Запись №17 (19 апреля)

Идиот. Придурок. Хер. Швабра конченная. Дрочила. Жопа. Клоун. Урод. Ублюдок. Извращенец. Неплохой послужной список. Как будто поговорил с больным синдромом Туретта. Аж передёргивает. Но нет. Это лишь частичка утреннего монолога Минни обо мне. Откуда я мог знать, что случайно замеченная прелюдия к лесбийскому сексу вызовет такой шквал эмоций у активной стороны? Если в этом виде любви она, конечно, существует. А ведь стоило просто зайти без стука. Внутри теплилась уверенность, что в комнате никого нет. Все носятся по интернату как заведённые, один я брожу как привидение и стараюсь не вмешиваться в суету. Солнце и так постепенно начинает припекать, так ещё эти «моторы» душнят. Дышать в школе становится нечем. То ли от скопления людей, то ли от химии, потраченной на уборку. Однако какая-то промозглость чувствуется в каждом вымытом и убранном месте. Видимо, древний дух разгильдяйства не даёт привести Интернат в порядок. За день с этими суетологами выходит не одна унция пота. Только на чердаке получается отдохнуть, но из-за духоты и отсутствия окон, там ещё тяжелее физически находится. Видимо, для нашей парочки чердачная духота только разгоняет флюиды, раз они на чердаке решили этим заняться. За последние дни интернат не узнать. Словно картинки буклетов впервые показали правду. Стены чистые, без граффити. Где имелись выцарапанные записи, всё заклеивали какими-то декретами, картинами и фотографиями. Вся мебель вытянулась, стоит ровно по очертаниям досок, словно тоже находится в тревожном ожидании гостей. Переходы и главные залы, плескающиеся обычно в унылых тонах, холодных и бледных цветах, теперь светились, казались просторными, искрящимися от присутствия «хороших детей». Не понимаю, зачем так изворачиваться. День открытых дверей проводится постоянно, комиссии по отборам старших ребят в колледжи и университеты приезжают также ежегодно. Но именно в этот день надо всем выпендриться. Школе, что она может принимать важных персон. Гостям, что они могут быть важными персонами. Но кого я собрался убеждать в обратном? Тем более после того, что мы учудили на стадионе меня вообще слушать не хотят. Коул смотрит на меня с ненавистью. Даже при том, что отец до сих пор платит за мою отсидку здесь. Кстати, по поводу драки он ничего не сказал, просто попросил показать ему Клем. Он зашёл в её комнату, глянул на неё и ушёл, не проронив ни слова. Может старика гордость проняла, что я заступился за даму? Или, наоборот, разочаровал, что из-за неё его выдернули из города. Хрен поймёшь. Однако это не избавило меня от очередного назидания. Правда, уже прошли те времена, когда любой приезд отца вызывал трепет. Тот момент, когда поджилки трясутся, мурашки ползут и начинается страшная драма, рвущая сердце каждого ребёнка перед грозным родителем. Но в моей груди в тот момент плескалось что-то вроде задорного, дерзкого вызова. Я ждал и желал, чтобы катастрофа, наконец, разразилась. Он осознает, что даже Интернат не выбил из меня ту дурь, которая ему казалось проказой. Нет. Я не так прост. И также буду вершить всякую хрень только потому, что это моя хрень. В моей жизни. Всё же отец эту тему не затронул, а просто сказал, опустив руку на плечо: — Скоро шутки кончатся. Шуты долго не живут. А образумившиеся выживают. И, поскольку, мой борзометр уже превысил шкалу «Что ты себе позволяешь?» я спокойно спросил, зная, что могу отхватить. — Что ж ты себе нормального ребёнка не заведёшь, а с клоуном водишься. Я чувствовал, как дрожала его рука, и, казалось, слышал даже клокотавшее в груди бешенство. Я задел его самолюбие и попытку поиграть в Бога. Но он лишь перевёл дух, косо посмотрел на меня и сказал, садясь в машину: — Всё равно ты пойдешь по моим стопам, — и уехал. Я долго смотрел вслед. И мне стало странно, что вся династия Сулейманов была