Быть с Потрошителем. Часть 2. [Кенни Аккерман/Ребекка Лионкур]

Она не знала, какие мысли терзали Кенни, как непросто ему было признать важность Ребекки Лионкур в его жизни перед самим собой и как он не хотел решаться на такое предложение. Но, в конце концов, благодарность не была чужда Аккерману, а Ребекка была той, кто зашивала его раны и не жаловалась в течение почти что полугода. Зато Ребекка прекрасно знала, что чувствовала она. И в тот момент, когда рука Кенни оказалась в ее волосах, и он сказал, что не собирается больше уходить, и во все месяцы до того. Ей было сложнее обманывать себя, потому что она чувствовала всё сразу — кожей, сердцем, краешками нервов. Но иногда страх оказывался сильнее чувств. Ребекка ощущала себя так, словно пыталась построить дамбу из этого отрицания. Прекрасно зная, насколько она одинока, насколько она нуждается в том, чтобы ее любили, чтобы кто-то был рядом, оберегал ее, Ребекка Лионкур поставила блок в первый же раз, как Кенни Аккерман появился в ее доме. Слишком сильный. Слишком уверенный. Слишком опасный для её спокойствия. Она научилась жить в тишине, выстроила вокруг себя стены из привычек, домашней работы, одиночества, в котором было безопасно. А он пришел и просто оказался рядом, даже не спросив разрешения. Кенни Аккерман, Потрошитель. Ребекка помогала ему, снова и снова зашивала его раны, принимала от него знаки благодарности, а на деле она боялась. Всего его. Даже звука его голоса. Низкого, чуть хрипловатого, с ленивыми интонациями человека, который привык получать то, что хочет. Когда он говорил с ней, внутри что-то сжималось в тугой узел, и она отвечала сухо, отрывисто, но не уводила глаза. Пыталась выглядеть дерзкой, но не знала, насколько у нее получалось. Потом, после того проклятого утра с кофе и сладостями, Ребекка начала замечать детали. Злилась на себя за это. За то, что знает, как пахнет его парфюм — горьковато, свежо. За то, что ловит себя на мысли: интересно, есть ли в его окружении еще кто-то, кому он подставляется так, как ей? За то, что угадывала его шаги за спиной. Это бесило. Выбивало из колеи. «У меня просто нет выбора, — убеждала она себя, перестилая постель, в которой он ей, конечно же, не снился. Совсем не снился. — Я не могу отказать в помощи самому, вероятно, опасному мужчине в Подземном городе». Ребекка старалась думать так, и не находить другие причины, почему она помогает Потрошителю. И большую часть времени у нее получалось. Но однажды он засмеялся. Громко, открыто, запрокинув голову. И она, вопреки себе, улыбнулась. А когда поняла, что сделала это — испугалась по-настоящему. До холодных пальцев, до желания убежать и спрятаться. Потому что улыбнулась не она — взрослая женщина с броней на лице. Улыбнулась та девочка внутри, которая когда-то верила в любовь. Ребекка заперла эту девочку в подвал сознания много лет назад. А он одним смехом нашел ключ. Страх стал её постоянным спутником. Она боялась оказаться с ним в маленьком пространстве собственной кухни — вдруг он увидит, как дрожат ресницы. Боялась его взгляда — вдруг прочитает всё. Боялась случайных прикосновений — вдруг не сможет сдержать дрожь. Заметив, что Кенни стал наблюдать за ней за пределами дома, она пыталась избегать его, придумывать маршруты, лишь бы не столкнуться. И в этой беготне выматывалась так, что к вечеру падала без сил. А он... он не нападал. Кенни просто был. Не лез в душу, но и не исчезал. Иногда появлялся, всё так же окровавленный, раненый, и если не терял сознание, пока она зашивала его, то смотрел так, будто видел насквозь. Будто знал про неё всё: про её страхи, про её броню, про ту самую девочку в подвале. И в этом взгляде не было жалости. Было что-то другое. Что-то, от чего хотелось плакать. Однажды вечером, незадолго до того дня, когда Кенни снова пришел просить снять швы и захотел остаться с ней, Ребекка сидела на кухне, пила остывший чай и вдруг поняла, что думает о нём. Не так, как обычно — с тревогой и желанием защититься. А тепло. С щемящей нежностью, от которой заныло под ребрами. Она представила его лицо, его руки, его смех... И внутри что-то рухнуло. Она закрыла лицо ладонями и сидела так долго-долго. Потом встала, подошла к окну и посмотрела на ночной город. В стекле отражалась женщина с мокрыми глазами и странной, растерянной улыбкой. — Я боюсь тебя, — прошептала она в темноту. — Потому что ты можешь разбить мне сердце. Пауза. Тишина. И тихое, едва слышное: — Но оно уже не моё. В эту секунду она признала. Не ему — себе. Признала, что проиграла битву с собственным сердцем. Что все эти месяцы бежала не от него, а от себя настоящей. От той, которая хочет любить и быть любимой. От той, которая устала быть сильной. Устала справляться одной. Но впервые за долгое время ей стало легко. Потому что врать себе — тяжелее, чем признать правду. И Кенни, казалось, чувствовал всё это. Потому что, стоя там, в коридоре ее дома, с рукой в ее волосах, он нашел самые точные, меткие слова. — Я буду защищать тебя, — сказал он в тот день. И это решило для Ребекки всё. Она будет под защитой. Под покровительством. Ей не придется жить в постоянном чувстве страха, опасности, беспокойстве потерять то, что она имеет. С Кенни Аккерманом было сложно. Ребекка и не ждала, что будет просто, когда вступала с ним в какие-то сомнительные, но отношения. Долго сомневалась и колебалась, в конце концов — Потрошитель. Но Кенни вырос на тех же улицах, что и она, в том же Подземном городе и знал, что ей предложить, чтобы любые сомнения, которые терзали понравившуюся ему женщину, оставили ее. Он будет ее защищать. Не будет одним своим присутствием держать ее в подвешенном состоянии, в ожидании постоянной опасности, а будет каменной стеной. Не важно, чем она должна заплатить за это — собой, своим телом, своим рассудком. Ничего другого Ребекка не могла предложить, но