Возвращение

Тина уже не помнила, сколько дней и ночей она плавала в тягучей муторной дреме – существование ее превратилось в полубессознательный, неотступающий кошмар. В этом кошмаре было только три константы: родное фарфоровое личико, обрамленное грязным золотом спутавшихся кудрей; боль от осознания безысходности своего положения; страх, что попытка спасти единственного близкого человека обернется – или уже обернулась - гибелью для них обеих. Как легко было играть роль старшей сестры, когда Куинни была в полном порядке! Голдштейн-старшая слабо улыбнулась растрескавшимися губами и позволила разуму ненадолго утонуть в сладких воспоминаниях. Как это было прекрасно и недостижимо теперь – ее звонкий, беззаботный смех, запах чудесной домашней выпечки, невинные советы по приведению себя в порядок... «Тиночка, но ты же никогда не обратишь на себя его внимание, если будешь такой строгой и холодной букой, одевающейся, как бедная учительница из сельского приюта!» Его внимание… Чье внимание она хотела – или, напротив, не хотела - обратить на себя? Все это было так давно, кануло во мглу искусственного забвения… Кажется, ей был важен кто-то еще, помимо младшей сестры. Кажется, она и его потеряла. Имя его вертелось на языке – громоздкое, изящное, плавное, тягучее. Но буквы путались, и слабый крик о помощи вырывался из груди сдавленным кашлем и нервным смехом. Этот смех звучал как отчаяние и был первой ступенью безумия. Дальше – только вечная темнота, из которой без чужой помощи выхода для Порпентины Голдштейн попросту нет. *** - Мисс Тина... Тина! Мракоборец Голдштейн! – гулкий шепот и мягкое прикосновение, в котором чудилась странно знакомая строгая настойчивость. Неужели в это можно поверить теперь, когда все потеряно? - Да нет же, это не ты, - пробормотала Тина неохотно, как бы сожалея об утраченном покое и напрасной надежде. – Уходи, пожалуйста, не поступай со мной так, ладно? Ее лицо стало таким тревожно-уязвимым, что Персиваль Грейвс на мгновение забыл обо всем, что могло вполне реально угрожать им здесь, если они задержатся на лишние пять-десять минут. - Нет, я никуда без вас не уйду, и это не обсуждается, - наконец отрезал он безапелляционным тоном и поспешно освободил ставшие совсем тонкими руки от издевательски небрежных оков. Она совсем потеряла физические и моральные силы, угнетенная виной и неверием в лучший исход... Эта мысль больно кольнула под ребрами, словно сердце проткнули булавкой, и Персиваль лишь решительно сдвинул брови, разгоняя невидимый туман отчаяния вокруг них. Он все-таки позволил себе непростительно помедлить, бережно растирая хрупкие запястья, которые перечертили вдавленные темно-фиолетовые линии. Потом он подхватил легкую, как перышко, Тину Голдштейн на руки и беззвучно трансгрессировал на условленное место, где его ждали те, кому он пока что мог – и должен был - доверять. *** - Да, мадам Пиквери, я собираюсь отлежаться дома, и сам разберусь... с тем, за что взял на себя ответственность, - вполголоса сообщил подозрительно знакомый голос, проникая в темно-серый, как плотная туча, сон Тины долгожданным, отрадным рассветным лучом. Продолжение разговора утонуло в белом шуме с трудом вернувшегося сознания. Голдштейн с усилием проморгалась и увидела большой прямоугольник светлого окна, высокий бело-бежевый потолок и тяжелые темно-бордовые шторы с золотыми кругами и разводами на дорогой ткани. - Удивительное место, - сообщила она кому-то в своей голове. – И я жива. Я здесь. Тем временем, картинка стала отчетливее и обрела новый, не менее важный и ценный элемент: очень нужный, давно знакомый человек склонился над кроватью и машинально поправил высокую подушку под головой Тины. Он как будто не