально. Даже забавно, насколько легко его оказалось смутить.
Стоило бы устыдиться за грубость по отношению к незнакомцу. Но ему было по большому счёту все равно, да и грубостью подобное не назвать — Джулия вела разговор исключительно вежливо. Например, этот парень… Вот скоро он выйдет, и раздражение, что успело возникнуть, канет в небытие, уступив место звенящей тишине внутри — словно этот попутчик и вовсе ей приснился, чтобы потом навеки безымянной отправиться в прошлое.
Заиграло «Интермеццо №2» из ор.117, си-бемоль минор. Лирика позднего Брамса с ее прощальным колоритом была очень кстати. Как жаль, что его попутчик не способен был оценить всю ее тонкую прелесть и уместность.
Больше парень не говорил. И вроде периодически пытался начаться разговор снова, даже приоткрывал рот, оборачиваясь к Джулии, но слова так и не срывались с языка, а губы кажды раз беспомощно схлопывались.
Тонкие материи фортепианного звука заполняли закономерно повисшую тишину. Что даже лучше, если подумать.
Что тут скажешь? Возможно, если верить в концепцию параллельных вселенных, Джулия из одной такой вполне могла бы быть не ведьмой, а обычной девушкой, быть может, даже чуть поглупее, чем была сейчас, познакомилась бы с этим парнем, а после он пригласил бы ее на чашку кофе, где спросил бы ее номер, и все бы со временем переросло бы в отношения, как в каких-нибудь романтических фильмах, где случайная встреча в такси имеет стопроцентную вероятность обратиться романтической историей, став чем-то серьёзным. Но Джулия оставалась в своей вселенной и собой — какое ей дело до того, что сделала бы альтернативная Джулия, не являющаяся воплощением смертельного яда? В реальной жизни случайные встречи так и остаются случайными.
Парня в итоге высадили там, где ему было нужно. И вскоре такси было уже у отеля «Кортез» — вообще Джулия должна была остановиться не здесь на тот месяц, который выделил его «Главный Совет» до следующего задания, но свободных номеров в других отелях не было, вот и пришлось забронировать один здесь.
Девушка, оплатив поездку, вышла из такси в компании чемодана на колесиках и сумки в руке, тут же оказываясь под дождем, но сама этого будто не замечала, несмотря на стремительно промокающие волосы и одежду. Она прошла вперёд по дождливой и слякотной улице, что разлеталась грязными брызгами от каждого ее шага, и… остановилась под широким козырьком у самого входа.
Достав сигарету из пачки, зажала фильтр зубами. Щелчок зажигалки. Первая затяжка. Мутная. Как не в себя. Терпкий с едва ощутимой сладостью дым, проникающий в легкие, казался почти живым существом.
Джулия запрокинула голову, смотря прямо в монохромное небо.
Англичане говорят: «В других странах — климат, а у нас — погода!». У жителей многих стран, к слову, отношение к погоде примерно одинаковое. Не зря же и у жителей Лос-Анджелеса есть своя фраза на этот счет: «Не нравится погода у нас? Подождите три часа, и она изменится!». Все из-за переменчивости этой самой погоды. Солнце, ветер и проливные дожди — все это следует друг за другом, как на дежурстве, но менее спланированном и более непредсказуемым. Поэтому погоду так сложно спрогнозировать, так что, во всем винят не нестабильный климат, а «ничего не знающих метеорологов», что не совсем правильно, если так подумать.
Джулия любила историю, да и читать, изучать новое тоже, не зря же столько времени было отдано учёбе — такое не изживается даже со временем. И, согласно историческим данным, погода являлась чрезвычайно важной частью жизни людей каждого человека в течение многих веков. Число и разнообразие слов в языке показывают, насколько важно это было для предков нынешнего поколения — говорить о погоде, которая могла легко повлиять на их существование. Ведь те же шотландцы, да и не только они, любят говорить о погоде, принеся эту привычку из прошлого. Проанализировав исторический словарь английского языка, филологи выяснили, что у жителей Шотландии для снега имеется четыреста двадцать одно слово, что является абсолютным рекордом среди других языковых групп. Это все и правда интересно, по крайней мере, самой Джулии это нравилось.
На улице хуже, чем в парилке. Отель будто бы отделён от всего остального мира стеной дождя.
У неё был целый месяц. И хоть её и обязали через день ездить к тому же психологу, к которому она ходила, пока временно проживала в Бостоне, выполняя одно из заданий — благо, тот тоже перебрался в Лос-Анджелес — это лишь небольшое неудобство, которое если и помешает ей, то немного.
Джулия так долго смотрела в небо, что заболел затылок, а вместе с ним и шея. Оно казалось прямо сейчас ей невероятно тяжёлым, прибивающим к земле, давящим на плечи.
