Глава тридцать седьмая. Жертва

      В его мире не было солнца. Оно расплавилось, растеклось жёлтой кляксой по небосводу и, перебравшись за линию горизонта, затопило землю. Окрасило собой всё. Когда-то зелёный лес стал тёмно-коричневым, грязным. Растрескавшаяся тротуарная плитка — бежевой. Её окружала такая же бутафорно-бежевая трава. Ещё живая, она выглядела увядшей, превратившейся в клочки соломы, намертво впившиеся в сухую почву. Поезд тоже изменил облик: стены отдавали кроваво-красным; вереница вагонов больше походила на освежёванный труп. Его распахнутые двери — пятикратно распоротое брюхо. Лилиан неуютно поёжилась, стоило только фантазии нарисовать огромное, лишённое кожи и внутренностей существо. Она фыркнула, словно так могла избавиться от навязчивой мысли, и вновь уставилась на голову поезда.       Пустая.       Когда страх произошедшего отступил и к ней вернулся контроль над происходящим, первым делом она кинулась к кабине машиниста. Не стала обманываться напускной вежливостью: выбила запертую дверь, даже не попытавшись предварительно постучать, чтобы обнаружить лишь стремительно сменявшийся пейзаж и пустоту. Машиниста не было на месте — не было нигде — и, не приди Лилиан к конкретным выводам заранее, могла бы решить, что непременно сошла с ума.       «Уже, небось, едет обратно, — 12:55 — неосуществившаяся остановка на Ниси-Кадзима давно осталась позади. — Или поезд задержали и обследуют на признаки проклятой энергии. Вот только это напрасно, — Лилиан обречённо выдохнула, запрокинула голову, затылком уперевшись в ветхую стену станции, и попыталась утонуть в монотонно-охристом небе. — На-прас-но».       Думать, что только она разгадала суть техники, не хотелось. Осознавать, что при всём этом именно она и оказалась взаперти — не хотелось тем более. В её положении, чтобы хоть как-то не растерять крупицы боевого духа, только и оставалось надеяться, что все доберутся до ответов раньше, чем Демон — до неё самой.       «Или они решат не рисковать и потребуют вызвать Сатору», — ей стало противно от этой мысли; от того, что она не лучше тех других, кто видел в нём лишь решение собственных проблем. В моменте оказалось абсолютно всё равно, что это было вызвано логикой, а не желанием спасти собственную шкуру: всё-таки, будь Лилиан на месте любого шамана, оставшегося «извне», то предпочла бы лично встретиться нос к носу с Демоном, нежели постфактум объяснять Годжо, как они допустили смерть его пассии.       «Это, конечно, если я не слишком много на себя беру», — вера в то, что она единственная, кто разгадал тайну техники, таких сомнений не вызывала.       Она заставила себя подняться. Ветхая скамейка издала надрывный скрип, на землю посыпалась непривычно-жёлтая труха. Примостившийся на ржавом кронштейне ворон казался спящим: то ли столь незатейливым образом пытался сбежать от реальности, то ли действительно отдыхал, игнорируя всю патовость ситуации.       — Посмотри-ка на меня, дружок, — Лилиан щёлкнула пальцами, и птица, бодрая, как ни в чём не бывало, подняла голову, уставившись на неё чёрными горошинами глаз. — Надеюсь, вы передаёте ей звук. Или ты, МейМей, умеешь читать по губам.       «Тебе бы не помешало».       — Итак: излом, — она встала перед вороном, словно тот был нелепой, обклеенной перьями камерой. Подняла руку, складывая пальцы в общепринятый жест: — На Хамакита всё окей. На Мисоно Тюокен, — свела перед грудью предплечья, изображая крест, — нет. Условия: правильный поезд и, — ладонь вытянута вперёд, пальцы растопырены веером прямо под клювом, — третий вагон. Точнее сказать не могу, — навыки пантомимы сошли на нет, и Лилиан принялась нарочито ярко артикулировать, словно это могло как-то донести слова до адресата: — Сюда, к Демону, попадают лишь пассажиры оттуда. Нас как-то выхватывает и переносит в точную копию поезда, но это уже его владения.       «Ищите излом», — хотелось добавить ей, но слова застряли в горле. Вцепились заострёнными краями букв за гортань, впились невидимыми шипами в мягкие ткани. Она скривилась, проглатывая их, заталкивая внутрь себя. Во рту осталось почти реальное послевкусие горечи и крови. Как глупо было об этом просить: все и так знали, что им надо делать. Все и так делали это. До её поездки, до поездки кого-либо другого. Все и без её дурацких советов искали грань перехода и, будь это так просто, никому бы не понадобилось ловить Демона на живца.       Второй волной к горлу подступила тревога. Тот же час отвернувшись от ворона, Лилиан скрыла лицо. Сделала пару торопливых шагов вдоль платформы, подошла к самому её краю, в очередной раз уставилась на кровоточащий поезд и, не выдержав, запрокинула голову. Уж лучше пусть гниющее небо смотрит на неё в ответ, но только не он. На багряных стенах воспалёнными волдырями светились желтоватые печати. У неё, Лилиан, их с собой было целое множество. Не сработала ни одна.       «Вот тебе и хвалёная тактика Магического колледжа», — она по памяти скрестила пальцы в нужную мудру, поднесла ладонь к самому лицу, прикоснувшись к коже губами. Прошептала:       — То, что скрыто от света, но не скрыто от тьмы. То, что не видит взгляд, но чувствует душа. Яви себя.       На слова откликнулись семь слабых энергетических всполохов. Шесть со стороны поезда: с кабины машиниста, злосчастного третьего вагона, внешней стороны железных стен. Седьмая зафонила позади: последнюю печать Лилиан наклеила по центру шильды с выцветшей надписью «Кисараги». Той самой, которую для своего сна облюбовал ворон, словно во всём этом дрянном месте не было насеста получше.       Заложенное в пергаменте проклятье разрослось, выплеснулось невидимым морем за берега бумаги, взвилось каплями магических брызг ввысь и испарилось. Исчезло. Лилиан заставила себя вернуться в реальность и упрямо таращилась на печать. Чудо не произошло: ни при первой попытке её применения, ни при второй. Ни сейчас, когда под тяжестью взгляда поезду полагалось сжаться, как самой дешёвой жестяной банке, а печатям — всё-таки начать работать по-хорошему.       — И поэтому мы все здесь! — передразнила она МейМей, её чрезмерно любопытного братца, вечно поддакивавшего ассистента. — Где «здесь»? — протянула руку, ковырнула ногтем край приклеенного листа. Сорвала его, оставив белые шрамы намертво прилипшей бумаги. Скомкала — всё равно никакого толка. — Здесь только я. Какого-то чёрта. Остальные не слишком-то и торопятся.       