ах карпкой смешной и наивный парень

Эрик не то, чтобы знал, он скорее очень надеялся, что Фаина будет сюда приходить. Хоть иногда. Что она будет хоть немного помнить пруд в парке, который был чуть ближе к его дому, чем к её, у которого они всегда болтали и играли в начальной школе, который был весь пропитан этим (теперь уже) печальным временем. Эрик часто сидел тут один. Когда ему надо было отдохнуть от идиотизма одноклассников, когда с ним опять никто не хотел никуда идти и ни во что играть, когда ему просто надо было сесть у воды, обнять коленки и как следует пожалеть самого себя. Чудесное место для всех этих вещей. Фаина сюда никогда идти не хотела. Да и предлогов для приглашения было не так много: после пары отказов они исчерпались. Не приглашать же её побегать или поиграть в императрицу и главнокомандующего её флота. Или в волшебников, что ещё лучше, конечно, думалось всегда Эрику в такие моменты, здорово двум подросткам с головами на плечах играть в абсолютно несуществующую и идиотскую магию! У которой нет и быть не может никаких научных доказательств! Эрик злился на себя, до боли в груди злился, а на Фаину — до боли во всём теле, до того неприятно было вспоминать, как она отказала из-за встречи с очередной своей идиотской подружкой. Катей или кто там никак не соизволил ему помогать... Так или иначе, вера, которую он отчаянно хотел в себе разрушить, словно сотворила чудо (а ведь чудес тоже не бывает): однажды он увидел Фаину у того самого пруда, у их пруда. То ли он злился на неё и видеть едва ли хотел, то ли просто возникло спонтанное желание полюбоваться издалека, но он взобрался на старый дуб, куда они вполне лазали детьми, едва не распустил шарф, зацепив им все сучки, ободрал руки до ссадин, потому что если позориться и быть дураком — то до конца. Царапины на руках неприятно ныли, мышцы побаливали от резких физических нагрузок, абсолютно непривычных в данный промежуток времени. Эрик старался терпеть и страдать молча. Любовался Фаиной. Как плывут в потоках ветра её чёрные волосы, как аристократичен её утонченный профиль, как двигаются её губы и как расходятся на воде круги от прикосновений её пальцев. Сердце заколотилось быстрее, когда она начала петь. Слова сплетались во что-то знакомо-незнакомое, ясно звучал лишь мотив, и Эрик чувствовал, как расплывается прямо на громадном суку. Он так давно не слышал голоса Фаины, когда она не ругалась и не смеялась над ним, так давно не слышал его певучим и легкомысленным, с озорными нотками, что эта её короткая песня заставила Эрика растаять в улыбке. Прислонившись к стволу дерева горящей щекой, Эрик думал только о том, о ком же Фаина может тянуть этот чудесный мотив. Она стала приходить регулярно. До того, что Эрик теперь не поспешно прятался (благо, он всегда успевал и листва была достаточно густой, чтобы скрыть его тонкую и изящную фигуру), а сидел на суку дуба и ждал, когда же Фаина придёт. Каждый раз она пела, танцевала, бегала и выводила что-то, читаемое лишь в кругах на воде, плела себе венки и делала всякую ерунду, будто никак не могла нарадоваться лету, будто волнение не сидело в ней и рвалось наружу в песнях и танцах, заражало людей вокруг... Иногда Эрику и правда было так волнительно, что он не мог спокойно сидеть и смотреть, а всё ёрзал, норовя подцепить шарфом роковой для аксессуара сучок. Иногда у Эрика сжималось сердце. По-настоящему переставало стучать и уходило в глотку, когда Фаина подходила к дереву слишком близко. Бегала прямо у дуба, отчего слова песни становились отчётливее и у Эрика была хоть какая-то надежда их разгадать. Но то ли гадал он из рук вон плохо, то ли смысла нигде правда не было. Иногда ему казалось, что Фаина смотрит на него, но на это можно было лишь надеяться. Он знает, что она его не видит, не оборачивается, когда он чуть слышно (скорее от стыда перед собой) подпевает ей, да и если бы даже Фая могла видеть его и слышать — было бы ей дело? Никогда она даже не собиралась проявлять внимание. Снизу