Ещё одна затяжка — сигарета на этот короткий миг загорелась ярче, а потом продолжила тлеть. А после ещё нескольких таких сморщенным бычком отправилась в ближайшую урну.
Подхватив чемодан и сумку, Джулия направилась прямиком в отель. Лишь на мгновение замерла у самых дверей. Уайлдс сделала глубокий вдох, задерживая дыхание, прямо как перед прыжком в воду. С шумом выдохнула, прикрывая на мгновение глаза. А потом… потом их резко распахнула, толкая массивные на вид, но не такие уж и тяжеловесные, двери, проходя внутрь. С чёрных волос сорвалась пара капель прямо на натертый до блеска пол — дождь успел её ощутимо достать между такси и козырьком отеля.
Честно? С первым же шагом, когда двери за спиной бесшумно закрылись, возникло острое чувство перемещения во времени. Нет, правда. Даже замерла от пронзившего её чувства — современность Лос-Анджелеса, безжалостные жернова мегаполиса не затронули это место, даже не оцарапали его стены. Взгляд лихорадочно скользил с детали на деталь, фрагментарно выхватывая увиденное. Вестибюль отеля был выдержан в стиле ар-деко тридцатых годов, даже люстры были словно из той эпохи. Мебель дышала периодом Великой Депрессии. Витражная решетка с изображением Фернандо Кортеса и его ацтекской супруги Малиналь позволяла заглянуть во времена конкистадоров. Декоративные панели лифтовой шахты гордо демонстрировали ацтекские храмы. Колонны в холле — не просто столбы, а настоящие произведения искусства, каждая с тщательно выгравированным лиственным орнаментом. И Джулия пропала на долгие мгновения. Растворилась в этом великолепии, словно призрак из прошлого, случайно материализовавшийся в настоящем. Она, конечно, пролистала фотографии отеля в интернете, но ни один снимок не передавал и сотой доли той атмосферы, что царила здесь. Это было не просто место для ночлега, а машина времени, портал в другую эпоху.
Потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя и вырваться из плена очарованности. И когда у Джулии все же получилось это сделать, она обнаружила себя уже у стойки администратора, не помня точно, как туда дошла.
— Здравствуйте. Хотите снять номер? — спросила женщина-администратор. — Скажу сразу, что свободных номеров у нас не так уж и много.
Женщина за стойкой тоже, казалось, вышла из другого времени вместе со своими очками в роговой оправе — такой бы работать в какой-нибудь библиотеке. Но, как ни странно, этому отелю она подходила. И, может, кого-то она оттолкнула бы одним своим видом, но не Джулию: ей женщина по-своему импонировала, воспринимаясь незаменимой деталью этого уникального места.
— Здравствуйте, — вежливо отозвалась Джулия. — Нет, у меня бронь. Я номер оплатила на месяц вперёд.
— О! Значит, вы к нам надолго? — кажется, даже её морщины немного разгладились, впрочем, быть может это игра света, не более.
— Не на столько, на сколько хотелось бы, — уголки губ дрогнули в намёке на улыбку, но глаза все ещё оказались незатронуты даже чем-то таким… мимолетным и гораздо более искренним, чем её улыбка в такси.
— Ваше имя? — открыла книгу с записями.
— Джулия Уайлдс.
Женщине потребовалось буквально несколько секунд, чтобы найти её имя в списке.
— Ваш номер семьдесят шестой, — она протянула Джулии ключ. — Я вас провожу.
Уайлдс попыталась отказаться. Но женщина, которую, как оказалось, звали «Айрис», была непреклонна, перекрыв всякие возражения тем, что это её работа.
Так, собственно, они и оказались в лифте. Ехали в молчании и в таком же молчании добрались до номера. Да, эта женщина, в качестве собеседницы, было гораздо интереснее того парня из такси, даже если тоже не разбиралась в классической музыке, но тут дело больше в том, что сама Джулия не из болтливых, да и дорога досюда выдалась наредкость утомительной. Так что, несмотря на все очерчивание и самобытность этого отеля, на женщину с бейджиком «Айрис», что была ему подстать, единственным желанием было лечь и подремать пару часиков, а уже потом можно было спуститься и осмотреться.
Так что когда Айрис выразила надежды на то, что месячная остановка в этом отеле станет для девушки незабываемой, и вышла, закрыв за собой дверь, Джулия буквально рухнула на застеленную покрывалом кровать, прикрывая рукой глаза. Только оказавшись в одиночестве, она осознала, насколько устала. Пожалуй, если даже почувствует запах гари и осознает, что отель объят пламенем, не сможет банально сойти с этой кровати — просто не хватит сил.
1200
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!