Кенни хватило и ее самой. У нее будет какое-никакое, а будущее, уверенность хотя бы в завтрашнем дне. — Хорошо, — хрипло произнесла она. Кенни не стал спрашивать дважды. Он кивнул и просто остался с ней. Ребекка не знала, был ли у него дом до того, но теперь он исправно возвращался к ней. Привыкнув к его постоянному присутствию, она перестала бояться — и его, и за себя. Они жили вместе, и помимо того, что Ребекка была с ним, она с каким-то новым чувством хозяйничала в собственном доме. Даже если Кенни не считал это место домом, Ребекка делала всё, чтобы ему по крайней мере хотелось сюда возвращаться, — она наводила уют, готовила, следила за чистотой. Проще говоря, превращалась в ту, которой мать никогда не хотела ее видеть. Красивую домохозяйку. Ее мать ошиблась только в одном — Кенни выбрал ее красоту, а не красоту шлюх. И ее же выбрал, чтобы она создавала уют. Это было сомнительным поводом для гордости, и Ребекка не то чтобы гордилась, но рядом с Кенни она ощущала себя на своем месте. Они уже знали друг друга достаточно, чтобы молчать не напрягаясь, но недостаточно, чтобы понимать это молчание одинаково. Она, например, в его тишине иногда слышала упрек, а он в ее — стену, за которой она прятала сомнения. Их быт налаживался с оглядкой. Словно они учились танцевать на битом стекле: осторожно, стараясь не поранить друг друга и не порезаться самим. Даже если Кенни замечал все ее маленькие жесты заботы, он не комментировал. Когда он пытался позаботиться о ней, на свой специфический лад, она улыбалась, но делала вид, будто ничего особенного не произошло. Самым сложным было делить пространство по утрам. Ванная комната стала полем дипломатических учений. Он вешал свое полотенце так, чтобы не касаться ее, она оставляла его гель для душа на видном месте, чтобы он знал: его территория признана. Они еще не научились завтракать вместе молча — неловкость висела в воздухе вместе с паром от кофе. Поэтому она выходила на пять минут раньше и делала вид, что занята готовкой. Недоверие проявлялось в мелочах. В том, как она замирала на секунду, когда он говорил: «Вечером приду позже». В том, как он слишком внимательно наблюдал за тем, когда она изредка разговаривала с соседями. Они носили в себе эти маленькие шипы, но рядом друг с другом старались поворачиваться той стороной, где колючек меньше. А вечером могло случиться чудо. Ребекка сидела с ногами на диване, Кенни проходил мимо и на секунду задерживал руку на ее плече. Просто тепло ладони сквозь тонкую ткань. Она невольно прижималась щекой к этой руке, прежде чем успевала подумать: «А правильно ли я делаю?». А он не убирал руку, прежде чем успевал испугаться, что это слишком. И в эти секунды сомнения отступали. Потому что когда он смотрел на нее, он видел ту, ради которой хотел становиться лучше, а она в его взгляде находила дом, которого у нее давно не было. Они налаживали быт, как налаживают мост через пропасть — по одной доске, рискуя сорваться, но веря, что с той стороны их ждут. Каждый раз, когда он забивал гвоздь или она зашивала его рубашку, они без слов говорили: «Я здесь. Я еще здесь. Я хочу быть здесь». Их сожительство было похоже на рассвет в пасмурный день: ты не знаешь точно, выйдет ли солнце, но этот свет за окном уже заставляет тебя улыбнуться. А еще их связывали шрамы на его теле. Тонкие белые линии. Они больше не болели, только напоминали о встрече. О том, как иногда, чтобы создать нечто подобное их сожительству, нужно сначала пролить кровь, а потом аккуратно, стежок за стежком, сшить две судьбы в одну. Как Кенни и хотел. Если кто и был полностью счастливым в этом союзе, то, пожалуй, он. А почему бы и нет? Возвращался он теперь не в свою сырую нору, а во вполне теплый, уютный дом, где его ждала красивая, понимающая женщина и какой-никакой, а очаг и забота. И Ребекка… Она была чем-то неземным. Наградой за какие-то заслуги. Скорее всего, перед самим дьяволом, потому что он был его слугой. Она пахла домом. Она смотрела на него с желанием своими голубыми глазами. Кенни на самом деле начинал ее ценить и привязываться к ней еще сильнее. С Кенни сложно. Он может пропадать на недели, и Ребекка даже не знает, вернется ли он живым или нет. Может, наоборот, оставаться дома по несколько дней подряд, никуда не выходя, точно зверь в своем логове. Настроение у него непредсказуемое. Ребекка с трудом избавилась от желания держать поблизости нож в те первые недели, когда Кенни жил с ней. Потом привыкла. Потом… Потом Ребекка понимает, что она любит его до отвратительной пустоты внутри, но он ей совершенно не нравится. Как это возможно, она не знает, но как-то так. Говорить об этом с Кенни она, разумеется, не собирается. Хватит пока и того, что происходит. Они почти не разговаривали, но Ребекке всё же удавалось держаться одного из вечных постулатов своей матери, удерживая себя от давления на него, поскольку Кенни всё ещё был рядом почти каждую ночь и позволял ей держать его, говоря, что это единственная светлая и хорошая вещь в его жизни. Когда он лежал с Ребеккой такими ночами, у нее всё ещё была надежда на то, что станет лучше, как и их отношения. Они были вместе уже почти полгода, когда произошло это. Кенни сделал ей документы, чтобы она могла выходить на поверхность, и Ребекка пользовалась каждой возможностью выползти из этого загнивающего города. Иногда она выходила вместе с Кенни — он служил в Военной полиции, — и просто гуляла долгие часы. Наслаждалась солнцем, небом, свежим воздухом. И порой выходило так, что Кенни возвращал ее обратно, если его служба не затягивалась на долгие сутки. Это походило почти на романтические свидания, если бы Ребекка осмеливалась думать, что Кенни Аккерман смог полюбить ее. В одну такую одиночную прогулку Ребекка увидела ее. Ту женщину. Она не знала, как ее зовут. Она вышла из Подземного города, чтобы просто