Часть 1

      Дом, где дети не признают жизни за его стенами, прячет много секретов. Он переполнен неясностью и запретами. Большинство из них манят хрупкие души, подпускают поближе, заставляя приблизить носы вплотную, чтобы затем «Щелк!» и навсегда захлопнуть замочек на цепи. Их уже не отпустит.       Это единственная привязь, которую Волк готов терпеть. Единственное, чему готов остаться верен. Но внутри этой системы он собирается выбиться наверх. Эта цель, эта идея заменяет ему в какой-то момент воздух, позволяя жить вопреки всему. И, словно в наказание, его прячут за мягкие стены Могильника, чтобы внутри замкнутого контура Дома закопать еще глубже в больничное крыло.       Там, внутри, тени на белых стенах как грязь на простыне. Только их не смыть: они ползают, как бессмертные сороконожки, извиваясь под светом мутных плафонов. Ненависть Волка к теням может сравниться разве что с ненавистью к стенам. Они окружают его раз за разом, будто Могильник живой и слышит его бег, его сбивчивое дыхание.       «Выпустите, отпустите, дайте жить».       Волк касается стены ладонью, и к ней тянутся голодные и жадные тени, стремясь вцепиться в загривок и отхватить от него кусок, чтобы кровь брызнула на стены и впиталась в их живые пятна цвета базальта.       Пауки в белых халатах все твердят про его спину, несчастный позвоночник, который скрипит с болью и слабостью, но им невдомек, что тени кусают больнее. И эти укусы лечить бесполезно. Страх загоняет под одеяло, но там ведь темнее. Остается только выйти на свет и скалиться. Рычать, пока не сорвет горло, отгоняя их от себя. Отрастить поверх шерсти броню, а на ладонях такие когти, чтобы на стенах оставались борозды. Пауки качают головами и накачивают Волка седативными. Сознание размякает, и его вот-вот утопит как котенка.       Как бы не так. Волк рычит даже во сне. Мечется по койке, не давая теням себя душить. И они как будто стараются все меньше, отшатываясь, когда он опирается на стену. Они щелкают пастями, но Волк ухмыляется и прижимает их за горло к гладкой белой поверхности.       «Поймал».       Глаза Волка горят хищным желтым огнем, а лампа под потолком — чистым белым, как алмаз после огранки, пока он порабощает своих маленьких темных друзей, заставляя отступить в углы, зажаться там и не высовываться. Пауки не чувствуют перемен, а власть поменялась. Их пациент, обезличенный, пустой для них, больше не примет ни одной дурацкой таблетки.       Раз, два, три, четыре, пять, кто не спрятался, Волк не виноват.       Тени брызгают во все стороны, стремясь добраться до двери, но волки ведь быстрее. Щелк. Самые медленные и глупые съедены.       Лампа начинает раздражать. Он щурится, по-звериному морща нос. Запертый в Могильнике, где слишком много белого режет глаз и никто понятия не имеет о том, что такое свобода. Даже запертые с ним тени. Те из них, что еще живы и трепещут под волчьей лапой. Боятся. Волк скалится: приятно.       Он ждет, пока Пауки ослабляют бдительность, и заставляет тени отпереть дверь. Они слушаются, проникая в замочную скважину, и, недолго копашась там, обеспечивают ему свободу.       Раз, два, три, четыре, пять, Волк идет искать.       И как так, что на охоте он находит друга? Не такого, как его мерзкие друзья на стенах, а настоящего, доброго, смотрящего на него широко открытыми глазами. Такого, с которым хочется поделиться кровью и назвать братом, чтобы ни одна тень косо не взглянула в его сторону. А под кроватью его нового друга сидит свое чудовище. Волку это сразу не нравится, он предпочитает быть поверенным в тайнах мистической стороны Дома, поэтому ухмыляется и спрашивает своего нового друга:       — Я спрячусь у тебя под кроватью от Пауков?       Он разрешает.       