Каких бы надежд Колледж ни возлагал на того неудачника, у которого выйдет оказаться во владениях Демона, быть единственной причастной к его изгнанию Лилиан не собиралась. Геройствовать в одиночку в условиях полной изоляции, когда даже путей к отступлению нет — это уже для полных безумцев. Себя же она относила к людям логичным, просчётливым. Пока Демон не шёл за ней сам, не было смысла лезть на рожон. Тем более, что хвалёное подкрепление должно было прийти. Однажды. Теоретически.       Вот только сколько она могла отдать этому теоретическому однажды?       Пытаться избежать сражения — одно. Пытаться сбежать от фактов — совсем иное. Холодная логика и беспросветная дурость — вещества, которые не стоило смешивать, а она залила их в один флакон и трясла со всех сил перед собственным носом.       Неоспоримый факт, который Логичная Лилиан признавала, а Глупая Лилиан предпочитала игнорировать, — время шло. Пусть в этом месте оно и казалось застывшим, но стрелка на часах не замерла, продолжая идти в своём собственном ритме, и с ней приходилось считаться.       Сколько удастся протянуть без еды и воды?       Сколько она сможет бодрствовать?       Сколько часов, минут, секунд оставалось в запасе до того, как усталость, усиленная постоянным контролем, возьмёт верх?       Лезть в одиночку к такому проклятью глупо. Но лезть к нему в одиночку и из последних сил — явно глупее. Лилиан — Мудрая Лилиан — предпочла бы золотую середину. Часы жизни, доверенные тем, кто должен был прийти на помощь, в противовес часам, которое она не позволила бы у себя украсть. Эдакий островок спокойствия толщиной с канат эквилибриста, балансировавшего между двумя крайностями. Эквилибрист в этой истории — она. Разве что над головой не было циркового купола, а в несуществовавшей темноте не сидели, затаив дыхание, сотни зрителей. Зато итог вне всякого антуража для них обоих был бы один: неверный шаг — и ты труп.       Истерзанная печать превратилась в грязно-бумажное месиво в её вспотевшей ладони. Лилиан разжала закостеневшие пальцы, и унылый серый комок упал рядом с ботинком. Ветра, который мог унести его за собой, скрыть в неизвестности, не было, и обрывки мёртвым бесполезным грузом остались у её ног. На ладони разводами отпечатались оказавшиеся бессмысленными письмена.       — Эй, приятель, — она прогнулась в спине, отклонилась, чтобы в поле зрения попал ворон. — Уж не обижайся, но если придётся, я тебя съем. Так хоть какая-то польза будет.       Птица закономерно не ответила, и Лилиан, достав телефон, принялась печатать уже заученный текст: «Излом. На Хамакита всё хорошо. На Мисоно Тюокен — нет. Конкретный поезд, третий вагон. Машинист исчез. Сигнальные печати здесь не работают. Жду подкрепления. Сейчас пойду на разведку». Закончив, подсунула экран ворону под клюв. Если он не передавал звук, а МейМей действительно не додумалась научиться читать по губам, то обычный текст должен был решить вопрос.       — Так что на твоём месте, я бы надеялась, что хозяйке на тебя не всё равно, — она спрятала телефон обратно в карман. Оттуда же выудила монету и, сжав её в ладони, коснулась пальцев губами. Закрыла глаза. Решила.       Павильон Феникса мало чем напоминал любое из зданий, притаившихся в поселении позади станции — даже если взять лучшие черты каждого из них и собрать в одно целое. Даже если очень постараться. Даже если очень польстить: и самим чертам, и итоговому результату. Но, тем не менее, именно оттеснённый на аверсе храм должен был символизировать спуск к поселению. В то время, как его обратная сторона — десятка среди лавровых ветвей — сулила поиск тоннеля. Выхода, не дававшего ничего, кроме ложной надежды, но от чего-то дурманом манившего к себе, как, должно быть, уже сотни лет росянки манили насекомых обещанием сладкого нектара.       «Сейчас бы мне не помешала очередная одухотворённая мантра, — Лилиан криво, рвано ухмыльнулась, отнимая ладонь от лица. — Может, хотя бы сейчас от неё был бы толк».       Щёлкающим движением — древний трюк, выученный ещё в школьные годы, — она заставила монетку сверкающей молнией устремиться вверх. Попыталась посчитать обороты. Было ли в них число, способное принести удачу? Она не знала, да и не успела бы загадать подходящее: стоило десятке оказаться на уровне лица, как Лилиан тут же сжала её в измазанной чернилами ладони. Посмотрела на выпиравшие бледные костяшки; на то, как ногти выгрызали полумесяцы на коже под ними. Попробовала разжать пальцы и не смогла.       Оглянулась.       Она чувствовала это. Чувствовала Нечто, невидимой ладонью страха перебиравшее волосы на загривке. Чувствовала его алчный, голодный взгляд, направленный прямиком на себя. Чувствовала его присутствие и при этом не чувствовала ничего: мир был залит проклятьем до самых границ небосвода. Оно было во всём, и оно было всем: поездом, привезшим сюда, съеденной ржавчиной надписью «Кисараги», щепками, отваливавшимися от трухлявой станционной скамьи. И деревня — тоже оно. Огромный, сколоченный из досок цветок, в пасть которого предстояло угодить Лилиан.       Был ли хоть малейший шанс избежать западни?       В свете растворившегося солнца мерно сверкали рельсы. Они едва ли проглядывались сквозь густую пожухлую траву, которую не примял даже поезд — одна из миллиона несостыковок, кричащая о нереальности сотканного вокруг мирка. Другой, бросившейся в глаза сразу по прибытии, были сами рельсы, вросшие в землю в метре от передних колёс.       «Пути дальше нет», — безмолвно кричали они, в то время как сознание Лилиан раз за разом цеплялось за сливающуюся с горизонтом дорожную нить.       А что насчёт пути назад? Он — есть?       В голове дурманящим калейдоскопом крутились последние сообщения Хасуми и Рю. Что там, по другую сторону тоннеля? Даже в самых смелых фантазиях Лилиан не рассчитывала на счастливый исход.       «Да и чего гадать?» — Плавный разворот кисти — бронзовый ответ на тыльной стороне ладони. Она не позволила себе тянуть: сразу покосилась на монету, в надежде взглядом уцепиться за веточки лавра, но вместо этого на неё снизу вверх взирал Бёдо-ин. Святыня, в которой она не увидела ничего святого. Поселение, словно не давая забыть о себе, как назло мельтешило в поле зрения. Контуры его расплывались, как расплывались миражи в пустыне. От концентрации проклятья — или же то был накативший страх? — звенело в ушах.       — Ну что, приятель, — Лилиан сунула руку в карман, чувствуя, как липнет ткань к вспотевшей ладони. Махнула ворону, указывая на исчезавшие вдалеке рельсы: — Монета сказала, нам надо туда.       Мудрая, Хитрая Лилиан.       Врущая-Сама-Себе Лилиан.