погулять, купить свежие продукты, и увидела их. Женщина стояла перед Кенни, по-военному выпрямившись, на расстоянии вытянутой руки, и что-то говорила. Женщина была чем-то схожа с ней самой. Чуть ниже ростом, но тоже светловолосая. Она выглядела моложе Ребекки на пару лет. С острым, красивым лицом, хорошей фигурой, она внимательно всматривалась в лицо Кенни, пока говорила с ним. Она стояла близко, и Кенни, всегда настороженный и недоверчивый, не спешил отстраняться. Ребекка знала, что Кенни Аккерман был капитаном Центрального Отдела Военной полиции. Женщина перед ним, вероятно, являлась его подчиненной. И всё-таки… Всё-таки что-то заставило ее волноваться. Она ушла до того, как ее заметили бы. Вернулась в Подземный город. В прихожей было темно, пахло его одеколоном, который утром еще висел в воздухе, а теперь казался уликой. Она прошла на кухню, не зажигая свет. Села за стол, обхватила колени руками и позволила себе провалиться в эту липкую, тягучую бездну. Ребекка прокручивала эту сцену снова и снова. Вот Кенни стоит, чуть наклонив голову, жест, когда ему интересно. Она знала этот наклон. Думала, что только ей он дарит такое внимание. А она, та женщина, что-то говорит, и он усмехается. Не той улыбкой, которой встречает знакомых, а чуть удивленной, той, какой он встречал её саму. В груди разрастался холодный ком. И тогда Ребекка задумалась об этом. Она не так много знала и понимала об Аккерманах, но знала больше, потому что это была фамилия Кенни. И он доверял своей пассии достаточно, чтобы рассказать что-то об их непростой семье. Точнее, то немногое, что он узнал от деда перед смертью. Род Аккерманов был родом «воинов», приближённых к королю, но, отказавшись следовать идеологии Карла Фрица, подверглись репрессиям со стороны монархии, которая довела их почти до исчезновения. — В какой-то момент мы получили невероятную силу как «побочные продукты исследования титанов», — рассказывал Кенни с кривой усмешкой. — Вероятно, благодаря нашей пробуждённой силе, мы стали родословной воинов, близких к королю, и выступали в качестве правой руки монархии. На нас лежала ответственность за выживание человечества. А еще Ребекка узнала, что Аккерманы верные и преданные. — Если мы выбираем кого-то, мы следуем за ним, — говорил Кенни. — За его идеями, за его мыслями, идеологией. Этот выбор происходит также неожиданно, как пробуждение силы. И ты просто живешь с этим. Но вряд ли инстинкты могут ошибаться. И когда Ребекка думала об этом, особенно после того, как увидела Кенни и ту женщину, она хотела спросить, распространяется ли это на нее. Понятно, что у нее не было каких-то особых идей, чтобы кто-то сильный вроде Кенни Аккермана следовал за ними, но, может, ее самой было достаточно? Или… «Или ты просто слишком хорошо врешь себе», — признавалась Ребекка. Привычка — хорошая замена счастью. Ребекка как-то слишком легко и быстро привыкла к тому, что Кенни — с ней, и что по натуре своей Аккерманы скорее однолюбы. Из-за истории их семьи, даже если Кенни решил эту проблему, близкие привязанности были тяжелы, и если уж вот три года Кенни раз за разом приходил к ней… Ребекка полагала, что у нее есть основания считать, что связь между ними была глубокой, большой, она была реальной. Но что, если… Уверенность, которую Ребекка чувствовала в этих сомнительных отношениях, подвергалась испытанию в последние несколько недель. Кенни часто мог пропадать, возвращаться усталым и потрепанным, отлёживаться несколько дней или, если повезет, недель, а потом исчезать снова, но это был долг службы, залог их стабильной жизни, и Ребекка к этому привыкла. Когда Кенни стал капитаном Военной полиции, он честно предупредил ее, что так будет, и она приняла это, как принимала многое другое. А потом… она не следила специально, но она выходила наверх — Кенни научил ее, как это делать, да и когда его не было в Подземном городе, ему было спокойнее, зная, что Ребекка всегда может беспрепятственно уйти и провести пару дней на поверхности. И может, он следил за ней или просто работа его неизменно оказывалась рядом с Подземным входом, но Ребекка часто видела его. И эту женщину. И она узнавала те взгляды, которые та бросала на него, потому что когда-то сама Ребекка бросала на Кенни такие же. Как только Ребекка заметила это, перестать было трудно. Вероятно, эта женщина была хорошей военной, может, правой рукой Кенни, заместителем или кем-то таким, потому что большую часть времени стояла рядом с ним. Когда подобные мысли проносились в голове Лионкур, избавиться от них уже не представлялось возможным. Но, конечно, она не собиралась заговаривать об этом с Кенни. Ребекка молчала, позволяя мыслям усугубляться и неконтролируемо разрастаться. Сначала она еще пыталась убедить себя, что у них с Кенни долгая история, сильная история, построенная на чем-то, близком к дружбе, сотрудничеству, взаимопомощи, и лишь потом они перешли к любовным отношениям. Но со временем эти мысли начали мешать и отравляться. Они с Кенни были вместе долгое время, возможно, слишком долгое, чтобы ему было легко порвать с Ребеккой, если бы он того захотел. Конечно, Кенни-Потрошитель не походил на того, кто испытывал бы сложности с тем, чтобы оттолкнуть женщину, в которой больше не нуждался, но, может, он нуждался в Ребекке по-своему? В той же стабильности, которую ценила она? Может быть, он по-прежнему был с ней из-за искажённого чувства долга. Может быть, он хотел кого-то другого, и был кто-то другой, но он просто оказался в ловушке в этом городе с Ребеккой Лионкур, за которую чувствовал ответственность. И именно тогда в ее сознание вдруг всплыли слова матери. — Давай людям время. Давай людям пространство. Не умоляй никого остаться. Позволь им уйти. Что предназначено тебе, всегда будет твоим. Мать сказала это, когда Ребекка была лишь маленькой девочкой. Тогда она не поняла, что