на плаву и ни разу семейный бизнес не утопал в банкротстве. Что мешало отцу завести ещё детей, но не от мамы, а от другой женщины. Ведь и сам он был только от второго брака дедушки. И разве так обращались с будущими наследниками дела? У нас в роду даже учившихся в Вест Поинте не было. Все жили в семье и при счастье. Откуда такое желание отравить ребёнку жизнь, чтобы он не был нормальным человеком, у моего отца? Решил спасти сына от жизни в гетто, а по итогу привёз его в смесь из различных компаний. От озяба до рехаба. Уснул мертвецким сном после встречи. И пусть с ребятами, даже со школьными врагами, я наладил контакт и мог общаться сколько влезет, то учительский персонал нашей компании стал избегать. «Хулиганы, дикари, отбросы», — и прочие мерзости мы слышали в свой адрес. Это вымораживает сильнее, поскольку тут работает даже не вопрос толерантности, а непонимание взрослых, что встреча с другим учебным заведением обречена на провал. Неужели все взрослые при окончании учёбы начинают тупеть? Коул это понял только после катастрофы и решил реабилитироваться в глазах общественности. Потому устроил день открытых дверей, совместив его со встречей представителей универов и колледжей по отбору интернатовских выпускников. Из-за этого всё в Интернате не слава богу. На парах каждый раз репетируем, что будет, если зайдёт проверка или какая-нибудь делегация. Заготовлены планы уроков, распечатанные на сотни страницах. У каждого открыт конспект со сделанными записями, причём всё выделено, подчёркнуто и у кого не спроси, все знают ответ на любой вопрос урока. На переменах не орать. В столовую ходить только классами. Постепенно человеческое выжигается и остаётся мёртвая дисциплина, которая была в лагерях 40-х годов и зоопарках, где медведь готов убить не тебя не потому, что он хищник по природе, а такие как мы, люди, его достали. Человеческий зоопарк запретили ещё в 50-х годах прошлого века. Коул и кампания: Нет. Не слышали . Будем дрессировать также, чтобы люди посмотрели на редчайшие экземпляры. Перед днём открытых дверей сидели в комнате Митча. Раскуривали его «сокровище». Дак, уже как Берроуз, сидел укуренным и глядел в окно. Омар потягивал пиво, Марлон курил с Митчем на пару трубку. Я хотел оставаться трезвым. Нужно ещё Клем проведать. Но в какие-то моменты позволял немного затянуться и глотнуть из бутылки. Сидел вполоборота, смотрел на них и замедлял дыхание в такт тому, как шевелится шевелюра Марлона. Так сказать, активно слушал каждого. Вдруг кто-то что умное скажет. А то в последнее время репетиции и синька. Синька и репетиции. Мы вроде как музыканты, а не говнари. Или я уже просто от моды отстал? Наконец, опрокинув бутылку, Омар вытер рукавом рот и сказал: — Не знаю как вы, а к чёрту слал этих директоров. Мне и без высшего образования хорошо. Мы, конечно, посмеялись, но видно, что Омар настроен решительно. И сейчас начнёт зачитывать пришедшие за пивом мысли. — Я серьёзно, — сказал он, открывая новую бутылку. — Вам так понравилось здесь гнить, что хотите продолжить это делать после интерната? — Чувак, никто не собирается гнить, — сказал Митч, стряхивая пепел с самокрутки. — Все понимают, что учёба лишь галочка, которую им надо поставить, чтобы потом спихнуть на родаков. — А ты как? Ты же одиночка с рождения? — спросил Марлон. — Поэтому я и поддерживаю ракообразного, — сказал Митч, затянувшись. — Мы то с ним по одной дорожке пойдём и будем на свободе. А перед тем как укуриться, напиться и наглядеться на лучших моделей, посмотрим на море. — Уверен, — говорю Митчу, — что та программа, которую вы затеяли не случится. Сдохните раньше, ведь планы свои раскрыли и рассмешили. Вас так или иначе на небе назовут лохами. Митч сделал вид, что хочет дать мне пощёчину, но после весь негатив превратился в смех. — Ладно мы с Митчем. Вы вообще куда