Волк заглядывает под кровать, скалится, и тени шугаются в стороны. Кузнечик, этот забавный мальчишка, ничего не замечает, с любопытством проверяя, действительно ли Волка не видно. А Волк в это время хрустит подкроватным монстром Кузнечика. Склизко, но питательно.       Благодаря Кузнечику, Волк выбирается из Могильника, перетерпев всего несколько мерзких процедур, и ему открывается новое пространство. Дом в своем многообразии лиц и уголков, полный звуков и запахов, поражает и оглушает, ведь они с Волком не виделись так давно. Кажется, целую вечность. И теперь он может собрать свою стаю.       Они с Кузнечиком растут вместе. Но позади лучшего друга вечно маячит тень Слепого, его первого друга, в котором Волк видит явную, но неясную угрозу. Не только за первенство в их маленькой стае, но и за внимание Кузнечика, который, когда они становятся старше, получает имя Сфинкс. Забавно, что из их тройки он меняется сильнее их обоих, Волка и Слепого. Их общий друг, рядом с которым каждый хочет стоять в одиночестве. Но Волк не кидается на Слепого, не скалится, потому что тени боятся этого молчаливого парня. А теням Волк за столько лет привык доверять.       В стенах Дома проходят годы, когда в Четвертую, как стала называться их стая среди других групп, попадает еще один подросток. Едва он ступает на порог, Волк ощущает, как зашевелились дремлющие тени. Они колыхаются, облизываются и замирают, притаившись. Интересно. Сфинкс тоже что-то чувствует: смотрит на паренька пронзительным кошачьим взглядом. Слепой же никак не реагирует на появление новичка, но Волк уверен, что его вечный соперник уже расколол беднягу. Волк ухмыляется. Сфинкс слишком добрый, чтобы не пустить к ним это чудо. Поставит ему какое-нибудь невыполнимое условие и с радостью примет. И все согласятся. А пока они не гомонят: ждут решения их трио.       Волк, который никогда не пробовал тени на вкус, тогда, в детстве, может, и не распознал бы в незаметном парне настолько пронзительный свет. Но нынешний нюх Волка не подводит: Македонский может прятать взгляд и голос, но то, как шугаются от него тени, не скрыть. Для них его свет — сигнальный, они чуют и готовятся к атаке. Кто-то, подобный Македонскому, мог помочь Волку давным-давно, когда он скулил от страха темноты. Теперь же Македонский ему как кость в горле. Всегда услужливый и незаметный, он словно стяжает себе искупление за что-то. И Волк готов поспорить, что не за разбитую тарелку.       Тени шепчут в уши Волку, что его надо убрать. Одним ударом перешибить сразу два хребта: Македонскому и Слепому, конкуренту в стае.       — Ты в порядке? — спрашивает Волка Сфинкс, когда улыбка превращается в оскал. Волк слишком долго сверлит взглядом Македонского, а тот по обыкновению прячет глаза и жмется к стенам. Но бесполезно тому, кто сам будто свет, жаться в тени. Они не спрячут, а, напротив, первые очертят контуры раскинутых за спиной крыльев. Те пытаются оградить хозяина, оседая на плечах, но для теней это не преграда.       — Да, еще бы, — медленно проговаривает Волк. — Послушай, какой аккорд.       «Послушай, Македонский, гитарный бой, который сопроводит тебя в темноту».       Волк располагает к себе, и этим они отличаются со Слепым. В том все ощущают силу, но к нему не тянутся, рядом с ним не оживают, не поднимается дух и настрой. Так что Волк считает легко выполнимым разговорить Македонского и просто заставить делать то, что нужно. Собственное отражение сверкает белой улыбкой и желтым огнем глаз. Волк может быть очаровательным и сможет стать опасным.       