мама имеет в виду, будучи слишком маленькой, чтобы даже думать о том, что когда-то и у нее будет мужчина. Но когда она стала старше, то поняла и всегда надеялась, что ей никогда не придётся относиться к этим словам в личном плане. А вот как обернулось. Думала ли когда-нибудь мама, что ее драгоценная дочка будет собирать по крупицам свою гордость, лишь бы не умолять остаться человека вроде Кенни Аккермана, Потрошителя из Подземного города? В голове поплыли картинки, одна другой невыносимее. Как Кенни мог неделями не появляться не то что дома, в Подземном городе. Он всегда честно предупреждал, когда уходил по делам своей службы, но Ребекка никогда не думала, что он мог в это время... Нет. Стоп. Она зажмурилась, пытаясь остановить этот поток. Но его несло дальше. Ей стало физически больно, словно острый осколок провернулся под ребрами. Она представила его руки на плечах другой. Представила, как он целует не её. Как он смотрит на другую так, как смотрел на неё сегодня утром, когда она, сонная, варила кофе. — Прекрати, — прошептала она вслух, и голос предательски дрогнул. — Он никогда не обещал быть верным. Он обещал защиту и выполняет своё обещание. Ничего большего ждать от Потрошителя ты не можешь. Когда она произнесла это вслух, стало… страшно. Но не так, как бывало до того, а как-то по-особенному страшно. Только спустя пару минут она поняла почему. Потому что она только что призналась самой себе, что мужчина, с которым она жила, с которым делила постель, по сути не принадлежал ей и даже не любил ее. Ребекка встала, подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Город тускло перемигивался огнями, равнодушный к её боли. Сердце колотилось где-то в горле. «И что мне теперь делать? — подумала она. — Что делать…» Но правильнее было спросить, что она вообще могла сделать? Она не знала, сколько так простояла, но дверь в коридоре вдруг открылась, и раздались знакомые тяжелые шаги. Кенни появился в дверном проеме, осмотрел чуть озадаченную Лионкур и довольно усмехнулся. — Ребекка. Он никогда с ней не здоровался, всегда просто звал по имени, заменяя этим приветствие. Ребекка стала отвечать ему тем же. — Кенни, — кивнула она. — Не ожидала тебя так рано. — Быстро выполнили военные задачи, — сказал он, крайне довольный собой. — Вот я и вернулся раньше. Пару дней у нас с тобой точно есть. Неужели не рада мне? Он подошел ближе, по-хозяйски обвил ее талию рукой и дернул на себя. Ребекка выдохнула, когда ее грудь ударилась о его — Кенни всё еще был в своей военной форме, которая включала в себя пуленепробиваемый жилет. Не дожидаясь ее ответа, Кенни начал осыпать ее лицо поцелуями. Он нежно поглаживал ее шею, прикасаясь прохладными пальцами к груди. Она вдыхала его запах, такой знакомый, такой любимый, и думала, что все эти мысли и сомнения — пустяк. Они будут всегда, потому что Ребекка Лионкур была с Потрошителем. Он защищает ее своим присутствием, но и держит в этом подвешенном состоянии, и так будет всегда. Надо привыкать. Постепенно расслабляясь, она и сама начала отвечать на поцелуи и сильнее прижиматься своим маленьким, худеньким тельцем к нему, сильно сжимая пальцами плечи. Он провел языком по ее шее, сменяя после ласковыми прикосновениями губ к шее. Ребекка крепче прижала его к себе и рискнула запустить руки в волосы. Шумно вздохнув, Кенни сильно укусил ее шею и с тихим рыком поднял на руки, относя в спальню. Осторожно опустив на кровать, он принялся лихорадочно целовать ее, расстегивая рубашку и сжимая ее грудь ладонями. Ребекка бесконечно гладила его плечи, кусая его губы и язык, вылизывая их своим теплым языком, и рвано выдыхала, прижимаясь к нему бедрами. Он облизнул ее губы и, опустившись вниз, сжал губами напряженный сосок. Она сильно выгибала спину и тихо постанывала, сходя с ума от сильных и иногда болезненных укусов и движений языком. Кенни кусал и оттягивал губами ее кожу, знал, как ей нравится и что нужно сделать, чтобы она дрожала под его руками от переполняющих похоти и желания. В этот момент слабости Ребекка призналась самой себе — она так любила эти его псевдогрубые поцелуи и ощущение, что она его. Она не знала, что каждый раз Кенни посещали схожие мысли, пусть и другой направленности, — он не сможет жить без звука ее стонов, без синяков от ее пальцев на плечах, без ощущения власти над ней. В ту ночь Ребекка не могла заснуть и, сдавшись бессоннице, смотрела, как спит Кенни. В полумраке спальни его лицо казалось таким безмятежным, почти чужим. Знакомая линия скулы, знакомая тяжесть его руки у нее на талии, знакомый запах его кожи, смешанный с ароматом утреннего кофе, который Ребекка варила ему каждое утро вот уже почти полгода. Шесть месяцев. Ребекка Лионкур никогда бы не подумала, что за этот срок можно выучить человека наизусть. И вот сейчас, в этой тишине, к ней снова пришла эта мысль — острая, как заноза. А если всё, что между ними — это просто привычка? Хорошая замена счастью. Даже слишком. Мягкая, как старый плед, в который заворачиваешься по инерции. Она не требовала подвигов, не жгла огнём, не заставляла сердце биться где-то в горле. Она просто есть. Тёплая, предсказуемая, удобная. Ребекка вспоминала, как Кенни стал приносить именно то, что она любила, когда они стали жить вместе. Сладости, которые ей особо нравились, одежду, которую она точно бы носила. Когда он впервые угадал с размером, Ребекка улыбнулась и поцеловала его в щеку. Это было так естественно. Но сейчас она лихорадочно пыталась вспомнить: он делал всё это, потому что думал о ней, о том, как ей будет приятно? Или просто его рука сама, на автомате, тянулась к тому, что ему казалось знакомым? Как он целовал ее на ночь — это попытка сказать «ты нужна мне» или уже ритуал, без которого не заснуть? Ребекка начала перебирать в памяти их дни. Они были похожи друг на друга, как близнецы. Утро с кофе, когда