планируете? — спросил Омар. — На лодку, — сказал Дак и снова погрузился в свой вялый трип. — Если идея с группой провалится, то на спортивный факультет, — ответил Марлон, затянувшись. — Меня можешь не спрашивать. Всё и так знаете. — У меня другой вопрос, — влез в разговор Митч. — Тебе отец-то позволит это сделать? — Мне кажется он давно уже забил на меня. — Поэтому тебе до сих шлёт деньги? — спросил Омар. — Не будь самонадеянным. Старик спит и видит, как у тебя угасает творческая жилка и ты начинаешь идти по его стопам. — Я не настолько сошёл здесь с ума, — говорю. — Если бы он захотел, чтобы я от всего здесь отказался, то ему пришлось бы вмешиваться в каждое дело. А ему этот геморрой и после развода не нужен. Его не прикалывает ездить сюда каждый раз, когда я по мнению многих натворил делов. — И всё-таки приезжает он, а не мама, — заметил Митч. — С ней я так и не разу не был знаком, где она? — Да чёрт её знает. Возможно уже забыла про нас и это правильно. Чтобы не уходить в розовые сопли, махнул залпом бутылку и пошёл к Клем. С перегаром идут только истинные романтики. Она уже встаёт с постели, правда, только на костылях, но тяга к жизни у неё не прошла. Днём и ночью обязательно что-то да придумывает, делает. Вот и тогда, придя к ней в комнату с апельсинами. Вообще, к Митчу я заходил за фруктами, которые он обменял на «сокровище», но в итоге пришлось подзадержаться. Она лежала на кровати и что-то активно вырисовывала на планшете. На вопрос, что делаешь ответила агрессивным мычанием. Спасибо, что без мата. Пара минут и она закончила свой шедевр. Она нарисовала чёрно-белый пейзаж. Точнее, пристань на которой стоял одинокое судно с опущенным парусом, а людей на пирсе много, но не один даже не смотрит в её сторону. Смысл картины понятен сразу — упущенная возможность, серость будней и далее, далее. Но меня поразила та скорпулёзность, с которой Клем вырисовывала детали на картине. — Много времени убила? — спрашиваю. — День на кровати и два часа на подоконнике, ожидая, когда освободится кабинка. — Довольно долго. — Не дольше, чем та парочка, что подумала, что если туалет женский, значит люди туда не ходят. Со временем она стала легче относится ко всей ситуации. Её так и тянуло больше ходить, однако, под моим контролем Клем только отдыхала. Вайолет с Сарой позволяли ей долго ходить и разрабатывать ногу перед выздоровлением. Когда она впервые встала на костыли меня прям от радости вверх подбросило. Она ходит, наконец-то. И от той девчонки, что во все звала на помощь не осталось и следа. Клем — снова боевая, пусть и с деревянными помощниками. На вопрос, придёт ли она на день открытых дверей, Клем сказала, что хотела бы, но не сможет присутствовать на мероприятии. — В спортсмены меня точно уже не возьмут, а с художниками я могу посостязаться. Правда это не главное направление. Там ещё молчат. На мой вопрос, ответ так и остался неизвестным. Куда она пыталась пробиться на учёбу? — А тебе всё расскажи. Партизан недоделанный! Расстались мы на довольно странной ноте. Как только я собрался уходить она спросила: — Я много говорю во сне? Ответил, что нет. Мол, сплю крепко и даже не ощущаю, что засыпал. — Спасибо тебе, что ухаживаешь за мной. — На моём месте так каждый бы поступил, — говорю. — Ты особенный, а не каждый. Наконец, пришло утро. Многие после завтрака разошлись по аудиториям, а некоторых поставили у входа, чтобы быть гидами у групп. Наш класс полностью выгнали на свободное брождение по Интернату. Ходите и найдите себе человека, который даст вам профессию. А меня долго уговаривать не нужно. Быстро покажу своё умение директору какой-нибудь музыкалки и всё. Дальше в свободное плаванье. Ближе к десяти все зашевелились. Огромная компания под руководством Коула собралась у входа в главный корпус. Он поправил галстук. Мистер Граймс