***

      Когда-то границы знака наверняка были выкрашены в сигнальный красный. Теперь же они, выцветшие, трескались и лоскутами сползали с основания, оголяя серую металлическую плоть. Надпись тоже потеряла свои цвета, и лишь слабо выступавшие контуры ещё позволяли прочесть предостережение.       «Дальше прохода нет», — слишком иронично для места, в котором они находились.       Из арочного свода тоннеля, верхушку которого венчала табличка, молчаливо смотрела тьма. Тянуло сыростью и затхлостью — ещё большей, чем таил в себе местный застывший воздух. Лилиан принюхалась к сладковато-гнилостному запаху и скривила губы.       Может, монета всё-таки была права?       Свет телефонного фонарика не помогал. Темнота жадно пожирала его лучи, не давая ничего взамен. Пожирала она и свет улицы, идеально ровной линией обрывавшийся в паре шагов от начала тоннеля, и, пусть и не сразу, — свет самой Лилиан. Клубок искрящейся проклятой энергии бесследно исчез, стоило ему пролететь пару метров вглубь, и не открыл ничего нового кроме вереницы сверкавших от проступившей влаги стен.       Дурное, такое же гнилостное, как и доносящийся из тоннеля запах, предчувствие разбуженным зверем шевелилось в груди. Лилиан до боли провела языком по краям резцов и сплюнула на землю. Не помогло. Послевкусие так и осталось во рту. Тревога продолжила копошиться в голове неоформившимися мыслями.       «Ты можешь не идти туда», — шёпот возник у самой границы сознания. Хищно крадучись, приблизился к ней.       «Можешь отказаться. Признать, что приняла неверное решение, и вернуться обратно».       «И даже вернувшись, ты можешь не идти в то поселение. Остаться на станции. Ждать», — голос окреп, осмелел. Звучал в голове так чётко, что не давал другим мыслям и шанса.       «Они будут не вправе судить тебя за это. Никто не вправе», — Лилиан зажмурилась. Что было сил замотала головой, позволяя волосам тонкими плетями хлестать по щекам.       Голос продолжал:       «Ты ведь знаешь это. Им не удалось скрыть этого от тебя. Никто не хотел оказаться на твоём месте. Никто не хочет оказаться здесь».       — Нет… — пробормотала она. Произнесённые слова были слабыми. Даже обличённые в звук, не могли заглушить голос. Чужой голос. Да, он точно не мог принадлежать ей.       «Они сами сказали, что придут на помощь. Ну и где они все? Сколько времени ты уже прождала и сколько тебя ещё заставят ждать?»       «Что, если они вовсе решат не идти за…»       — Хватит! — крик застыл в воздухе. Так застывают насекомые, которым не посчастливилось угодить в смолу. Слово, будто обретя форму, замерло у губ и позволило окружению поглотить себя. Не было ни эха, ни шороха, вызванного полётом испуганных птиц. Даже ворон, словно находясь на чужой стороне, не издал ни звука и молча взирал на Лилиан сверху вниз.       Тишина. Противоестественная и давящая. Пугающая и путающая. Но, самое главное, абсолютная. Тишина вокруг и, наконец, тишина в собственных мыслях.       Не раздалось и шороха, когда она наощупь вытянула очередную печать. Изучила её. Недоверчиво, будто иероглифы, воспользовавшись заминкой, могли тайно поменять свои места. Изменить символы. Исказить значения. Пальцы нервно разгладили смявшийся пергаментный уголок, словно это могло помочь. Словно в этом проклятом месте было хоть что-то, способное помочь ей.       — То, что скрыто от света… — пробормотала Лилиан, делая первый шаг. Тоннель приблизился, его тьма, казалось, увеличилась вдвое, распахнув свою бездонную пасть.       — … но не скрыто от тьмы, — она вгляделась в неё, поймав себя на шальной мысли, что не уверена, что то, что скрывалось за входом, в действительности являлось тьмой.       — То, что не видит взгляд… — слова мантры, будто бы издеваясь, вторили происходящему вокруг. Лилиан помедлила с очередным шагом, отчётливо ощущая, как мурашки холодом покрыли тело. Заставила себя закончить движение.       — … но чувствует душа, — рука, сжимавшая печать, не дрогнула.       — Яви себя, — прошептала одними губами.       Ничего не произошло — ожидаемо и закономерно. Произнесённые слова сами по себе, без мудры, без концентрации на проклятых потоках, не значили ничего. Лилиан нервно сглотнула, не торопясь приступать к ритуалу. На этот счёт ехидный внутренний голосок ничего не говорил, но она и без него прекрасно знала, что просто тянет время. Наивно и по-детски. Бесполезно. Бессмысленно.       Ей не хотелось думать о том, что будет, если печать не сработает. Ложь, в которую она погрузила себя, раскрылась лишь сейчас, когда пришлось лицом к лицу столкнуться с пожирающей тьмой, смотрящей на неё из глубин тоннеля. Правда была проста и оттого ещё более омерзительна. Она никогда не хотела заходить в него. Повторять путь Хасуми и Накано Рю — тем более. Это место ей нужно было лишь для того, чтобы поставить сигнальную метку как можно ближе к границе Излома. Попытать удачу, надеясь, что здесь грань между реальностью и проклятьем истончится, позволив сигналу всё-таки вырваться за пределы логова.       Теперь же, когда до цели было рукой подать — в прямом и переносном смысле — она не могла решиться. Страх сковал тело. Он, таившийся в груди всё это время, распустился ядовитым цветком; стебли его переплелись с рёбрами, сжимая кости в своих тисках; шипы намертво впились в лёгкие. Лилиан таращилась на желтеющий лист печати и не могла заставить себя шевелиться.       — Яви себя, — пробормотала она последние слова мантры.       — Яви себя, — чуть громче, позволяя голосу утонуть в вездесущей тишине.       — Яви себя, — то ли в мольбе, обращаясь к печати. То ли в ужасе, — наблюдавшему за ней Демону.       — Яви себя…       Она чувствовала себя парализованной. Жертвой страшной аварии, которой чудом удалось выжить и теперь приходилось учиться существовать. Пальцы не поддавались, но она заставила их сплестись в нужный символ. Голос не слушался — подчинила и его. Проклятая энергия — единственное, что беспрекословно внемлило ей. Лилиан сконцентрировалась на расползавшемся по телу тепле, закрыла глаза и в миллионый раз за этот нескончаемый день произнесла:       — То, что скрыто от света, но не скрыто от тьмы. То, что не видит глаз, но чувствует душа. Яви себя.       Ничего.       Печать отозвалась, как это делали все её предшественницы. Вспыхнула золотистым свечением техники, разрослась ореолом проклятой энергии, чтобы в считанные секунды исчезнуть без следа. У Лилиан не было опыта работы с подобными инструментами, но не надо было быть знатоком, чтобы понять: очередная попытка не увенчалась успехом.       — Ну что ж… — ей стоило оставить ещё одно послание. Написать МейМей о походе в поисках Излома и том, что это не принесло результата. Она хотела поступить именно так — даже потянулась за спрятанным в заднем кармане телефоном — но осознала, что вместо него ищет оставленную там же монетку. Десятку йен, которая велела идти к поселению, и на решение которой хотелось уповать и в этот раз.       «Ты уже приняла решение, — гаденький внутренний голосок вернулся, решив сменить тему. — Сначала ослушалась судьбу, а теперь — вы только посмотрите — надеешься на очередную её благосклонность».       Лилиан сжала зубы. Сжала кулак. Заставила руку безвольно повиснуть вдоль торса. Молча уставилась в непроглядную черноту. Она сканировала пространство тоннеля уже с десяток раз. Разницы между энергией внутри и энергией снаружи не было, но она всё равно не могла заставить себя зайти внутрь.       «Я просто тяну время, — для этой мысли ехидный голосок не потребовался. — Просто боюсь, — она обернулась, всматриваясь в горизонт. В знойном мареве нельзя было разглядеть ни далёких очертаний поезда, ни дремлющего рядом с ним поселения. — Даже если переброшу монетку в очередной раз, — она сжала ладонь сильнее, позволяя себе ощутить, как заныли костяшки пальцев, — меня всё равно не устроит ответ. Если я ослушаюсь его и сделаю прямо наоборот, меня это тоже не устроит. Но…»       Лилиан нащупала в кармане телефон. Спешно, словно внезапно стала ограничена во времени, набрала очередное послание. Показала экран ворону, и тот посмотрел на него так, будто это действие и в правду не было лишено смысла.       — Давай прогуляемся, — в правой ладони материализовался клинок. В левой, вытянутой вперёд, заискрился сгусток проклятой энергии. — Хочу проверить, сработает ли печать на той стороне. К тому же… — она сделала шаг навстречу тьме и замерла у самой кромки. Обернулась, задрала голову, чтобы увидеть птицу. Та, словно действительно всё понимая, смотрела на неё в ответ, — если я так и не сдвинусь с места, меня тоже не устроит.