Ребекка провожала Кенни, не зная, когда он снова придет. Его возвращение в самые неожиданные моменты, ужин, их общая постель, редкие разговоры ни о чем. Это и есть счастье? Или это просто декорации, которые мы не меняем, потому что привыкли к интерьеру? Ей вдруг стало страшно. Страшно от того, что, возможно, она для Кенни — просто привычка. Удобная девушка, которая знает, какой кофе он любит, которая создает уют для него в этом гнилом и холодном Подземном городе, ждет его, всегда рядом, с которой приятно ложиться в постель. А любовь? Где в этом всём любовь? Или хотя бы привязанность? Может, все эти чувства незаметно выскользнули за дверь в один из таких одинаковых вечеров, а они и не заметили, потому что привычка заглушила скрип двери? Если какие-то чувства вообще были. Может, только чувство благодарности за спасение жизни, за зашитые раны и держало Кенни рядом с ней? Ребекка была близка к тому, чтобы расплакаться от этих мыслей, когда Кенни вдруг что-то пробормотал во сне, крепче прижал ее к себе и уткнулся носом в ее волосы. Это движение такое родное, такое интимное. В нём нет никакой логики или пользы. И она замерла. А что, если она всё перепутала? Что, если счастье — оно и есть самая главная привычка? Привычка просыпаться и видеть его лицо, привычка делить с ним не только радости, но и скуку, привычка знать, что этот человек — твой дом. Может, любовь — это и есть момент, когда перестаешь замечать, где заканчивается страсть и начинается привычка. Когда они сплетаются так тесно, что их уже не разделить. Ребекка смотрела на его спящее лицо и понимала, что ответа у нее нет. И, наверное, уже не будет. Есть только эта ночь, его тепло и ее внутренний спор. Привычка или счастье? А может быть... может быть, ей повезло настолько, что для них это теперь одно и то же. Но потом Ребекка вспоминает ту женщину, те редкие моменты, когда видела Кенни на поверхности. Не как Кенни-Потрошителя, а как Капитана Военной полиции. У них была длинная история, которая началась еще с ее отца в банде Кенни, продолжилась тем, что Ребекка зашивала раны Кенни. Если считать этот период, то они были вместе уже почти три года. Слишком долго для кого-то вроде нее и уж точно для кого-то вроде Кенни. Возможно, слишком долго, чтобы Кенни было легко порвать с Ребеккой, если бы он того захотел. Может быть, он по-прежнему был с тобой из-за искажённого чувства долга или благодарности, потому что она помогала ему, да и вообще была полезна до сих пор. Может быть, он хотел кого-то другого, но он просто оказался в ловушке с Ребеккой. Это было так больно, что, честно говоря, Ребекка бы предпочла, чтобы ей всадили нож в живот, чем продолжать думать об этом с болью в груди. *** Кенни как-то не задумывался об этом раньше. Ему всё казалось правильным. Да, он был не мастак растабарывать, особенно о каких-то нежных чувствах, но считал, что он показывает всё это делом. Не потому, что не хотел или не чувствовал. Просто эти слова вставали поперек горла каждый раз, когда он пытался их вытолкнуть наружу, — колючие, неуклюжие, чужие. Казалось, если он скажет «я тебя люблю», она засмеется или, хуже того, не поверит. Слова — они ведь ветер. Сказал и забыл. Поэтому он говорил иначе. Он говорил на языке скрипа половиц, которые перестали скрипеть после того, как он поднял паркет и подложил войлочную прокладку. Она еще спала тогда, а он уже возился на коленях, потому что знал: этот звук будит ее по утрам, когда он идет в ванную. Она никогда не просила. Он просто сделал. Он говорил на языке свежих продуктов, которые приносил ей, одежды, сладостей. Любой вещи, которая не всегда имела практический характер, а просто должна была порадовать Ребекку. И она радовалась. Улыбалась так спокойно, нежно. Влюбленно. А ему больше ничего и не нужно было. Иногда, сидя вечером в кресле с газетой, он смотрел, как она ходит по дому. Как поправляет занавеску, которую он повесил на новые кронштейны. Как включает свет в прихожей — теперь ярче, потому что он поставил лампы помощнее, зная, что в темноте она спотыкается о его ботинки. Он думал: «Я внутри всего этого. Я внутри стен, внутри тепла, внутри света. Я в том, что дверь не скрипит, когда она возвращается. Я в том, что замок не заедает, когда она спешит в ванную». Он был везде. Просто она этого не видела. В ее взгляде иногда появлялся этот невысказанный вопрос, но Кенни молчал. Не потому, что не хотел отвечать. А потому, что ему казалось нелепым говорить об этом, когда вокруг, в каждой мелочи, был выложен мозаикой его многомесячный, молчаливый, деятельный ответ. Он просто протягивал руку, поправлял выбившуюся прядь у нее за ухом и шел на кухню. А она шла за ним, чтобы сварить кофе, как он любил. Да и в конце концов, он возвращался к Ребекке Лионкур. В ее дом, в ее постель. Неужели всего этого могло не хватать? А потом он начал замечать это в ее глазах. Взволнованных, воспаленных. Сначала Кенни подумал, что она заболела, спросил, нужны ли ей какие-то медикаменты, но Ребекка с улыбкой покачала головой. — Я в порядке, — сказала она. Хотя она совершенно точно не была в порядке. У Ребекки все чаще при взгляде на него чертов испуг в глазах, и Кенни не знал, в его ли силах его оттуда вытравить и нужно ли это делать. Ребекка не в порядке. Кенни долго думает об этом и, по иронии судьбы, именно в тот момент, когда он обдумывает ситуацию со своей сожительницей, он слышит, как кто-то из отряда в Полиции сокрушенно говорит: — …шлюхой оказалась. Три года брака. Я спокоен был, жена с виду неприступная и холодная. А тут выяснилось, что она трахается на работе с коллегой. Так еще и водит его в наш дом! Оскверняет супружескую постель в то время, пока я рискую жизнью на службе. Кенни замер, прислушиваясь. Может, если бы услышал эти слова в другой ситуации, когда думал о другом, то не придал бы значения, но он думал о Ребекке