Оказаться с Македонским в одной Клетке — просто до смешного. Волк не ощущает себя одиноким в изоляторе: с ним рядом копошатся верные тени. А вот Македонскому должно быть одиноко, и очень. Волк не дурак: он чует, как маленькому ангелу тяжело здесь, на холодной земле. И он был рядом, чтобы протянуть руку помощи, как друг. Тянет осклабиться, но он держится.       «Доверься мне».       «Не обращай внимания на тени на мягких стенах».       «Забудь о том, как они жрут твой свет, причмокивая».       «Расскажи мне о всех своих способностях творить чудеса, и я пойму, насколько ты полезен».       В этой духоте и тесноте Македонский так хочет с кем-то поделиться своим бременем. В этом их отличие: Волка не жжет изнутри признание, не терзает сверхъестественная мука. Так что Волк плотоядно скалится на откровения ангела и заявляет:       — Теперь ты сделаешь то, что я хочу.       Глаза Македонского блестят слезами, и он кидается Волку в ноги, обнимая колени. Тени срываются с цепи и, капая слюнями на пол, вцепляются в лопатки Македонского, будто чуя под ними ростки белоснежных крыльев.       — Слушай очень внимательно, — вкрадчиво шепчет Волк на ухо Македонскому. Чуткий нос улавливает запах печенья и крови, засохшей у парня на обгрызенных пальцах, которыми он теперь вцепился в Волка. — Ты заставишь Слепого уйти из Дома в Наружность. Уйти и не вернуться.       Светлые глаза наполняются таким ужасом, что Волку становится почти жаль.       — Чего ты так переживаешь? Это не убийство, а я не маньяк.       Они с Македонским оба знают, что это хуже убийства. Слепой связан с тенями Дома, как и Волк, ему нечего делать в Наружности.       Им обоим там никогда не будут рады.       Македонский плачет, и Волк на миг задумывается, что, возможно, не стоило его вмешивать в их личную войну. Но задвигает эту мысль в самый дальний угол. Он не знает, насколько силен Слепой, но помнит, как жмутся по углам от него тени. А лучшее оружие против теней — свет. Пусть даже и такой жалкий.       — Послушай, дружище, гораздо лучше, что тебя использую только я, верно? — ласково треплет он Македонского по волосам. — Подумай, что будет, если каждая крыса в Доме узнает о чудесах, которые ты можешь им сотворить. — Волк снова наклоняется и тихо рычит: — Они разорвут тебя на кусочки.       Македонского трясет, и Волк надеется, что не перегнул. Если парень сломается, пользы из него уже не извлечешь.       — Тш-ш, — он сверкает глазами на тени, облепившие спину Македонского, и те нехотя отступают. — Все не так уж плохо.       Македонский отползает от него в дальний угол Клетки, тупо глядя в пустоту, а затем скукоживается и обнимает колени дрожащими руками. Волк видит искусанные тенями крылья за его спиной. Они едва заметным светом укрывают его, но Волку хорошо видны бледные прорехи между перьев.       «Молодцы, мои хорошие», — мысленно хвалит он питомцев, и те урчат у его ног.       Волк оставляет Македонского в покое на несколько дней. Физически. Но тем временем из каждого темного угла на парня скалятся тени и горят желтые глаза, так похожие на глаза Волка.       О, он прекрасно научился делать жизнь невыносимой. Македонского ни на секунду не оставляет ощущение присутствия Волка. Руки, до кончиков пальцев прикрытые длинными рукавами, дрожат так сильно, что уже не могут держать кружки и другую ерунду. Македонского редко замечают, но когда замечают, он дергается и вжимает голову в плечи. А Волк ухмыляется, пряча глаза за седой челкой и спокойно перебирая струны гитары.       — Развлекаешься? — спрашивает его Слепой, незаметно оказываясь рядом. Волк стирает ухмылочку с лица, несмотря на то что Слепой заметить ее никак не может. Располагающе улыбается, краем глаза следя за Сфинксом, который косится на них настороженно.       — Вроде того. Выучил пару новых аккордов. Показать?       