***

      Когда-то люди верили в Уробороса — змея, пожиравшего себя за хвост. Его закольцованное тело сделали символом: олицетворением бесконечности, цикличности времени, единства жизни и смерти. В месте, откуда Лилиан родом, у него был более мрачный аналог. Ёрмунганд тоже кусал себя за хвост — только он был огромен, опоясывал Землю и был известием конца всего.       Ей казалось, что она угодила прямиком ко второму в брюхо.       У тьмы не было начала и не было конца. Она протянулась на километры пути, заполнила собой всё: каждую трещину на стене, каждую вмятину на полу. Она поглощала. Молчаливо и аккуратно, как заботливый родитель, укрывавший заснувшее дитя. Непреклонно и цепко, норовя подчинить себе не только окружавший мир, но и естество самой Лилиан. Тьма была во всём и тьма была всем: невидимыми крупицами во вдыхаемом воздухе, гулким биением сердца в ушах, навязчивыми идеями в голове. Она утратила своё прежнее понятие, обретя новое взамен. Теперь тьма — это место. Место, из которого не было выхода.       Лилиан уже давно потеряла счёт времени. Сколько его осталось позади? Она пыталась за ним следить. Знала, что провела у поезда полчаса. Знала, что путь до тоннеля длился столько же. Знала, что у Хасуми этот маршрут занял втрое больше. Уповать на свою физическую подготовку было слишком наивно и глупо, и она раз за разом возвращалась к размышлениям о том, сколько времени прошло в реальном мире. Чему равен один её час там? Минуте или же дню? Неделе?       «Я бы выбрала день, — рассуждала так, словно у неё действительно был выбор. — И если никто не пришёл — значит, они не справились. Плохо, конечно, зато как раз для того, чтобы спохватился Сатору».       В горле предательски застрял ком. Лилиан стиснула зубы и проглотила его, не прекращая ощущать, как сомнения медленно сползают по глотке.       Так ли она уверена во всём? В Сатору, столь же необходимом, сколь и сумасбродном. В тех, кто по всей логике должен позвать его и вопреки ей же мог этого не сделать. В том, насколько вера Годжо в неё не испортит столь заманчивый шанс на спасение.       Их последний разговор возник в памяти сам собой.       Её комната. Распахнутое настежь окно. Дождь, упорно пытавшийся пробраться внутрь, и раз за разом встречавший на пути невидимый барьер бесконечности. Момент, когда она впервые созналась в страхе перед чем-то неведомым. Нет, Лилиан не боялась миссии как таковой, не боялась встречи с Демоном — и всё же дурное предчувствие взращивало в ней необъяснимую тревогу. Такую, должно быть, испытывают люди, без каких-либо причин отказавшиеся сесть в самолёт, чтобы позже увидеть в новостях, как тот рухнул. Нечто могущественное и необъяснимое взывало к ней, но она не могла пропустить свой рейс — слишком уж правильной была и слишком уж все в неё верили. Особенно — кто бы мог подумать — сам Сатору Годжо.       «Ты справишься», — такая простая заезженная фраза, но то, как он смотрел на неё в тот момент — поверх очков, так, словно его невозможные глаза видели всё её естество — отпечаталось в сознании раскалённым клеймом, заставляя поверить. Ему. Его словам. В себя.       Но сейчас, в темноте и одиночестве, когда единственное живое существо рядом — это напуганная не меньше её самой птица, — эти слова отравляли душу, как могло отравить лекарство, от избытка ставшее ядом. Сатору не сомневался в ней, верил в неё — и это было прекрасно и отвратительно одновременно. Как ни старалась, Лилиан не могла избавиться от навязчивого вопроса: к скольким из тех, в кого верили, приходили на помощь?       А Тоннель продолжал тянуться бесконечностью. Начало встречало конец, конец — начало, и Лилиан всё меньше сомневалась, что по собственной глупости оказалась заперта в западне.       Исходивший из ладони свет рваными мазками ложился на шероховатые стены. Здесь, в глубине, внутрь просачивалось всё больше воды. Она пробиралась сквозь трещины, собиралась в выемках на земле, заполняла собой пространство между шпал, и те проклёвывались из её дегтярно-чёрного моря дряхлыми деревянными островками. Блики проклятой энергии скакали по её неподвижной глади, и Лилиан то и дело косилась вниз. Казалось: сделай она неверный шаг, оступись — и нога провалится во тьму, утянув вслед за собой и тело.       Вокруг было сыро, холодно и темно. А ещё — страшно. Ненормально, необоснованно страшно для человека, обладавшего способностями к колдовству. Неоправданно, нелогично страшно для шамана, убеждённого в том, что источник проклятья остался далеко позади. И нормально, обосновано, оправданно и логично страшно для того, кто умирал в подобных тоннелях которую ночь подряд.       «Но это не можешь быть ты, — она вела рукой с пылающей светом сферой перед собой. Ты где-то под землёй. Где-то в городе, рядом с сияющей белым станцией. Это не можешь быть ты».       С поддёрнутых мхом сырых стен золотящимися ручьями стекала вода. Она гулко хлюпала под ногами, стоило перешагнуть с одной шпалы на другую. Левый носок мок — в подошве оказалась трещина — и сыростью лип к стопе.       «И вообще ты — сон».       «Дурной непослушный сон».       «Кошмар, которому я не позволю добраться до себя».       Хотелось кричать. Не истерично выплеснуть смесь из накопившихся нервозности и отчаяния — хотелось во всю мочь связок завопить, взывая к бестелесному созерцателю её снов, позвать его. Видишь, я здесь? В тоннеле, пусть и не том, о котором ты предостерегала. Что скажешь на это? Кого я теперь должна остановить?       Но Лилиан молчала. Бессвязные диалоги с собой полушёпотом — ничто, прихоть, способная ненадолго притупить одиночество. Позволить себе крик она не могла: на плече, цепко ухватившись когтистыми лапками за ткань и кожу, сидел ворон. То ли тоннель оказался не тем местом, где он мог спокойно летать, то ли видел и знал больше, чем Лилиан, но с того момента, как они вошли внутрь, он её не отпускал. И поэтому она молчала. Как с каждым шагом вера в ошибочность своего выбора крепла в ней, так и надежда, что МейМей следит за происходящим, таяла. Но Лилиан не могла дать себе слабину. По крайней мере, не столь очевидную.       Очередной шаг нарушил однообразность. Ботинок во что-то врезался, и это что-то, издав сначала шуршащий, а затем и булькающий звук, отскочило вперёд. Она тут же замерла, словно ведущий сказал «Красный фонарь — стой!». и прислушалась. К окружению — звук больше не повторился, и тишину нарушало лишь её дыхание; к ощущениям — фон проклятья оставался неизменным: слабым, одновременно настырным и — это насторожило Лилиан больше всего — уже привычным.       — Кар!       Дрожь пронзила тело разрядом. Сердце пропустило удар. На мгновение клинок заскользил во взмокшей ладони. Раздавшийся у самого уха звук был пронзительным и громким, но даже так он бесследно исчез, впитавшись в потрескавшиеся стены, не оставив даже эха после себя.       — Тише ты! — шикнула Лилиан. Она обернулась, опасаясь, что ворон мог привлечь нежелательное внимание. Тщательнее просканировала пространство — ничего. Прислушалась — ничего.       И вновь:       — Кар!       Она едва ли удержалась от того, чтобы не стиснуть болтливый клюв в ладони. Хотела сказать что-то ещё, всё не теряя надежды договориться с птицей, но мысли раз за разом возвращались к шуму и его источнику. Поэтому Лилиан лишь поднесла палец к губам в наивном призыве к молчанию, а затем, вознеся руку над головой, влила в сферу больше энергии. Золотом засверкали мокрые стены. Металлическим блеском им вторили проглядывавшие сквозь ржавчину рельсы. Серовато-охристая рябь побежала по поверхности луж-морей, пока среди их черноты в свете проклятья не блеснул до боли знакомый прямоугольник мобильного.       «Быть не может», — она, не веря, уставилась на находку. Затем впопыхах обернулась, словно обнаружила её посреди оживлённой улицы и надеялась успеть окликнуть хозяина.       Никого рядом не оказалось.       К счастью.       — Кар!       — Ой, — Лилиан вздрогнула, только теперь осознав, к чему призывал ворон. Она быстро, не заботясь ни о сухости второго ботинка, ни о мнимой опасности, скрытой в глубине между шпал, сократила расстояние между ней и телефоном и вытянула гаджет из воды. Его влага и холод тут же осели в ладони, заменив собой источник света, и крохотный, окружавший их мир поглотила вездесущая тоннельная тьма.       Лилиан тут же сжалась всем телом, напряглась. Стиснула клинок, не готовая расстаться и с ним. Даже чтобы вновь вернуть свет — нет. Вместо этого она сконцентрировалась на ощущениях, но среди всё того же монотонного фона проклятья почувствовала лишь, как с мокрой ладони капли ручейками бежали от запястья к локтю, как подушечки пальцев неприятно царапал покрытый трещинами экран.       — Кар!       Солнечное сплетение, казалось, сделало сальто. Она дёрнулась так, что ворон на плече покачнулся и сильнее впился когтями в кожу.       — Ты меня с ума сведёшь! — процедила сквозь зубы. Её голова была повёрнута к птице, кончик носа едва ли не касался перьев, и Лилиан чувствовала их слабый запах, но даже так невозможно было что-либо разглядеть. — Сейчас, дай мне минуту, — наощупь она нашла кнопку включения, зажала её и принялась ждать.       Секунды превратились в часы. Лилиан ждала, слушая тишину. Слушая, как собственное дыхание нарушало её, как сердце гулко грохотало в грудной клетке, и удары эти едва ли не походили на удары по тайко, обещанные ей, но так и не воплотившиеся в реальность. Верить в лучшее не получалось. Как бы того ни хотелось, логика, паучьими лапками шевелясь под кожей, заставляла не отворачиваться от правды. Телефон не мог оказаться здесь просто так: даже среди тысячи возможных теорий не было варианта, чтобы он сам по себе провалился в щель между мирами. Значит, его кто-то сюда принёс. Хасуми, Номуро Рю или кто угодно из десятка пропавших без вести людей. Лилиан не знала, ответ на какой вопрос жаждала получить, если телефон включится, но продолжала с остервенением давить на кнопку.       И мир отозвался ей. Он моргнул белым светом экрана, разрушая собой тьму, заставляя щуриться и неверяще таращиться на дисплей. Замаячила простенькая заставка, и от предвкушения Лилиан закусила губу, сама толком не понимая, что именно ожидала увидеть. Рассчитывать на то, что другая сим-карта словит сигнал, было глупо. Верить, что владелец телефона, подобно Номуро (если это всё-таки был не он) вёл заметки — наивно. Просто так узнавать имя владельца — бесполезно.       И всё же… вдруг — нет?       — Кар! — душераздирающе и истошно. Ворон качнулся вперёд, расправил крылья, цепляя затылок, но с места так и не сорвался.       Лилиан контролировала проклятые потоки всё это время, но даже так в очередной раз доверилась ему и прислушалась к ощущениям. Её сознание, казалось, заполнило пространство на километры вокруг, но и это не дало результата. Всё было обыденно — до пугающего обыденно, и она ничего не могла с этим сделать.       — Сейчас уйдём, — пообещала Лилиан, даже не зная, к чему именно взывал ворон.       Пытался предупредить о чём-то? Сомнительно: проклятье вокруг не становилось сильнее, а если это и была какая-то замысловатая его форма, которую невозможно распознать, то её песенка наверняка уже спета.       Сгорал от предвкушения вместе с ней? Тоже маловероятно. Лилиан не была до конца уверена, насколько в действительности разумна птица, а сколько интеллектуальных достижений она додумала сама.       И что тогда оставалось? Крик, как сигнал о том, что другие шаманы всё-таки нашли к ней путь? Лилиан хотела придерживаться этой версии, но именно в неё верить совсем не получалось.       А экран мобильного тем временем моргнул, словно привлекая к себе внимание. На цветастой заставке появилось приветствие. Оно задержалось на долю секунды, заставляя сердце стучать быстрее, и тут же предательски исчезло, сменившись чернотой с символом красной мигающей батареи в центре. Попытка оказалась тщетной. Протяжный стон разочарования сорвался с губ сам собой. Руки безвольно вытянулись вдоль тела, поникла голова, и даже скачущее галопом сердце будто бы притихло, покорно возвращаясь к свойственному этому месту отчаянию.       Их вновь поглотила тьма.       — Кар!       — Да-да, ты бы прав, — отчего-то именно сейчас все вороновы выкрики обрели смысл. Они не были ни предзнаменованием беды, ни всплеском эмоций, ни даже сообщением о скорой подмоге — просто символ бессмысленности надежд, очевидности потраченного впустую времени. Умная, умная птичка — уж точно умнее Лилиан.       Она наощупь запихнула найденный телефон в карман к своему собственному и призвала обратно свет. Наконец, мрак рассеялся, позволяя лицезреть всю ту же однообразную картину, и Лилиан поймала себя на мысли, что могла бы идти в кромешной тьме — всё равно это место не сулило ничего нового. Тем не менее, для большего обзора она выставила руку вперёд…       Замерла.       Прищурилась.       Сияющая в ладони сфера была раскалённо-белой, словно маленькая шаровая молния, замершая в живых тисах. Исходившее из неё свечение было пронзительно-ярким, таким, что долго смотреть на источник казалось просто невозможным, но Лилиан, привычная до своих солнечных техник, смогла разглядеть в ослепляющей белизне контур собственных пальцев и оставшуюся на них кровь.       — Jävlar! — ей даже не пришлось размышлять о произошедшем. В мгновение стало ясно всё: и источник крови, и причина нескончаемых птичьих воплей. Она опустилась вниз одним резким движением. Так, что ворон опасливо дёрнулся на плече, а тело, едва ли не потеряв равновесие, готово было рухнуть на колени, утопая в черноте бесконечных луж. Кровавых луж — это Лилиан знала уже наверняка, но всё равно, отозвав клинок, зачерпнула плескавшуюся у ног жидкость. Она оказалась холодной и не насыщенно-багряного цвета, но тем не менее оставалась самой собой. Кровью, пусть и разбавленной нескончаемым потоком бегущих со стен ручьёв.       