и их непростых отношениях, и тут это… А с кем проводит время Ребекка, когда его нет? К кому она ходит, когда покидает Подземный город? Ведь не может такая женщина, как Ребекка Лионкур, остаться незамеченной. А несколько раз он замечал Ребекку во время ее прогулок по поверхности. В платье, на каблуках, с прической. Конечно, Кенни не без удовольствия залюбовался своей женщиной, но сейчас возникли вопросы. Чего ей так туда выряжаться? Чего она за собой постоянно следит? Да, Ребекка у него женщина видная, недаром он её выбрал себе, но ведь можно было бы не так старательно следить за собой. Для кого она старается? Кому пытается нравиться? С виду она тоже скромная, строгая, даже — запуганная. Такая, которая никогда и ни при каких обстоятельствах ни на одного мужика не взглянет. Но ведь Кенни так часто оставляет ее одну, а Ребекка — женщина молодая, и аккерманской привязанностью не обладает. «Хотя, это уже даже не просто аккерманская привязанность, а однолюбство какое-то, — подумал Кенни. — Если такое вшито в наши гены». Неужели кто-то есть у нее? В таком скверном настроении Кенни давно не возвращался домой. И, словно желая добить его, мироздание подкинуло совершенно возмутительную — и отвратительную — картину. Кенни увидел её говорящей с кем-то другим. С каким-то мужчиной. Она смеялась — тем самым смехом, который он запрещал себе слушать, но слушал всегда. И внутри что-то кольнуло. Остро, холодно, неожиданно. Ревность? Нет, не может быть. Просто... раздражение. Да, раздражение, что она тратит время на пустые разговоры. — Ребекка! — громко позвал он, стремительно приближаясь. Точно коршун, который приметил жертву и был готов спикировать на нее, чтобы вцепиться острыми когтями. Мужчина, увидев явно недружелюбно настроенного Потрошителя, коротко похлопал Ребекку по плечу и поспешил скрыться. Кенни, без сомнения, бросился бы за ним, но Ребекка остановила его, встав на пути. — Кенни, — чуть расслабленно улыбнулась она. — Кто это был? — властно спросил он, и Ребекка, даже если растерялась от его тона, всё равно ответила. — Один из бывших друзей отца. Принёс кое-что по мелочи мне, — сказала она, кивнув на пакеты, стоящие у двери дома. — Тебе чего-то не хватает? — спросил он, сложив руки на груди. — Так попросила бы меня! Я тебе всё достану, что нужно. — Он просто принес, я даже не ожидала. Вроде как заботятся о дочери бывшего товарища, — сказала Ребекка, чуть пожав плечами. Глаза у нее были всё те же. Красные, как от болезни, и встревоженные. Она молча направилась в дом, не давая Кенни вглядеться в себя, и мужчина направился за ней. Чутко уловив его настроение, не донимая лишними разговорами, Ребекка споро накрыла на стол и принялась варить кофе. Ощущая уже знакомые запахи свежей домашней еды, Кенни немного успокоился. Но с этим надо было что-то делать. Стоило что-то менять. «Ребекка никогда не жила на поверхности, — вдруг вспомнил он. — Она родилась уже здесь. А люди здесь умирают от недостатка солнца. Неужели ее болезнь…» Ребекку Лионкур стоило вытаскивать из этого Подземного города, и как можно скорее. Да и Кенни тут засиделся. Уже несколько лет как капитан Военной полиции, в делах банды уже почти не участвовал. Подземный город можно было оставить позади без сожаления. Кенни стал присматриваться к ней внимательнее. Ребекку явно что-то беспокоило, но на физическом или психологическом уровне, сказать было сложно. Кенни, сам этого не заметив, кружил вокруг нее, как хищник, а Ребекка пыталась заполнить эти странные моменты чем-то привычным. Разговорами в первую очередь, прогулками, вылазками на поверхность. Проведя так много времени с Ребеккой подряд, он вспомнил, почему выбрал именно эту женщину. Её общество доставляло ему невероятное удовольствие, а уж про секс и говорить нечего. Такая страстная и отзывчивая женщина, настоящее сокровище. Жизнь заиграла новыми красками. Кенни получал от этого настоящее удовольствие, даже от совместной готовки, и радовался про себя. Но радость его проходила, когда он замечал, что Ребекке не становилось лучше. Взгляд ее всё еще был болезненным, она будто похудела, стала двигаться медленнее, под глазами залегли темные круги — она плохо спала. Наблюдая за ней, Кенни лишь вновь убедился, что так продолжаться не может. Ребекке надо было срочно покинуть Подземный город. Благо, сейчас для этого были все условия, все возможности. Кенни Аккерман собирался положить начало новой жизни Ребекки Лионкур — открыть для нее жизнь на поверхности, под солнцем и под голубым небосводом. Он покинул дом на долгую неделю, озаботившись этим вопросом. И не подозревал, как за это время может накрутить себя Ребекка, которой последние месяцы дались по-настоящему непросто. В этот раз он заранее сообщил ей, что вернется: утром один из полицейских, вероятно, из отряда Кенни, передал письмо, в котором Аккерман довольно кратко сообщил, что вернется этим вечером. Ребекка приготовила ужин, поменяла постельное белье, убралась в доме, но вскоре дела закончились, и она вернулась к тому, что делала все последние дни — к размышлениям. Она исходила весь дом, руки ее слегка дрожали, когда она мысленно репетировала всё, что собиралась сказать. Ребекка останавливалась и смотрела на дверь, затаив дыхание, каждый раз, когда кто-то проходил мимо, а когда дверь оставалась закрытой, она продолжала вышагивать, с нетерпением ожидая Кенни. Лионкур бесчисленное количество раз репетировала свою речь, когда дверь наконец открылась и вошёл Кенни. Его пальто было переброшено через его руку, он повесил его на место. Ребекка нервно сглотнула, все слова, которые она подготовила, мгновенно выветрились из ее головы. — Ребекка, — приветственно проговорил Кенни, подходя ближе и привычно обнимая ее за талию. «Привычно». Ребекка крупно вздрогнула. Кенни внимательно вгляделся в ее глаза и, решив, что еще немного «привычного» не