раздался заливистый, громкий смех. Эрик невольно отполз дальше от Фаины и ближе к краю. Дыхание захватило, сердце знакомым движением переметнулось в глотку, и было это и от страха разоблачения, и оттого, что на Фае сегодня было короткое летнее платье морского цвета и самодельный венок. Она закружилась, и Эрику пришлось смотреть только на неё, любоваться и выточенным овалом лица, и фигурой, и тонкими ногами, и всем, что в ней было. Он ничего не слышал и слышать не хотел, кроме смеха Фаины и чего угодно, что она может спеть. Но нет. В чудесный пузырь вдруг ворвался треск. Затем Эрик полетел в воздух, свалился в воду с громким плеском, и в пузырь уже ворвалось бульканье. Ворвалось илистое дно, которого он едва коснулся ботинком и непроизвольно глотнул воды от ужаса и омерзения. Барахтаясь и кашляя, Эрик шлёпнул себя по лицу в абсолютно произвольном жесте: очки чуть съехали, но были на месте. Чудно. Эрик восстановил, наконец, навык плаванья, словно без очков никак не мог это сделать, и двинулся к берегу. Сердце даже не пыталось стоять, лезть в горло, сжимать всю грудь изнутри до спазмов. Так, лёгкие болели. Как будто ни в чём ином уже не было смысла. Эрик честно старался концентрироваться на испуге от ила и неожиданности, водорослях в штанине, а не на том, что и вправду теперь произошло. Получалось плохо, совсем плохо, до желания стукнуть себя головой об камень и утопиться, или просто так утопиться, нырнув вниз и прижавшись к илу всем телом. Но Эрик лишь залез на громадный камень (не с первой попытки, царапая его и оставляя мокрые следы) и сел. Молча, обняв колени и положив на них подбородок. Тишина. На бесконечное, полное позора и ненависти к себе мгновение. И кому могло придти в голову, что Эрик Аммосов — самодовольный или высокомерный или что он не может ненавидеть себя и сжирать изнутри, как сейчас? Ведь только он мог расписаться перед девочкой, в которую влюблён, в собственном идиотизме, и что там, Эрик не настолько идиот, чтобы глупость ситуации не осознавать. — А я всё думала, когда ты слезешь и поздороваешься! — задорно раздалось прямо за его спиной. — Не ушибся? Эрику вдруг стало так обидно от этой фразы, что он захотел крикнуть Фаине что-нибудь ещё более колючее и неприятное, или расплакаться, но он, конечно, ни за что не даст себе расплакаться, хотя сейчас, когда ему на лицо липнут мокрые волосы, разницы особо не будет и она даже не заметит. От этого осознания глаза всё-таки защипало. — Вот только не делай вид, что тебя вообще ебёт, — фыркнул Эрик. — Да ты с такой высоты плюхнулся! — как у неё ума хватает говорить это вслух. — Конечно, искренне ебёт, как ты выражаешься! Зачем ты вообще там сидел, у меня ж тут явно повеселее! Эрик уже и не знал, кто из них тупее, но на всякий случай про себя десять раз назвал идиотом именно Эрика Аммосова. — Да ты бы хоть раз согласилась со мной сюда прийти! — Эрик, не сдержавшись, сорвался на крик. — Здесь у меня хоть есть возможность полюбоваться тобой, здесь мы хотя бы наедине и ты... Ты... — Ууух, — Фаина, наверное, закатила глаза, но Эрик не смотрел. — Ну хорошо, я сейчас хочу с тобой погулять у пруда. И в любое свободное время. Стоило ради этого падать? — Мне и так херово. Если издеваться надо мной это всё, что ты хочешь, мне очень жаль, — Эрик скривил губы и всё же повернулся. Его взгляд полон жалости к себе, а искривлённые в недовольстве губы не делают выражение лица устрашающим. Он и не пытается. — Не всё, — с ее губ сорвалось чудесное хихиканье. Фаина легонько коснулась его плеча, буквально мгновение перебирала по нему пальцами, словно ненарочно или делая вид, что ненарочно, но эту нежность в её руке ни с чем не перепутаешь. Она сняла с Эрика прилипшую кувшинку — белую, Эрик бы и не заметил, что она словно сияет, если бы не Фаина. Водрузила её себе на голову, и кувшинка заняла законное место у венка из желтеющих одуванчиков, сливаясь с морским платьем в единый образ. Фаина улыбнулась, и Эрик, разглядывая её, не смог сдержать улыбки и сам.