Второпях Лилиан отряхнула руку. Вытерла остаток влаги о брючную ткань, с отвращением ощущая, как она намокает и липнет к ноге. С не меньшим отвращением она вспомнила про трещину в ботинке, влажный носок и извечно раздражавшее хлюпанье. Плечи передёрнулись сами собой, в голове засела навязчивая мысль о том, что даже обследование свалки не вызывало такого острого желания смыть с себя всё вплоть до кожи.       Кровь. Даже разбавленной, её было слишком много для одного тела. Вероятно, слишком много для всех исчезнувших в логове Демона тел. Ужас сполз вдоль позвоночника холодной каплей пота. В голове эхом отозвалась мысль о десятках ежедневно пропадавших в Японии людей. Лилиан посмотрела себе под ноги, посмотрела назад. Идти обратно не было никакого смысла. Искать подтверждение дурным опасениям, что весь пройдённый ею путь залит кровью, — тоже.       — Ты был прав, ты был прав, — пробормотала она, будто бы напевая слова простенькой песни. Ворон на плече молчал, и лишь его когти острым напоминанием впивались в плечо. — Ты был прав.       Её проклятая энергия плясала по стенам. Слишком чарующая и прекрасная, она, скорее, походила на волшебство из добрых и светлых сказок, и никак не должна была озарять собой пропитанный сыростью камень с пропитанной смертью землёй. Бело-золотые лучи раскачивались, вторя нервным торопливым шагам, перескакивали с одной ржавой рельсы на другую, цеплялись за трещины и неугомонно пытались забраться в их тьму. Они торопились вместе с Лилиан, они вглядывались вместе с Лилиан — вместе с ней же они в очередной раз и замерли, стоило им выхватить на монотонных изломах стен выбивавшийся кроваво-красный узор. И «кроваво» здесь — вовсе не аллегория.       — Кар, — произнесла Лилиан одними губами, будто бы норовя в предупреждениях опередить ворона. Она задрала руку выше, вложила в сферу больше энергии, и всё пространство, которое был способен видеть глаз, предстало перед ней в коричнево-багряных тонах застывшей смерти.       Нет, для этого нужно ни одно тело, и ни десять. Ей хотелось верить, что кровавый тоннель впереди — лишь иллюзия. Очередной неправдоподобный вымысел, сотканный Демоном из проклятья и ничего, но в мыслях, наперекор надежде, стоял лишь улыбающийся мальчишка с одной из фотографий, приближенных к делу, а его — чей же ещё? — телефон жёг кожу даже сквозь ткань.       «Тело швыряли» — к горлу подступила тошнота — насколько чётким было пришедшее осознание. Лилиан, кривясь, с трудом сглотнула, выдавила из себя остатки воздуха и попыталась сделать спокойный глубокий вдох. Едва ли не подавилась: гнилостно-сладковатый запах, призрак которого преследовал её всё это время, наконец обрёл тело, и она не могла избавиться от мысли, что вдыхает частицы мертвецов.       — Надеюсь, ты это видишь, МейМей, — вопреки сказанному, она прикрыла рот ладонью, зажмурилась. Сердце судорожно колотилось где-то в глотке, та конвульсивно сжималась, так и норовя выплеснуть остатки того, что ещё не успело перевариться. Лилиан пыталась не думать о том, что вдыхаемый ею всё время воздух был пропитан трупным запахом, но получалось думать только об этом.       И потому:       Сначала ей показалось, что далеко позади, там, где начинался тоннель, обвалился вход. Она слышала, как огромные, изъеденные трещинами стены падали вниз со звуком рушащихся обломков скал. Звук был далёким и тихим — звук становился всё ближе, и Лилиан, не способная поверить в реальность происходившего, уставилась себе под ноги, пытаясь понять, дрожит ли земля. Не дрожала. Ни земля, ни стены вокруг — даже кровавая гладь — и та оставалась мертвенно спокойной. И тогда она всё поняла.       Столько времени, убитого на подготовку. Столько изученных досье в жалких попытках найти закономерности. Столько вымышленных загадок, ответ на которые даже не позволил приблизиться к тайне перехода за излом. Она сделала всё — но так и не удосужилась узнать, как звучат удары по барабанам тайко. А звучали они именно так: гулом разрушавшихся стен, канонадой ударов камня о камень.       — Держись! — ноги опередили слова. Голос едва поспевал за шагами. Ворон то ли не услышав, то ли проигнорировав, сорвался с плеча и за пару взмахов крыльев растворился в чёрном небытии. Лилиан не могла его осуждать: будь её воля, тоже бы предпочла убраться из этого места как можно скорее.       И она сделала это: помчалась вперёд, невзирая на все страхи и предрассудки. Они исчезли — боязнь оступиться и утонуть во тьме, опасения пропустить что-то важное и неприметное — всё это растворилось в воздухе, рассыпалось миражом, стоило рокоту барабанов настичь его. Теперь у Лилиан оставался лишь один страх. Естественный. Первородный. И она убегала лишь от него, забыв абсолютно всё, кроме сжимавшего сердце ужаса. Хлюпали лужи. Вода-кровь и кровь-вода брызгами вздымались ввысь, пропитывали собой ткань, липли к коже. Заполняли ботинки, перекатывались с пятки к носку и тянули-тянули вниз в настырной попытке задержать, дать барабанному перестуку, наконец, добраться до добычи.       Он не упускал этой возможности. Мелодия нарастала; разрозненные звуки обретали единый ритм; звучание делалось агрессивным. Это была всего лишь игра на тайко — Лилиан так и не чувствовала проклятья — но она преследовала, заставляла не сбавлять скорость и ужасаться одной лишь мысли о том, что может произойти, когда стук подберётся достаточно близко.       Лилиан, не помня себя, делала всё, чтобы этого не произошло.       Голова кружилась. Кружился и тоннель перед ней: световые блики, вторя рассекавшим воздух рукам, скакали от пола к потолку, выхватывали пята стен, превращали мрачный коридор в трубу от калейдоскопа. Лилиан находилась в самом её центре, с ослеплёнными рябью глазами, с выжженными от недостающего кислорода лёгкими, с нывшими от беспрерывного бега ногами. Она щурилась, вглядывалась вперёд, но видела всю ту же вязкую тьму, не сулившую никакого спасения.       Должна ли она бежать дальше? Должна ли остановиться? Тело ныло, изъеденное попыткой спастись. Имело ли это смысл? Лилиан чувствовала себя диким зверем, выпущенным в лес лишь для того, чтобы охотники могли загнать его. Сколько ещё ей надо было бежать? И сколько ещё она могла это делать? В условиях надвигавшегося кошмара расчёты не были её сильной стороной.       И всё же.       «Остановлюсь сейчас — будет время перевести дух, — вода хлюпала под ногами, тело продолжало рассекать воздух. Играли барабаны. — Возможно, даже успею использовать свои печати».       «Если они тут помогут», — поспорила она сама с собой.       «Если они тут помогут», — согласилась сама с собой.       Мысли — то, что от них осталось — вернулись в прошлое. К застывшему поезду, к дряхлой скамейке, к повидавшей жизнь (и смерть) вывеске «Кисараги». К первому разговору с самой собой.       