заметил, что Голдштейн пришла в себя. (А на самом деле – боялся, постыдно и остро боялся, что его не узнают… Не помнят. Не смогут вспомнить никогда.) Тину внезапно захлестнула такая уютная, глубокая, теплая нежность... На ее лице расцвела робкая, как первый подснежник, и столь же чистая улыбка. - Я помню, кто ты, и я тебя очень… ждала, - призналась она с безоблачной детской откровенностью и тотчас же вновь упала в темноту. Сон обещал быть долгим, целительным и глубоким. И теперь все, наверное, вернулось на свои места окончательно и несомненно. *** «Я поступил верно, потому что в больнице святого Августина уход гораздо хуже, и к тому же, в случае тяжелой... ментальной деформации, это может отразиться на ее репутации и дальнейшем карьерном росте», - такой сложный аргумент привел сам для себя Персиваль Грейвс, мысленно оправдываясь перед собой за то, что принял твердое решение. Такое с ним – в плане оправданий, конечно, а не решений – случались едва ли не впервые в его долгой жизни. Тина Голдштейн была несомненно дорога ему, как хорошая подчиненная, добросовестная помощница и умный, приятный собеседник. Не более. Но одно дело – лгать себе день за днем, когда видишь эту тонкую проворную фигурку перед собой, зная, что она никуда не денется от тебя. И совсем, совсем другое – вытащить дорогое существо из безнадежности, мрака и холода. Урвать из-под носа у мучительной медленной смерти. Отвоевать обратно для жизни и искренней, жадной любви. К тому же, Геллерт Гриндевальд (к которому эта глупая девчонка сама пришла по самой ровной дорожке, желая спасти сестру), все еще формально был на свободе. Да, его окружили и загнали в угол, да, у него почти не было шанса ускользнуть от магического правосудия на этот раз. Но все-таки Персиваль не мог позволить себе спокойно существовать, зная, что Тине, его (не)сломленной Тине сейчас недостает заботы и элементарной безопасности. Такая настойчивая, явно пристрастная опека легко могла стать причиной для множества насмешек и слухов… Тем более, что он сам уже полторы недели не появлялся в Конгрессе. Но разве это имело хоть какое-нибудь значение, если Грейвс победил в этой, самой важной битве? Он победил свое показное равнодушие, которое больше не имело места в его сердце. Он победил чужую жестокость, лживость и ненависть. Он сделал то, что заслуживало награды – и награда тихо дремала на его большой постели, пока он сосредоточенно пил кофе на пустой кухне. Кажется, это называлось покоем. И было очень опасно, волнующе близким к максимально возможному для него понятию «настоящего счастья». Так, что даже не верилось в реальность происходящего. *** - Куинни! – пронзительно выкрикнула Тина в глубокой бархатной тишине раннего утра. Персиваль моментально открыл глаза и поднялся с кресла – слишком резко, чтобы не напугать. Слишком медленно, чтобы успокоить вовремя. Когда она заплакала, трепеща и слабо, но горько всхлипывая в его руках, он невольно отметил сходство между ней и младшей. Воспоминание о смерти Куинни не сжало сердце сожалением. Куинни была бесконечно глупа, охотно поддавшись чарам этого подлеца и невольно – или осознанно? - подставив свою старшую сестру. Нет, нет, то была ее беззаботность и глупость… Не злой умысел. Так повторил про себя Персиваль несколько раз, прежде чем начал успокаивать незатихающую в рыданиях Голдштейн. - Все закончилось, все позади, и вы… ты теперь в порядке. В моем доме тихо и нет никого, кроме нас. Ты доверяла… доверяешь мне больше, чем кому-либо еще. Все будет нормально, слышишь? Слова о доверии, на которых так некстати дрогнул обычно твердый голос, оказали на Тину целебное, магическое действие. Она несколько раз кивнула, вытерла слезы со щек и впервые подняла