помешает, Ребекка обняла его за шею и поцеловала. От переживаний губы у нее стали шершавыми, теплыми и сухими. Она поцеловала его, скрывая страх за дрожащими ресницами, но Кенни успел заметить. Поцеловала она его совершенно не так, как обычно, и Кенни хотелось бы, чтобы она перед этим улыбнулась. — Я купил дом наверху, — вдруг сказал он, когда Ребекка отстранилась, но всё еще не вспомнила ни одного заготовленного слова. — Хватит этого города. Приготовься к переезду в ближайшее время. Ребекка вскинула на него усталый взгляд и слабо улыбнулась. — Ты хочешь уйти? «Давай людям время. Давай людям пространство. Не умоляй никого остаться. Позволь им уйти. Что предназначено тебе, всегда будет твоим» — снова раздался в голове голос матери. — Как будто ты не хочешь, — фыркнул Кенни, усмехаясь. — В этом городе больше ничего нет. Раньше еще была какая-никакая семья — сестра, дед, племянник. А теперь ничего. Уйдем отсюда, Ребекка, — властно проговорил он. Ребекка пару секунд вглядывалась в его глаза, а потом вдруг опустила руки и сделала шаг назад, и Кенни, который никогда не удерживал ее насильно в своих объятьях, позволил ей отстраниться. И только потом понял, что произошло. — Кенни, если ты… — начала она, но запнулась и попыталась сначала. Маленькая, усталая, хрупкая. — Если ты захочешь уйти, то ты ничем мне не обязан. Я говорю не про Подземный город, а… в целом. — Что? Ребекка бледно улыбнулась, рассеянно сжимая свои руки. Когда Кенни был даже младше, чем она сейчас, уже понимал — нежное и уютное ему ни с кем и никогда не светит. Ну не подходит он для этого, не умел так и учиться отчаянно не хотел. Нет в нем этого. Но с Ребеккой… с Ребеккой по-другому. Учиться не приходилось, всё получалось просто и естественно. Но сейчас он ничего не понимал. Абсолютно ничего. — Я пойму, если ты захочешь уйти и оставить меня. — С чего ты это взяла? — раздражённо от собственного непонимания проговорил Аккерман. По большому счету, что ее вообще держало рядом с Кенни? Раньше, когда она только осталась одна, — да, ей нужна была защита, что-то, обещающее стабильность, и этим «что-то» стал «кто-то» — Кенни Аккерман. Но сейчас?... Внутренне никогда не полагающаяся всецело на того, кто сделан из плоти и крови, кого можно ранить и убить, Ребекка готовилась если не к расставанию, то к худшему варианту. Кенни дал ей стабильность — у нее были документы, позволяющие уйти на поверхность, у нее от родителей осталось достаточно сбережений, чтобы начать новую жизнь. Она жила здесь ради Кенни, чтобы ему было к кому возвращаться. Но в целом… Она могла жить сама. Это было бы тяжело, эмоционально в первую очередь, но Ребекка смогла бы сначала выживать, а потом начать жить. Там, в мире под солнцем. Сама. — Я не пропаду без тебя, — отважно заявила она, и ее губы криво сложились в улыбку, словно она пыталась подбодрить его или сделать вид, что они ведут какой-то простой, привычный разговор. — Я смогу выжить, а потом — жить. Ты можешь быть свободным, если хочешь, — закончила она, вскидывая на Кенни глаза, и ему на секунду стало физически сложно дышать. — Ребекка, о чем ты? — протянул Кенни, подходя к ней, и замечая, как от его голоса у нее пошли мурашки по коже. — Ты можешь оставить меня, если это необходимо, — еще тише проговорила она. — Не возвращайся ко мне, если не хочешь. — Ты пока хозяйничала, головой ударилась, или что? — уже теряя терпение, спросил Аккерман. — Я говорю тебе, что у нас будет дом на поверхности. Где в моих словах ты услышала, что я хочу тебя оставить? Получилось плохо. В конце Кенни и вовсе сорвался на рык. — Я просто… — прошептала Ребекка, отступая назад. Еще и еще — дальше некуда, только зеркало, висящее на стене, в которое она уперлась лопатками. Она сделала глубокий вдох и продолжила более уверенно: — Ты не обязан быть со мной. Не обязан оставаться со мной, если хочешь быть в другом месте. — Ты всё-таки ударилась, — вдруг сказал Кенни и издал какой-то звук — не смешок даже, а болезненный выдох какой-то, резкий, страшный. — Или тебя ударили? На тебя напали? — Кенни… Ты можешь быть свободным, если хочешь. — С чего ты взяла, что я хочу? — процедил Кенни, и Ребекка осмелилась поднять на него взгляд. Где-то внутри появилось стойкое ощущение, что они говорят о чем-то не том, и в первую очередь ей надо замолчать и подумать, но слова копились так долго, она так долго боялась и сомневалась, что не могла остановиться. — У тебя есть… другая жизнь. Не знаю, хорошая она или нет, но там, на поверхности, ты уже не просто убийца, Потрошитель из Подземного города. Ты — капитан Военной полиции. И ты можешь получить больше, чем есть у тебя сейчас. Включая кого-то, кто будет лучше и нужнее меня. Если такая женщина уже есть, ты не должен оставаться со мной. Ты можешь уйти. Ставший вдруг цепкий взгляд серых глаз прошелся по ней с головы до ног. Кенни прищурился и сделал два больших шага к Ребекке и угрожающе навис над ней. Несмотря на то, что она была для женщины довольно высокой, Кенни был еще выше, и теперь смотрел на нее сверху вниз так пристально, что Ребекка не находила в себе силы отвести взгляд. — Ты хочешь, чтобы я ушел? — спросил он неожиданно. — С кем ты проводишь время, пока меня нет, Ребекка? — Ни с кем, — растерянно проговорила она. — Что за вопрос? — голос ее дрожал, и Ребекка внутренне проклинала себя за то, что позволила своим эмоциям стать такими же неконтролируемыми, как он. — Видимо, у тебя очень много свободного времени, чтобы думать о чем-то очень странном, — несмотря на то, что ведущим чувством всё еще было раздражение, Кенни поднял руку и положил ее на плечо Ребекки, несильно сжав. — Я уйду из Подземного города и заберу тебя с собой. Знакомая боль, которую Ребекка испытывала в течение нескольких недель, зажгла ее сердце, а слёзы затуманили взгляд. — Ты не должен быть со мной, — повторила она. — Ты