Сколько она могла отдать теоретическому однажды?       Каждый лишний шаг — шанс добраться до выхода, если тот действительно был.       Каждый лишний шаг — украденная возможность прийти в себя перед боем.       Ей стоит остановиться или стоит бежать?       «Ты здесь только и делаешь, что убегаешь», — дрянной внутренний голосочек вернулся как нельзя кстати.       «Сначала от поселения к тоннелю».       «Потом — едва ли — не от тоннеля обратно к поселению».       Голосочек ехидничал, и это его ехидство звуками переплеталось с нараставшим барабанным рокотом, становилось безобразной проклятой песней. Лилиан готова была поклясться, что эта песня (как и голос, обосновавшийся в её голове) принадлежала Демону. Отчего-то лишь сейчас, у самой грани реальности и безумия, это стало так очевидно.       «И сейчас ты бежишь».       «Сбегаешь».       «Готова выбиться из сил, только бы избежать сражения».       Каждая мысль, каждая резкая фраза в голове — происки Демона. Неотъемлемая часть его проклятой территории. Не только станция, не только поселение и тоннель — все дурные мысли, все опасения и соблазны — всё это он. Теперь Лилиан понимала это, но всё равно пошла на поводу.       Она остановилась.       Тело дёрнулось по инерции, будто вопреки воли хозяйки стремилось выбраться из западни. Лилиан удержала его. Удержала себя. Развернулась: тоннель встретил непроглядным ничем, неотличимым от того, в которое она бежала всё время. Оглянуться обратно не рискнула: чувствовала, что каждое лишнее движение ещё сильнее спутает хаос из мыслей, заставляя забыть, где начало, а где конец.       — Доволен?! — не крик — кашель. Хриплый, раздиравший горло, он заставил согнуться в жалкой попытке отдышаться. Сердце, неспособное восстановить ритм, билось в истерике. Лёгкие жгло недостатком кислорода, и они царапали грудную клетку изнутри.       — Доволен?! — уже лучше, но иссохшийся голос тут же утонул в барабанном рокоте. Ещё — вот уж везение — далёком, но, несомненно, становившемся ближе.       — Дово…       Договорить она не смогла.       Затылок пронзило резкой болью. Черепную коробку наполнил звон. На мгновение стих ритм тайко, полумрак тоннеля исчез за пеленой накативших слёз. Тело сработало на рефлексах: колени подогнулись, уводя корпус вниз, клинок взметнулся вверх сам собой. Металл со свистом рассёк густой воздух.       — Кар! — сердце пропустило удар.       Всё произошло за долю секунды: чёрная тень, метнувшаяся над головой; блеск лезвия, золотой дугой устремившийся к ней; полупрозрачная россыпь проклятья, как символ рассеивавшейся техники.       — Ты с ума сошёл! — сердце, только принявшееся успокаиваться, заколотилось вновь. Слова звучали громко — слишком громко для того, как она позволяла себе говорить в этом месте, — но ей было уже всё равно: Демон и так знал, где искать. Так какой смысл скрываться? — Я могла тебя зарубить, — проворчала Лилиан. Вопреки звучавшему в голосе недовольству, губы растянулись в улыбке сами собой.       «И чему только радуюсь?» — она размяла пальцы, до этого неустанно сжимавшие рукоять. Лёгкость, вызванная отсутствием клинка, не нравилась ей.       Словно напоминая о себе, по тоннелю едва ощутимой вибрацией прокатился перестук барабанов. Звук перекатывался невидимыми валунами, врезался в стены и отскакивал от них раздробленным многоголосым эхом. В его звучании почти утонул очередной воронов крик.       — Спасибо, конечно, что прилетел, но зря ты это затеял, — Лилиан потянулась. Под бесконечные удары это движение выглядело нарочито медленным, словно она специально демонстрировала, что не намерена уходить. — Что-то мне подсказывает, что подальше от меня у тебя больше шансов выжить.       — Кар!       — Ну, как есть, приятель, — она нащупала стопку сигнальных печатей, провела по ней подушечкой пальца, отмечая, как та истончилась. — Как есть.       — Кар! — раздалось уже снизу. Ворон тревожно взмахнул крыльями, и вместе с этим движением тоннель заполнился канонадой ударов. Это было подобно грому, сначала обманчиво звучавшему издалека, чтобы в один момент пророкотать прямо над головой. Резкий звук заставил Лилиан замереть, и лишь её пальцы, будто обладая собственной волей, минули сигнальные печати и остановились на другой, созданной ей, стопке.       «Быть может…»       — Кар! — не давая закончить мысль. Ворон ловко забрался к ней на ботинок, вцепился клювом за колошину брюк, прихватывая вместе с ней кожу. Лилиан шикнула, губы её скривились в неприятной болезненной гримасе, но делать она ничего не стала: какая разница, есть там царапина или нет, если в скором времени от них может совсем ничего не остаться?       «Где же сам дух?» — удары тайко заполняли собой пространство. Они росли, наслаивались друг на друга и совсем уж походили на жуткую мелодию из фильма ужасов. Лилиан вслушивалась в них, подставляла под их волны лицо и неустанно прощупывала пространство в надежде найти хоть малейшее проклятое изменение. Пальцы продолжали нервно перебирать печати.       Был ли в них смысл?       Был ли смысл в терзавшей её идее?       Насколько напрасным мог оказаться план изгнания того, чего в реальности будто и не существовало?       Очередное «Кар» прозвучало сдавленно и тихо: ворон всё ещё сжимал брючину в клюве, и — она не могла поверить происходящему — пытался оттянуть её в сторону.       — Ты хочешь, чтобы я ушла? — вопрос утонул в новой череде ударов, но птица, будто услышав её, будто действительно поняв человеческую речь, принялась тянуть сильнее. Взмахнула крыльями и зависла в воздухе, неспособная увести её за собой.       Обида на себя комом застряла в горле. Лилиан подумала о том, сколько раз считала ворона бесполезным, и о том, что из них двоих в тоннеле бесполезным был точно не он. Пропитанный смертью путь, залитые кровью стены — чувствовал ли он это сразу, всё равно решившись зайти вместе с ней? И что теперь было известно ему, так отчаянно пытавшемуся увести её отсюда?       — Выход всё-таки есть? — прошептала одними губами. В запасе оставался ещё один вопрос, озвучить который Лилиан не решилась.       «Мне не победить его, да?» — мысли отказывались собираться в слова. Страх услышать утвердительное «Кар» был сильнее её.       «Да и какая тут разница?»       Разницы действительно не было. Ей просто надо было уходить. Не уходить — бежать. Лилиан развернулась в сторону гипотетического выхода в тот же момент, когда рокот барабанов волной врезался в спину. Хотел ли он ударить её, сбив с ног? Хотел ли подтолкнуть к спасению? Она не знала. Чувствовала лишь то, как едва успокоившееся после побега сердце вновь зашлось в тревожном ритме, разгоняя кровь. Мышцы ног заныли ещё до первого шага. Но у них не было выбора — ни у кого из них.       — Веди, — скомандовала Лилиан, и ворон, тут же сорвавшись с места, устремился во тьму.