торопливо застегнул ширинку на штанах. Вилли и Тен неохотно встали смирно, как им и сказали. Я посмотрел на директора. Он весь изъёрзался. Постоянно облизывал губы и поправлял галстук. Становится так тихо, все так напряглись, что я пытаюсь не засмеяться, но даже выдавленный смешок, уже приводит в бешенство всю ждущую ораву. И вот открывается парадная дубовая дверь с медными вычищенными петлями. Распахивается сама по себе. Медленно, как в фильме ужасов, но вместо ужасных тварей лезут куда страшнее монстры. Родители, их чада и прочие взрослые из разных учебных заведений. Дышать в школе становится просто нечем. Чужаки на какой-никакой родной земле вызывают неприязнь. Да! Наш Интернат идёт в ногу со временем, но здешние обитатели здесь, что Кубриковские обезьяны, увидевшие монолит. Никогда не любил людей. Странно это слышать от человека, что развлекает толпу, а в свободное время играет для их просвещения. Но у моих слов есть обратная сторона медали. Я не люблю показуху для людей, которым я могу показывать свои нормальные стороны. Чем это лучше любой тюрьмы? Ты, по сути, показываешь, что изменился, можешь выполнять хорошую и полезную работу, а тебя берут вовсе не туда куда ты хочешь. Ведь перед зачислением твоего директора познакомили с твоим личным делом, чтобы знать наверняка, что от тебя можно ждать. Или сюда съезжаются все идиоты со штата, которым по приколу собирать коллекцию неудачников, извращенцев на почве интимной близости, несостоятельных особей, патологически зажатых и неспособных «раскрыться» ребят. Опять же взрослые — странный народ! Все эти экскурсии, игры и мастер-классы с ребятами-отличниками, что на лизании преподам собаку съели. Сначала вылизали, потом сожрали. Тошно становится. Эти задроты, эти онанисты, любящие всё скучное — они ведут за собой всех нас. И мы становимся рабами и без того скучнейшего образа жизни. Но ещё ужаснее, когда понимаешь, что за словом «творческая профессия» стоит не тот человека, который ассоциируется с искусством. Скорее, жертва инцеста между авангардом и постмодернизма. Внешне. Внутри всё ещё хуже. Видели бы младшие ребята, что из себя представляют эти директора. Смотришь на них, как на асфальтовую грязь. И понять не можешь, то ли творог рассыпали или просто блеванули. Но я отвлёкся. Как всегда. У меня нет особой цели за этот день. Единственное, что мне хочется, посмотреть на директора музыкального училища и уйти в комнату, досыпать остатки этого дня. — Нашёл для себя что-нибудь интересное? — спросил меня кто-то. Оборачиваюсь и… Да б….лин! Вижу Соффи. Всё также улыбается, сверкает своим не по годам хорошим вырезом и пожирает меня глазами. — Наш музыкант пришёл выбрать себе профессию по душе? — спросила ласково, но с явной издёвкой. — Что ты хочешь, Соффи? — Пришла посмотреть как дела у моего друга. Он ведь рвётся покорять мировые сцены своей музыкой. Я что не могу за тебя побеспокоится — и прижалась ко мне своим бюстом. — Можешь, но не стоит тратить свои нервы, — сказал я и хотел уйти, но её рука тут же перехватила мою. — Я до сих пор не знаю, какую профессию мне выбрать. Походи со мной, помоги мне, — попросила она, но я был настроен решительно. — Прости, Соффи. Мне нужно идти. Меня ждут. И нырнул в толпу, в надежде, что она потеряет меня из виду. Погони не было. Хоть это радует. Гуляя по интернату, наткнулся на список гостей, висевший как пригвоздённый бог к доске объявлений. Такой же утомлённый, вялый и приносящий себя в жертву наших хищных взглядов. Среди нужных мне фамилий зацепился за одну смешную — Сплендер. Он представлял школу арт-искусств. И в тот момент, у меня помелькнула мысль, что я могу помочь Клем. Так как спортсмен из неё сейчас никакой, то запасной фронт в виде художницы точно не помешает. Насилу я нашёл в толпе этого Сплендера, однако, удача мне улыбнулась. По нему сложно