на Грейвса очень осмысленный, вполне разумный взгляд. - Мистер Грейвс, сэр… - проговорила она с трогательной официальностью, которая вызвала в нем и радость, и боль, - Не могли ли вы, если вам будет не очень трудно, сделать мне омлет и крепкий кофе? - Две ложечки сахара? – полувопросительно улыбнулся Персиваль со сдержанной снисходительностью старшего – по возрасту и званию. - Можно одну, - сконфузившись, Голдштейн почти целиком исчезла в большом белоснежном одеяле. «На мне одна из его рубашек, какой стыд!» - подумала она и тихо рассмеялась, когда осталась в спальне одна. – «По крайней мере, он должен готовить лучше, чем это сделала бы я. Теперь нужно научиться жить по-новому, раз уж кто-то из нас все-таки уцелел в этом аду». На кухне согласно засвистел нагретый чарами чайник, обещавший горячий напиток к первому завтраку. Это было трезво, прозаично и очень хорошо. *** - Просто необыкновенно вкусно, сэр, - импульсивно похвалила Голдштейн, расправившись со второй порцией омлета с беконом. – Вы потрясающие талантливый кулинар… для мужчины. Она тотчас же панически осеклась и вспыхнула, а потом ее карие глаза затуманила печаль. Вспомнилась безвозвратная, тяжелая утрата. - Комиссия, собранная для расследования этого дела, несомненно, укажет вашу сестру в числе жертв, а не пособников, - холодно оговорился Грейвс, но холод в его голосе был не для Тины, а для его собственной потаенной боли. – И вам не стоит винить себя или… кого-либо еще. Кроме заслуживших наказание. - Да, да, я понимаю и очень благодарна за это… - рассеянно кивнула Тина и пару раз глотнула кофе. – До чего же странно! Я так мечтала вас увидеть, просто увидеть еще хоть раз, а теперь вот сижу в вашей постели, ем завтрак... И мне совсем не кажется, что здесь что-то не так. Кроме того, что ее больше нет, но… - Но, мракоборец Голдштейн, позвольте вам напомнить, это уже стало прошлым, - с показной суровостью, словно отчитывая или вразумляя, перебил Персиваль. – Нам же следует думать сейчас только о настоящем и смотреть в будущее. Каким бы оно ни было, слышите? Это мое распоряжение на сегодня. Голдтшейн сосредоточенно покивала и послушно умолкла, подчиняясь здравомыслию и непререкаемому авторитету по старой привычке. - Зовите меня, пожалуйста, снова... по имени, - попросила она с неловкой слабой усмешкой, когда ее чашка наконец опустела. - Если отдохнете и позволите мне позаботиться о вас, - парировал Персиваль с предельно серьезным внушительным взглядом. Это было то условие, которое полностью устроило их обоих. Пожалуй, можно не появляться в Конгрессе еще пару-тройку дней, если Пиквери не попадет вожжа под хвост, а Гриндевальд не выкинет новый фокус. Все-таки есть в этом что-то важное, естественное – готовить для нее завтраки, варить кофе и оберегать от чудовищ. «С возвращением, Тина. Все стало таким, как нужно», - мысленно подвел черту мужчина, с непривычно глубоким душевным удовлетворением поправляя на плече засыпающей девушки самое теплое одеяло. *** Когда она снова проснется, он приготовит ей спагетти с грибами и расскажет последние новости кипящего событиями города. Они вновь станут Грейвсом и Голдштейн, но только лишь на краткое время, только лишь до удобного момента. Как бы все это ни вышибало почву из-под ног, как бы ни болело внутри, Персиваль все же получил один ценный, незабываемый урок: у нас гораздо меньше времени, чем нам кажется. И нужно действовать, пока это еще возможно. Пока забвение не окутало кого-то из нас. Пока на виске бьется тонкая жилка, а сердце готово услышать правду и принять чужую любовь, как самый естественный дар. Пока мы можем отдать себя кому-то, кто способен оценить это – и никогда, никогда, ни за что на свете не отпускать.