***

      Застоявшийся воздух казался свежим после длительного пребывания в тоннеле. Он лип ко взмокшему лицу, путался во влажных прядях, настойчиво заполнял собой лёгкие на каждом судорожном вдохе. Ладони тяжестью давили чуть выше колен. Тоже мокрые, они приклеивали тонкую ткань к коже, собирали её в складки, создавая неаккуратные смятые узоры.       Хотелось пить. Хотелось дышать. Хотелось бежать из этого проклятого места и просто жить. Лилиан зашлась рваным удушающим кашлем: горло скребло и ныло, требуя воды, но лишь судорожно сжалось, проталкивая пустоту. В пересохшем рту не было и капли влаги.       «Сейчас… Сейчас…», — монотонно твердила она, силясь, наконец, выпрямиться, взять себя в руки и продолжить путь. Лёгкие жгло, сердце бешено колотилось, в ушах его пульсация раз за разом заглушалась неукротимым гулом крови.       «Сейчас», — хотелось произнести вслух. Оправдаться перед покорно ожидавшим вороном. Заверить скрытых по ту сторону наблюдателей. Но слова так и не слетали с плотно сомкнутых губ. Гортань то и дело сокращалась в неустанном поиске жидкости, неспособная выдавить из себя даже хриплого звука.       Язык прошёлся по заострившимся граням ссохшихся губ. Лилиан облизала их, сжала в тонкую линию, прикусила выступавшую кожицу. На кончике языка тут же появился солоноватый привкус крови, и она с жадностью слизала его. Глаза были закрыты, взлохмоченные волосы всё ещё липли к остывавшему лбу, лёгкие продолжало колоть от череды жадных вдохов, но боль уже отступала.       Лилиан нехотя пошевелилась. Нехотя заставила себя выпрямиться, не позволяя мышцам и костям задубеть в неестественном положении. Нехотя оглянулась на тоннель: звук тайко, преследовавший её, исчез, стоило только шагнуть за пределы его нескончаемой тьмы. Едва уловимый фон проклятья, следовавший по пятам вместе с музыкой, испарился в тот же момент. На смену ему пришла уже знакомая аура пустоты: чуть поодаль, в паре сотен метров от входа в тоннель, алел до боли знакомый поезд. Рядом с ним, застывшая в безветренном воздухе, подобно насекомому, замурованному в смоле, неподвижно висела шильда со всё той же выцветшей надписью «Кисараги». А за ними простиралась деревня. Та самая, от которой Лилиан пыталась сбежать, и к которой ноги сами привели её в попытке спастись от невидимого преследователя.       «Могла бы сразу догадаться», — с досадой подумала она. Десятка йен, наставления которой ослушались, жгла кожу даже сквозь ткань.       — Пожалуй, идти обратно нет смысла, — Лилиан выдавила из себя слова вместе с улыбкой. И первое, и второе вышло фальшиво. — Не думаю, что обратная сторона сможет удивить нас чем-то новым, — взгляд сам собой зацепился за белевшую на камне печать. Ту самую, что она попыталась активировать перед входом. Даже загнутый уголок остался на прежнем месте.       «Чем Чёрт не шутит», — не без опаски она вернулась к зияющему темнотой проходу. Из его недр не доносилось ни звука, ни энергетического всполоха. Тоннель выполнил свою функцию, как делал это десяток, если не сотню раз до: дал жертве ложную надежду на спасение и вернул её, испуганную и загнанную, аккурат в начальную точку.       Лилиан перешагнула рельсы, перебираясь на нужную сторону, остановилась напротив печати. В колледже никто не сказал ей, был ли смысл использовать их больше одного раза. Возможно, потому что раньше в этом не было никакой необходимости: всё срабатывало с первой попытки, и шаманы не забивали себе голову ненужными деталями. Сейчас же она таращилась на изрисованный пергамент, пытаясь понять, был ли в нём ещё прок. В очередной за этот бесконечный день раз Лилиан сложила пальцы в мудру и прошептала необходимые слова. Чернила вновь запульсировали энергией, разлились проклятьем по воздуху и исчезли без следа. Она не почувствовала перемены, да и ворон, пристально наблюдавший за происходящим, не издал ни звука. Недолго думая, Лилиан наклеила свежую печать рядом и повторила незамысловатый ритуал. В этот раз выброс энергии был мощнее — как это всегда происходило при первой активации — но тоже не принёс никакого результата.       — Сейчас попробую кое-что ещё, и пойдём, — обратилась она к птице, словно той было дело до всех шаманских тонкостей.       Всё ещё сомневаясь, Лилиан достала плотную стопку других печатей: своих собственных, не сигнальных, кое-как созданных на основе древних сомнительных инструкций, найденных в бессчётном перечне записей, которые ей пришлось перерыть. Мысленно она провела линию, отсекавшую начало тоннеля. Первую печать закрепила на его левой стороне. Затем, зеркально, на правой. Следом пришлось карабкаться на арочный свод и потом, перебарывая себя, заходить на полтора метра внутрь, чтобы оставить последнюю из печатей на сгнившей древесине шпал.       — На твоём месте, я бы отлетела куда подальше, — она тёрла ладони друг о друга, пытаясь избавиться от осевшей на коже грязи. — Ну, кыш, — махнула ворону, прогоняя его, и он, то ли действительно поняв, что сейчас будет происходить, то ли просто испугавшись резкого движения, поднялся в небо и, описав круг, направился в сторону станции, чтоб занять полюбившееся место над надписью «Кисараги».       «Ещё не хватало, чтобы моя техника развеяла технику МейМей, и ты оказался обычной птицей. Или вообще умер, — Лилиан не была уверена в радиусе удара, как и не была уверена, что своими способностями сможет выжечь связь шаманки с вороном, но выяснять пределы собственных возможностей именно здесь и сейчас ей вовсе не хотелось. — Что ж…»       Она сложила пальцы в привычном жесте, ладони образовали идеальный круг. Закрыла глаза, сосредоточилась. Собственная энергия разливалась по телу и пульсировала вдали: она чувствовала четыре источника, резонировавших с её силой. Почти Гало, но автономное и при желании способное ударить большей мощью.       «Нет, не надо сильнее, — размышляла Лилиан, чувствуя, как энергия разрасталась в печатях. — Просто попробуй разорвать связь с Демоном. Может, это ударит по нему самому».       Она открыла глаза. В месте, где ещё недавно был лишь вымышленный разрез, сиял белый солнечный диск. Небольшой в диаметре, он лишь рассекал поперёк тоннель, своими краями утопая глубоко в земле. Яркий свет резал глаза, и Лилиан щурилась, смаргивая терпение и боль, пока диск не раскалился до ослепительно-белого, пока магия её не дошла до абсолюта, чтобы с беззвучным хлопком рассечь пространство, привнося в этот застывший мир первую мимолётную волну созданного ударом ветра.       «Получилось?» — непонимающе она таращилась в темноту. Та казалась почти ласковой после режущего болью света. Не ощущалось ничего: как было до входа в тоннель, как было после побега из него. Лилиан поймала себя на мысли о напрасности своих действий. Тут же отогнала её, тряхнув головой, словно это могло помочь избавиться от навязчивого порицающего голоска внутри. Нет, не напрасно. Даже если сейчас для неё эта техника не имела значения, попади сюда кто другой, возможно, ему бы уже удалось сбежать.       «Может, стоит попробовать ещё раз?» — она оглянулась на станцию.       Где-то там под светом растаявшего солнца её ждал ворон МейМей. Просто птица, просто часть техники, но она не могла оставить его. Всё-таки, он же тоже за ней вернулся.       «Да и сколько можно бежать?» — противореча собственным мыслям, она нащупала в кармане монету. Всё по-прежнему: Бёдо-Ин, как символ деревни, десятка и лавр — тоннель. Лилиан поцеловала сжатый кулак на удачу. Подкинула, поймала, не стала тянуть время.       Бёдо-Ин.       Лёгкая улыбка тронула губы. Лилиан повернулась, оставляя черноту тоннеля за спиной, и зашагала вдоль рельс. К дурному, тянущему ничем и пустотой поселению. К месту, которого опасалась с самого своего появления здесь. Подмога так и не появилась и, возможно, не появится никогда, но она больше не могла ждать. Всё-таки, её направлял сам Амита Будда. Всё-таки, десятка йен не могла врать.