сказать являлся ли он директором арт-школы или нет. Человечек среднего роста, с головой в форме яйца, лысый и в тонких очках. Подойдя к нему чуть не засмеялся от того, что этот джентльмен доставал мне только до груди. — Здравствуйте, мистер Сплендер! — сказал я не своим голосом. Не знаю зачем я его изменил? Он вздрогнул, отчего его хомячиные щёки слегка подпрыгнули. Но увидев меня, улыбка сразу показалась на лице. Он также поздоровался со мной и пожал руку. Я ни в коем случае не кажусь агрессивным или угрожающим несмотря на то, что я выше его и чернее. А со своими дредами выгляжу вообще как нежелательный ребёнок Горгоны. — Вы хотели бы мне чем-то показать? — спросил он — Не я, — отвечаю ему. — Есть замечательный художник, он бы желал вас видеть. — Он способный? — Не был бы способным — художником бы не называл. — Почему же он сам не подойдёт? — Она не может. У неё с ногой проблемы. — Вот как… Голос у него мягкий, сочувственный. Кажется, что вот-вот у него появятся волосы, он немного подрастёт, опустит светлые гитлеровские усы и представится Джорджем Харви. — Я могу вас попросить пройти со мной, чтобы вы смогли посмотреть её работы. Она очень хочет попасть к вам. — Вот как…- повторил он, протирая стёкла. — Ну так ведите меня к этому гению. Он пошёл за мной по знакомым мне коридорам. Но теперь вся вереница поворотов казалась мне невиданными лабиринтами. Все изуродованные стены теперь разукрашены красками увешаны заляпанными зеркалами… Когда только успели? Фотографиями бывших выпусков. Хоть шагали мы быстро, — вообще летели -, но мне хотелось на минуту остановится и рассмотреть, где я нахожусь, кто эти люди. Только сегодня эта сказка действует, а завтра показуха пропадёт и сансарная суета задавит нас своим колесом. Ближе к женскому этажу коридоры стали более знакомыми. Видимо, не всё смогли убрать или просто не хотели тратить деньги на его уборку. Постучавшись, мы зашли во внутрь. Клем конечно передёрнуло, что какой-то незнакомый мужчина так просто гуляя по кампусу, зашёл вместе со мной. — Мисс Марш, я правильно понимаю? — спросил Сплендер. Она, находясь в такой же стадии удивления, просто кивнула. Директор представился и скрысил всё, что я ему рассказал о всех стремлениях Клем к искусству. — Это похвально, что даже не дееспособной вы тянетесь к творчеству. Без искусства жизнь нынче — тяжёлый процесс восприятия реальности. — Не думаю, что моё кроватное творчество вам понравится, — начала отнекиваться Клем, но я её опередил. — Мистер Сплендер гораздо глубже понимает меня в искусстве. Ему только в радость оценить твои работы. — Вы же не станете отрицать, — начал Сплендер, присаживаясь на кровать к Клем, — что у каждого есть право испытывать себя, рисковать и стремиться раскрыть свой истинный потенциал? Чем ваши работы отличаются от приклеенного банана на стену? Или вы не согласны с мыслью, что рисование — это действенный метод эмоциональной терапии? — Я даже не знаю, -начала снова смущаться Клем. — Попробуй. У тебя всё получится. Я протянул Сплендеру папку с рисунками Клем, а сам, чтобы не мешать им, вернулся обратно в гущу событий. Всё никак мне не хотел попадаться на глаза директор музыкального училища. Единственный человек, который бы увидел во мне стремление к высокому и взял воспитывать под своё крыло. Или всё-таки пойти по стопам Омара? Может нафиг все эти колледжи и здравствуй свободная жизнь? Хотя не. Что меня должно заставить бросить всё и пуститься в бега, зарабатывая игрой. Тем более накануне нашего концерта бросать начатое. Да никогда в жизни. Наконец, заметив вдалеке Митча, удивился тому, что всё-таки он к кому-то подошёл. Я протолкался сквозь толпу к ним. Спросить ничего не успел, как Митч сам вовлёк меня в этот разговор. — О! А вот и наша будущая звезда. Мистер Уоккен — это фронтмен нашей группы Луис. Луис — это