Слепой молчит, а белесые глаза, в которых будто застряли крошки дробленого льда, смотрят Волку в душу. Тот никак не может привыкнуть смотреть Слепому не в глаза, а на руки, и продолжает сверлить взглядом его лицо. Бесперспективное занятие.       Тени принюхиваются, но не спешат бросаться. В отличие от Македонского, Слепой им не нравится. Укусить его их толкает не голод, а страх. Но Волк не торопится. Скоро Македонский сломается, и Слепой покинет Дом.       Слепой отходит так же тихо, так ничего и не ответив. Но что-то в комнате неуловимо меняется. Волоски на руках и затылке становятся дыбом. Тени вроде бы сгущаются, но Волк ощущает, что не всех из них контролирует он. Македонский вдруг вскидывает голову на другом конце комнаты, и Волк встречается с ним взглядом.       Интересно.       Ангелы ведь не безвинные существа. Вдруг Македонский на самом деле оружие господне, не знающее ни сочувствия, ни жалости? Волк скалится. Он или использует это, или избавится от пятна света раньше, чем тот успеет сверкнуть слишком ярко.       Время идет, тени облизываются, Слепой никуда не исчезает, Македонский становится все бледнее. А Волка начинает беспокоить спина. Но не как обычно: болью и слабостью. Вместо этого он ощущает взгляд. Не змеиный и пустой — Слепого, и даже не затравленный — Македонского. И даже не теней из углов и со стен. Ему в спину пялится как будто потолок, что кажется абсолютно глупым. Невозможно, что Дом вдруг обрел глаза исключительно для того, чтобы обратить свой взгляд на Волка.       Звериное чутье подсказывает: он на краю, — и шаг в неверную сторону станет для Волка последним. «Неужели ты боишься Слепого больше, — мысленно спрашивал Волк у Македонского, следя за ним исподтишка, — чем теней по углам?» Но Македонский не ощущает страха перед их Вожаком, зато, видимо, не желает делать что-то против своей воли и человеческой жизни. Или, может, не хочет обращаться к своему свету? Что ж, тогда Волку он будет не нужен.       Волк распахивает глаза ночью от ощущения, что его трясут изо всех сил липкие руки. Страх теней прошивает все его существо. У кровати, будто призрак, стоит Македонский, и в темноте Волку видно, как занесены ободранные крылья для удара. От такого воплощения света ему тут же разорвет сердце, которое давным-давно сроднилось с тенями. Волк хищно щурится, не двигаясь на постели, встречаясь взглядом со своей самой лакомой жертвой и самым справедливым палачом.       И Македонский опускает глаза. По его щекам катятся слезы. Нет, этот парень никакой не судья, никакое не оружие. Он просто хрупкий подросток, который зря попался Волку на глаза.       — Фас, — хрипло рычит он, и тени кидаются на Македонского, вцепляясь сразу в горло, в крылья и запястья. Наверное, у него все же оставался шанс прикончить Волка одним намерением, но зашуганный, робкий ангел просто не наскреб решительности в свои последние секунды.       Македонский исчезает без крика, тихо, как и все, что он делал. Волк даже не приподнимается, чтобы увидеть тело, которое обгладывают тени. Наутро от него все равно ничего не останется. Маленького ангела уволокут в самые дальние углы Дома, там, где не бывал даже Слепой.       Сердце Волка бьется оглушительно, на всю спальню. У его состайников чуткие уши, особенно у любимого Вожака с обостренными чувствами заместо зрения. Волк дышит спокойно и мерно, про себя считая на вдох-выдох. Закрывает глаза. Сегодняшней ночью можно спать спокойно, а там… Засыпая, Волк скалится. Слепой безошибочно поймет, куда делся их ангел, и с этого момента начнется обратный отсчет. Но раньше, чем они столкнутся, Волк пойдет ва-банк, и в одном из коридоров Дома, бесконечных и пустых, на Слепого бросятся тени.       Тогда в Четвертой, а вскоре и во всем Доме, останется только один Вожак.