можешь быть с кем-нибудь другим, я не стану мешать. От произнесения этих слов вслух у нее чуть не перехватило дыхание, но они были сказаны. Ребекка приготовила себя ко всему, что Кенни мог произнести дальше. Взгляд Потрошителя стал темным от раздражения, и Ребекка решила, что ей нужно хоть что-то объяснить. — Я… Та женщина. Светловолосая, видимо, из твоего отряда. Кенни замер. Он посмотрел на Ребекку так, будто сейчас впервые за всё время их знакомства был готов закричать на нее. И закричал на самом деле. — Это из-за нее? Из-за разговора со своей подчиненной я вынужден слушать весь этот бред?! — Это то, о чем я говорю, — отчаянно выдохнула Ребекка. — Кто-то лучше меня. Достойнее, может, полезнее, нужнее. — Ребекка! Очнись! — его рука сильнее сжалась на ее плече, и Кенни встряхнул ее. — Никто не может быть нужнее тебя. С чего ты это взяла?! — Я хочу, чтобы ты это знал, — тихо проговорила она. — Ты не застрял со мной. Ты не должен оставаться со мной. Ты можешь… можешь уйти в любой момент, как захочешь. — Я не хочу уходить, — резко сказал Аккерман. — А если куда надо будет идти — пойдем вместе. Я не оставлю тебя. И не позволю тебе оставить меня, — эта мысль вернула его к вопросу, на который он так и не получил ответ. — У тебя кто-то есть? Скажи мне! — Нет, — выдохнула Ребекка. — Все знают, с кем я живу. Я никого не хочу, Кенни. Тебя — да. Но ты должен понять, о чем я говорю. Кенни пару секунд бешено вглядывался в ее голубые глаза. Ребекка не поняла, что он там искал и что нашел, но через минуту Кенни заговорил. — Я понимаю, — голос его дрожал от плохо сдерживаемой ярости. — По-своему даже очень хорошо понимаю, но во мне твоей жертвенности нет. Я бы не отпустил тебя, если бы решил, что ты хочешь уйти. Видимо, отсутствие свежего воздуха и солнца начинает влиять на тебя подобным образом. Точно нужно быстрее выбираться из этой дыры. — У тебя есть кто-то кроме меня? Это было не то, что она хотела спросить, но выяснить этот вопрос не казалось лишним. В конце концов, именно ее ревность и запустила весь этот механизм и привела их и к этому разговору, и к тому положению, в котором они оказались. — Нет, — ответил Кенни таким тоном, что она сразу поверила. — Только ты, Ребекка. Именно поэтому я хочу забрать тебя и держать как можно ближе к себе. Я не ухожу. Не уйдешь и ты, — он наклонился ближе, обдавая ее запахом травы, пороха и дорогого виски. — Ты меня поняла? — Да, — негромко, почти на выдохе проговорила она. — Но я должна была это сказать. — Она чуть качнула головой, запустила руку в волосы и сильно сжала у корней. — Если ты в порядке и тебе не нужна моя помощь, я схожу до дыры, проветрюсь немного, — произнесла она и поддалась вперед, видимо ожидая, что он отпустит ее, но Кенни даже не сдвинулся с места. Если Ребекка считала, что он отпустит ее далеко от себя после подобного разговора, она явно плохо его понимала. Он хотел ее. Хотел всегда, как проклятый, как мальчишка. И сейчас он явно не собирался позволять ей выскочить прямо из его рук. Этот разговор породил слишком много недоверия, оставил слишком много недомолвок. — Ты никуда не пойдешь. — Мне надо прогуляться. Я собиралась заговорить об этом почти месяц, я… с ума тут сходила. Мне надо всё уложить в голове, — Ребекка говорила тихим голосом, не поднимая глаз, всеми силами пытаясь сдержать слёзы. — Ты сумасшедшая, — вдруг выдохнул Кенни. — Я пойду с тобой, — заявил он, обжигая губы Лионкур своим дыханием, и Ребекка отшатнулась, ощущая, что ноги ее совсем не держат. Он отпустил ее плечо, но только для того, чтобы взять обеими руками за талию и уверенно сжать пальцы. Ребекка рвано выдохнула в воздух между ними его имя. И они замерли. Синхронно. Кенни притянул ее к себе. Наклонился, неловко утыкаясь носом в щеку. Осторожно, мягко отстранился, положил подбородок на ее голову, осторожно убирая волосы. — Я наверняка расплачусь, — шепотом предупредила Ребекка, и Кенни почувствовал, как несмело обвились вокруг его торса ее подрагивающие руки. — Не страшно. Его слова вызвали сухой смех с ее губ, Ребекка замотала головой от неверия, когда первая слеза наконец упала с ее ресниц. Слезы всё набегали и набегали, и через пару минут она уже рыдала, а сердце билось в груди, болело и звало человека, которого она любила вот уже год. Когда его руки прижали ее ближе, знакомая искра, которую Ребекка любила и знала слишком хорошо, прошла сквозь ее тело, и это только причинило боль. Но затем Кенни вдруг заговорил спокойным голосом. — Ты знаешь, Ребекка… Три года. Кажется, я люблю тебя. Он оставит эту женщину, она будет его, а Кенни Аккерман — тот, кто всегда берет свое. С Ребеккой Лионкур все обстоятельства сложились как нельзя лучше. Ребекка почувствовала волну облегчения, омывающую всё ее тело, как только Кенни произнес это, но она всё ещё не могла заставить себя перестать плакать, слишком расстроенная, чтобы контролировать себя. — Мне уже не кажется. — Ты с самого начала была самим пониманием с тех пор. Давала мне время, поддерживала меня. Ты — единственная причина, по которой я не сошёл с ума, и мне стоило сказать тебе об этом раньше. Вместо того чтобы чувствовать себя разбитой от мысли о том, что Кенни Аккерман, вероятно, никогда не любил ее или уже разлюбил, Ребекка оказалась разбитой из-за того, что он всё ещё любил. Она не смогла заставить себя ответить, только издала долгий всхлип и прижалась ближе к его груди. — Женщина, которую я люблю, — произнес Кенни. Ребекка вздрогнула всем телом, и Аккерман обнял ее крепче. — Самая достойная, важная и нужная. И не смей думать иначе, Ребекка. Никогда не смей. Ребекка кивнула, смущенно улыбнулась, продолжая плакать, и Кенни обнимал ее до тех пор, пока она не успокоилась. И собирался это делать до самого конца. Держать ее в своих руках. Потому что он выбрал Ребекку Лионкур, а она выбирала быть с Потрошителем.