мистер Уоккен, директор одного из классных заведений в Ричмонде. И там довольно неплохо. Такие как мы там нужны, — чувствовалось, что Митч недавно скурнул две трубки, но меня больше удивило, что преподаватель на это никак не реагирует. — Ты же говорил, что не собираешься никуда поступать, — говорю ему. — А он и не собирается, — ответил вместо него Уоккен. — Он скорее ваш пиарщик. Думает, что сможет меня поразить вашей идеей. — А что? — спросил Митч. — Идея неплохая же. — Кавер групп много. Пишите что-то своё или попросите кого-нибудь написать под ваш аккомпанемент хороший текст. Ребята здесь горазды это делать. — Позвольте, мистер Уоккен, — говорю ему. — Я вам покажу, что такое настоящая музыка. — Нет, спасибо, — сказал он, несколько нагло. — Я уже набрал список абитуриентов, мистер Сулейман. Мне больше музыканты не нужны. — Как это больше не нужны музыканты? — вспылил Митч, но я его тут же осадил. — Вы больно резки в своих высказ… — Потому что я знаю, что говорю. Знаю, кого воспитывает этот интернат и знаю вас, мистер Сулейман. Поверьте мне, таких как вы может приютить любой колледж, но мне нужны чистые таланты, которые смогут продолжить великое наследие любого витка искусства. — Может, вы послушайте. Ведь на словах одно, а в деле человек всяко лучше раскрывается. Нашу беседу прервал резкий звук мегафона. Всех участников приглашали в столовую, к фуршету. Уоккен не стал с нами более разговаривать и пошёл туда, куда велел ему железный голос. — Ну и мудак. Зря ему самокрутку отдал, — сказал Митч. А у меня мир рухнул. Отчасти, я сам виноват, что мямлил перед ним. Мог бы и резкого парня включить, но мне кажется, сейчас не лучшее время показывать свою дерзость. Меня смутило, что этот человек меня знает. По фамилии. Неужели он знаком с отцом? Или Коул заранее с нима поговорил обо мне. Откуда такая уверенность, что моя фамилия лишняя в мире музыки, а сам я как человек-говно. Странно всё это. Не слышал уже криков, гомонов. Пришёл в комнату и бухнулся спать. Глаза я хоть и закрыл, но не даже не спал. Просто лежал, надеясь, что мои позоры вместе со мной скоро выветряться из памяти людей. Лежал долго. Вставать желания не было, пока в голове не щёлкнуло. А что у Клем? Пулей полетев на женский этаж, я зашёл к Клем, но Сплендера там не было. Она также лежала на кровати, в окружении своих работ и что-то читала. — Что он сказал? — спросил её, даже не поприветствовав. — Ему понравилось, но он меня не взял. — Как? Почему? — Набор слишком большой. Он меня записал, но сказал на большее не надеется. Я подошёл к ней, присел и стал нежно гладить её больную ногу. Она не шипела, а спокойно сидела, словно её вообще не чувствовала. — Как думаешь, Коул специально подговаривает их, чтобы мы пошли не по творческому пути . — Тебе это так важно? — Да нет. Просто странно. — А что? Тебя тоже не взяли, — сказала она, взяв мою руку. — Да не меня. Митча. За него обидно. Он так классно играет на гитаре. — Я думаю, он и сам этого не хотел. Просто за компанию со всеми туда пошёл. Какое-то время мы сидели молча. Я гладил её ногу и охранял её покой от вредных мыслей. Нынче в воздухе их намного больше, чем бактерий. — Зато от Сары пришёл ответ по моему первому универу. — И что же там? — Меня согласились взять! — Поздравляю! — ликовал я и обнял её. Она без сопротивления и какого-то чувства стыда тоже меня обняла. Причём даже крепче, чем я. — А на кого? — На продюсерский факультет. — Ух ты! — ответ меня, конечно, удивил. — А где такой? В каком-нибудь театральном. — Да нет. В музыкальном коллежде. Видел такого полу хиппи, полу байкера. У него ещё фамилия как у актёра, как его. А, точно — Уоккен. Он директор в этой школе. Он согласился принять меня. Будем учиться вместе. Ты дальше писать музыку, а я развивать её. (Обращение к всевышним, если вы есть) ВЫ ЧЁ ИЗДЕВАЕТЕСЬ?!